Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Я люблю слёзы на твоём лице, Но не люблю, не люблю самого себя. Сердце разбито, душа изранена, А ты смотришь на меня с кляпом во рту. Knebel

Днём, чуть позже окончания завтрака, фешенебельный отель в центре города пустел. Постояльцы отправлялись на прогулку, но тишина в безмолвных помещениях держалась недолго. Как только приглушённые ковровой дорожкой шаги в коридорах и на лестницах затихали, из всех углов начинали просачиваться уборщики и горничные. Быстрые и бесшумные, они принимались за свои обязанности и стремились справиться с работой скорее, чтобы не раздражать своим видом постояльцев, избалованных красотой города и отеля. В этот тихий час в конце коридора появилась высокая горничная, не по-женски широкая в плечах, и направилась к одному из опустевших номеров с пачкой выглаженного белья. Эта горничная, Тильда, не стала уборщицей благодаря странной ошибке кадровика — настолько её мускулы располагали к тасканию тяжестей, а массивные, как булыжники, руки, к возне с мокрыми тряпками и шваброй. Милое чёрное платье с белым фартуком нелепо смотрелось на её грузной фигуре, но это не мешало Тильде вышагивать с таким достоинством, будто она была одной из тех дам, что поселились здесь. Лицом она нисколько не походила на разряженных созданий с причудливо раскрашенными мордочками и шёлковыми волосами. Наоборот, во всём облике горничной сквозила грубая сила, отчего у каждого, кто видел её могучую фигуру, несообразно обтянутую форменным платьем, возникало странное чувство, похожее на смущение. Но сама Тильда никого не смущалась и для своего положения отличалась поразительной самоуверенностью, что не мешало ей держаться скромно и достойно. Однако Тильда умело скрывала свою ненависть к нарядным постоялицам. И пока на красивом грубоватом лице Тильды играла вежливая улыбка, в душе её роились мысли, как хорошо было бы запереть этих дамочек в подвале гостиницы, в прачечной. А ещё лучше — закрыть каждую в стиральной машине и нажать кнопку пуска. Она мучительно переживала то, что заняла в жизни последнее место, когда была рождена для первого. Но не знала, как преодолеть пропасть между каждодневной уборкой номеров и той роскошью, которая окружала богатых и беззаботных постоялиц отеля. Заходя в номер, Тильда надеялась быстро управиться с работой и приняться за уборку следующего, но замерла на пороге, увидев, какое платье беспечная гостья оставила лежать на разворошенной кровати. Безалаберность дам всегда удивляла Тильду, но платья ещё никто не оставлял. Оправившись, она отложила бельё и подошла к кровати крадучись, как кошатник подходит к собаке. Платье было прекрасно — во всяком случае, Тильда такого фасона никогда ещё не видела. Без рукавов, с высоким воротником и короткой юбкой в виде фестонов, оно было сшито из сверкающей золотой ткани с пикантными чёрными вставками на боках, должными скрадывать недостатки фигуры, ведь казалось рассчитанным на такую же крупную девушку, как Тильда. Рядом, небрежно брошенная, сдувшимся облачком лежала кофточка как будто из малинового закатного луча. По красной органзе вился причудливый узор из темно-алых пайеток. Задержав дыхание от восхищения, Тильда почувствовала, как опасно колотится её сердце. Это демон на плече спешно шептал Тильде в ухо, что платье и кофточку срочно нужно примерить. И не только примерить, а надеть ещё и валявшиеся в углу босоножки на платформе и в таком виде заявиться в танцевальный зал отеля, где сейчас никого не было. Мысль эта была страшна и соблазнительна, а перед соблазнами Тильда никогда не могла устоять. Для успокоения оглядев номер на предмет неусыпных взглядов камер, Тильда подмигнула платью и развязала фартук. Белый фартук, как пёрышко, легко упал к её ногам. Тильда неуверенно переступила ногами в скромных туфлях и подхватила платье. Оно село так легко, как будто было сшито специально для Тильды — нигде не морщило, не жало, и чёрные бархатные вставки пришлись именно туда, где нужно. Тильда боялась смотреть в зеркало, но то, что она могла разглядеть, не видя себя со стороны, понравилось ей. Она решительно вытащила заколку из скромной причёски, распустив короткие волосы, и подцепила кофточку. Пайетки царапнули ладонь, но Тильда блаженно прикрыла глаза, почувствовав воздушное прикосновение прозрачной ткани к плечам. Теперь она без труда могла дать фору всем этим дамочкам. Пусть даже без макияжа и без украшений. Босоножки оказались немного тесны, но, пройдясь по номеру, Тильда решила, что в таком шикарном наряде никто не спутает её с горничной. Поразительно, как одежда меняет человека — женщина, только что носившая костюм и статус горничной, в новом платье чувствовала себя настоящей дамой. "Дама", с непривычки пошатываясь на высоких каблуках, спрятала старую одежду под кроватью и, исполненная невозмутимости, вышла в пустой коридор. Синяя ковровая дорожка заглушила тяжёлые неуверенные шаги, и до танцевального зала Тильда добралась незамеченной. Никто не попался ей на глаза и не преградил дорогу — отель как будто бы вымер. Однако в танцевальном зале кипела жизнь. Ещё не увидев его, Тильда услышала лихорадочный пульс тяжёлой музыки, а когда подошла чуть ближе, с удивлением наткнулась на скачущие по стене разноцветные блики — это свет софитов вырвался через щёлку под дверью зала для танцев и вовсю плясал на светлой стене. Но в самом зале никто не танцевал, пусть даже громкая музыка так и подмывала пуститься в пляс, а зал был полон людей. Только один человек, стоя на длинном возвышении сцены посреди зала, нелепо двигался, изображая танец. Едва не ослепнув от мигающих всполохов, Тильда узнала в скачущей по сцене фигурке сестру по грязной работе — мелкую и худую уборщицу Петтеру, которая тоже решила примерить наряд одной из постоялиц. На ней было полосатое платье в облипку, выгодно подчеркивавшее тонкую талию и мягко очерченные бёдра. Тёмные волосы, обычно собранные в тяжёлый узел на затылке, были распущены и распутно взъерошены. Заметив новую фигуру, Петтера, пританцовывая, подошла к застывшей у края сцены Тильде. Повинуясь взгляду озорных глаз Петтеры, которые яростно подмигивали за золотыми стёклами очков, Тильда уверенно поднялась на сцену, где раньше никогда не была, и оглянулась, пока Петтера у неё за спиной что-то наигрывала на синтезаторе. Все дамы, каких Тильда считала ушедшими на прогулку, пока отель убирают, собрались здесь. Но в каком они были виде! Связанные по рукам и ногам, они в два чинных ряда сидели по обе стороны сцены и синхронно покачивали головами под ритмичную музыку, совсем не стесняясь того, что были в одном белье. Словно горчичные и уборщицы украли у них всю одежду и силой загнали сюда. Но почему они здесь оказались, Тильду уже не заботило. Увидев их связанными и поверженными, она воспряла, и, повиливая бёдрами в такт музыке, запела издевательским тоном первое, что пришло на ум: — Все с завистью смотрят на меня, Ведь я возглавляю список. Наконец-то я на вершине. Я излучаю успех. Петтера согласно кивала, хвостиком увиваясь за ней. Девушки в чёрном белье согласно отбивали ритм, и их лица в гипсовых масках раскачивались в полутьме зала, как привидения. Стоило им притопнуть одинаково маленькими ножками в туфлях на каблуках, цепи на стройных лодыжках громыхали, подкрепляя слова Тильды: — Я в центре внимания! — Ликовала она, ехидно показывая зрительницам язык. — Весь мир будет меня восхвалять! Большой успех ещё только впереди. Когда я пою, я попадаю в каждую ноту, При этом текст абсолютно не важен. Прислонившись к плечу поглощённой в музыку Петтеры, Тильда окинула зал торжествующим взглядом и поняла, от чего маски на лицах дам казались ей такими странными. В гипсовых слепках, полностью закрывавших лица, она узнала себя и Петтеру — с закрытыми глазами и сомкнутыми губами, как будто эти маски были сделаны с них после смерти. Но Тильда их не боялась, а пела громко и с таким смелым видом, как будто провела на сцене всю жизнь. И краем глаза посматривала на Петтеру, которая в нарядном платье выглядела совсем незнакомой. Она оказалась храбрее Тильды, ведь стащила ещё и косметику. Ресницы бывшей уборщицы были подкручены, а углы глаз вытянуты к вискам чёрной тушью. Стараясь не смотреть на Петтеру слишком внимательно, Тильда скользнула взглядом вниз, надеясь рассмотреть в новом облике подруги что-нибудь ещё. И не обманулась. Стройные ноги в полупрозрачных чулках были обуты в красные лакированные сапоги на высоких острых каблуках — от их вида Тильде даже стало неуютно. Но Петтера вышагивала в этой изуверской обуви на удивление грациозно, и узкая юбка длинного платья нисколько не стесняла её. В отличие от Тильды, которая держалась чуть неуверенно. Но слова песни переполняло неприкрытое бахвальство: — Мои песни — самые лучшие. Я раздаю гостям автографы. У Бога уже есть любимчик, И все ангелы — мои. Я — номер один, да! Либо всё, либо ничего! Номер один! Петтера согласно кивала, перебирая клавиши синтезатора. По стенам и потолку скакали пятна света, и белые маски зрителей становились то лиловыми, то зелёными, то жёлтыми и голубыми. Тильда победно закричала, воздымая руки к потолку, смотревшего на певицу множеством лампочек. Свет ослепил её, и женщина, только что ликовавшая, не поняла, как вдруг очутилась в совсем другом месте — тёмном и холодном. Что это за пугающее помещение, чьи углы растворились во мраке? Что так противно пикает над самым ухом с настойчивостью часов? Чувствуя подступающую панику, холодной жабой давившей на сердце, Тильда мотнула головой, пытаясь оглянуться. И с ужасом поняла, что у неё больше нет рук и ног. Кто-то искалечил её и бросил сюда, в этот холодный подвал. А куда тогда делась Петтера? Не увидев ничего, Тильда растерянно метнула вперёд полный испуга взгляд, и вид Петтеры перекрыл ей дыхание. Она, в костюме горничной, но со всё ещё растрёпанной головой, злыми глазами холодно глядела на Тильду, покручивая в пальцах шприц, где перекатывалась мутная жидкость. — За что? — Сдавленно спросила Тильда, ощущая, как голос, мгновение назад громкий и сильный, отказывается ей повиноваться. — За то, что ты заперла их всех в прачечной и надела чужую маску. — Сквозь зубы процедила Петтера, примериваясь, в какое место на натянутой беззащитной шее лучше воткнуть шприц. — Но я же ничего этого не делала! — Попыталась возразить Тильда, но голос её отныне звучал тихо и невнятно, как писк комара. Петтера не дала Тильде договорить — в следующую секунду женщина ощутила, как холодная ладонь зажимает ей рот, а в шею впивается игла шприца — тонко, почти безболезненно. От рук Петтеры пахло мокрыми тряпками. Дышать становилось всё труднее, и Тильда задёргала головой, стараясь вырваться и проснуться. — Просыпайся! Хватит спать! — Сквозь вакуум сна донёсся до Тильды резкий голос Петтеры. Но женщина и не думала раскрывать глаз до тех пор, пока Петтера не перешла на немецкий: — Вставай! Противное звучание фальшиво пропетой строчки из "Steh auf" заставило Тильду приоткрыть глаза и с исполненным страдания видом посмотреть на резко замолчавшую Петтеру. Тильда чувствовала себя преступником, которого приговорили к колесованию — после сна ощущение было такое, как будто по ней проехала груженная камнями телега. — Что случилось? — Глухо спросила Тильда, оглядывая помещение отсутствующим взглядом пустых глаз. Словно через камеру-обскур, она увидела собственные ноги в сетчатых чулках, смятое покрывало на широкой кровати в гостиничном номере, тюлевые занавеси на окне справа и взбудораженное лицо растрёпанной Петтеры слева. Та похлопала глазами и, вскочив с кровати, принялась натягивать брюки. — А то, что пока ты дрыхла, на нас чуть дело не завели! — Истерично выдала Петтера, пытаясь одной ногой попасть в брючину, а другой в туфлю, и прыгала по комнате, как большое нелепое насекомое. Тильда внутренне рассмеялась, глядя на неё, и спросила совсем беспечно: — А за что? — За клип! — Возмущённо взвизгнула Петтера, отпихивая ногой красную кофточку. — За сотню девушек в чёрном белье и то, что ты тут творила! — Я вставила в клип кусочек лесбийской оргии и взбудоражила этим общественность, — медленно произнесла Тильда, пытаясь осмыслить происходящее. Сознание понемногу возвращалось к ней, но поведение Петтеры оставалось непонятным. — А почему ты так кипятишься? — Почему? — Злобно выкрикнула Петтера, заводясь уже от невозмутимого вида Тильды. — А не надо было меня заставлять в этом сниматься, пусть и на несколько секунд! Это позор! Я не собираюсь больше использовать чьи-то задницы в качестве подставки для синтезатора! И я, — она захлебнулась воздухом, с вызовом взглянув на недоумевающую Тильду, — не хочу больше сотрудничать с тобой, если твоя фантазия не способна выдать более достойного сюжета, чем порнуха в отеле. Ты вообще какая-то озабоченная! Никогда не думала, что в твоём возрасте надо ставить на первое место другие вещи? — Ввернула она дерзкую шпильку, и, как была расхристанная не хуже смерча, так и вырвалась в коридор, оглушительно треснув захлопнутой дверью. Так уходят те, кто обрывает отношения навсегда. Тильда не первый раз в жизни слышала, как захлопывается дверь за любимым человеком, но сердце её сжалось от того, что Петтера действительно могла не вернуться. Ведь они так и не стали достаточно близки — шведка упорно считала Тильду коллегой, но не кем-то больше. И вот, её терпение лопнуло. Петтера не Кристина, не будет сохранять отношения, которые её тяготят. Она просто уйдёт. Но Тильда, привыкшая к привязанности окружающих, не могла это осмыслить. Грубость Петтеры всегда выбивала её из колеи, и теперь Тильда села на кровати, тупо глядя вперёд. Возвращать Петтеру не было смысла. Надо было вернуться самой. Но к кому? Ответ пришёл сразу, и Тильда ни разу не сомневалась, что, вернувшись в Берлин, поедет именно к Ней, чтобы преклонить голову у всё ещё любимых колен и рассказать, что было между ними с Петтерой на самом деле. Со шведкой они больше не могли находиться вместе, и бессмысленным казалось искать её в этом чужом городе и возвращать. Но Тильда поняла это лишь сейчас, когда от неё в страхе убежали все, боясь представить, что ещё она может натворить. «А ведь Петтера когда-то любила меня именно за это. За безбашенную фантазию», — подытожила Тильда с горькой улыбкой. И, потерянно оглянувшись в пустом гостиничном номере, где снимали клип, подняла с кровати красную кофточку и подумала: «Пусть она будет свидетелем моей глупости». Свидетелей глупости Тильды оказалось здесь слишком много — все вещи словно кричали, напоминая о Петтере, но Тильда стойко переоделась в скромный костюм, который всегда помогал ей сохранить инкогнито на прогулках в городе. Кофта с надвинутым на глаза капюшоном и большими карманами, солнечные очки — так одеваются люди, которые хотят оставаться неузнанными и незамеченными. Чувствуя себя как в плаще-невидимке, Тильда покинула студию и вызвала такси, чтобы ехать в аэропорт. Она всеми силами старалась не думать о взбалмошной Петтере, хотя память услужливо подкидывала расстроенной женщине моменты, когда между ними мелькали искры взаимной симпатии и любовного доверия. «Но тот, кто любил бы глубоко и сильно, не стал бы упрекать меня за подобное проявление фантазии. И тем более убегать вот так, поджав хвост со страху. Почти как Кристина, когда бросила меня в Стокгольме рядом с ней...» — Поняла Тильда, пока, сидя в холле гостиницы, ожидала такси. Однако вернуться она хотела именно к Кристине. Потому что людей ближе и роднее у Тильды больше не было. Машина со сговорчивым водителем так быстро ехала по смутно знакомым улицам, что, страшась не успеть, Тильда сделала то, к чему не могла подобраться все эти пять лет. Она позвонила Кристине. Слушая томительные гудки, которые тактично пытались намекнуть на нежелание Кристины брать трубку, Тильда крепче прижимала телефон к уху, надеясь быть услышанной. И вот, гудки прервались. Тильда, взволнованная и решительная, прильнула к трубке, готовая слушать. — Алло? — Раздался с другого конца бесчувственный голос, где едва слышалось памятное сердцу дребезжание. Такими равнодушными, раздраженными голосами говорят с операторами из колл-центров и нелюбимыми родственниками. Но Тильда не растерялась. Нужные слова у неё были давно приготовлены. — Можно, я приеду сразу к тебе, как вернусь? — Набрав воздуха, на вдохе спросила она, и, выдохнув, почувствовала, как вся решительность пузырьками вытекает из лёгких, а все сомнения и страхи копятся на их дне тяжёлой пылью. Некоторое время Кристина тяжело дышала в трубку, словно не ожидала услышать такое смелое заявление. «А что, если она до сих пор меня ненавидит?» — Испугалась Тильда перед лицом невыносимо долгого молчания. — Можно, — немного растерянно ответила Кристина, не зная, что Тильда на другом конце потеряла дар речи от радости. И прибавила, задумчиво постукивая ногтем по чему-то твёрдому: — А что случилось? Тильда бы очень хотела рассказать, чего ей пришлось настрадаться, но говорить обо всём сразу за один телефонный разговор было глупо, бесполезно да и просто невозможно. Пришлось ответить с нарочитой интригой в голосе: — Расскажу, как приеду. Я позвонила, когда протрезвела. Как ты и просила. Для исповедей во все времена всегда имелось своё место и своё время. А такси совсем не годилось для исповедальни. — Ладно, — покорным эхом отозвалась Кристина. — Буду ждать тебя. В её голосе больше не осталось ненависти — наоборот, судя по голосу, Кристина терзалась любопытством. «Наверное, она будет рада, если узнает, что мы с Петтерой расстались, — усмехнулась Тильда, но тут же помрачнела и задумалась, почему шведка демонстративно ушла от неё. «Мы ведь давно договорились о том, что устроим тур, ещё раз съездим в Санкт-Петербург, но уже с концертом, а когда-нибудь в будущем запишем следующий альбом, если у меня окончательно не пропадёт голос. Он и сейчас-то не тот, что прежде», — Тильда кашлянула, ласково проводя по драгоценному горлу. «Но всё-таки, что между нами такое случилось? Может быть, Петтера меня вовсе не любит, а наши отношения были построены на интересе к фетишам и прочим извращениям?» — Задумалась Тильда, осознавая, что это не вопрос, а утверждение. Да, Петтера оказалась слишком ветрена, несерьезна, поверхностна. Она быстро склонила Тильду к измене и так же легко изменила ей со Стормаре, даже не думая проникать глубоко в душу им обоим. Фетиши Тильды интересовали её больше, чем основная сторона личности якобы любимой коллеги, которую переполняли куда более достойные внимания переживания и чувства. Для Петтеры связь с Тильдой, их бурная творческая работа оказались лишь очередным способом развлечься. Но стоило Тильде выйти за хрупкие рамки едва обозначенных канонов Lindemann, Петтера пришла в ужас и не придумала ничего умнее, чем с позором дезертировать, оставив Тильду одну. Но и когда они были близки, Тильда постоянно ловила себя на том, что замалчивает недовольство шведкой. А придраться можно было очень много к чему. Она часто приходила пьяной, слишком громко смеялась, излишне часто вставляла в речь непечатные словечки, звучавшие в её исполнении просто отвратительно. А ещё Петтера громко храпела и её волосы — Тильда натыкалась на них повсюду — стали невероятно раздражать уставшую женщину. «Да и любви между нами никакой не было, — наконец признала Тильда. — Одни эксперименты».  — Латексная юбка и латексные брюки, Латексная маска, латексный шланг, Латексный бандаж, тугой и свободный, У меня внизу живота. — Вполголоса напела Тильда припев одной из их новых песен, когда покинула такси, и в сердцах сплюнула на асфальт. — Какая гадость. Хотя и в Rammstein было не лучше. Тильда чувствовала себя так, как будто её вываляли в коровьем навозе и заставили в таком виде выступать на сцене. Едва представив, в каком она положении, женщина почувствовала, как от возмущения рот переполняется слюной. Ей хотелось плеваться, как будто чувство к Петтере сидело внутри бронхов вместе с сыростью холодного петербургского тумана. Когда Кристине позвонила Тильда, Лоренц как раз возвращалась с очередной фотосессии. Те пять лет, которые она провела вдали от Тильды, оказались удивительно плодотворными. Стараясь отвлечься от непривычного одиночества и дурных мыслей, Кристина начала писать одну книгу, о группе, затем вторую — о самой себе. Она стала вести передачу на радио, где рассказывала о своей юности. Ездила по разным городам и читала свои книги вслух, развивая талант к публичным выступлениям, о котором раньше даже не подозревала. Зарывшись в глубину своей души, Кристина поразилась тому, насколько она интересная, как много может поведать людям — и, в прямом смысле познавая себя, начала испытывать вкус к жизни. Она наслаждалась жизнью без Тильды, но порой жалела, что бывшая возлюбленная не видит положительной перемены в её облике. Кристина стала ухаживать за собой, правда, не так тщательно, как Ульрика, полюбила парфюмерию, наняла стилиста, завела множество новых знакомых. Её старые друзья не ошибались, когда говорили, что Лоренц гораздо более раскованная и общительная, чем прежде. В пятьдесят с небольшим для Кристины наступила вторая молодость — женщина не могла не признать, что чувствует себя гораздо лучше, чем во время отношений с Тильдой. Достигнув полной гармонии души, тела и окружающего мира, Кристина упивалась собой и не представляла, как сможет вновь сближаться с Тильдой. Конечно, стоило принять во внимание то, что между ними не могло возникнуть тех же чувств, что лет в двадцать, но они могли бы просто дружить, ведь отталкивать Тильду, которая, похоже, собралась раскаяться, казалось Кристине бесчестным. И пока Кристина возвращалась домой, на место приятной усталости от внимания фанатов на неё накатывали прежняя скованность и напряжение. А ведь она совсем недавно считала, что может забыть об этих чувствах. Не доехав до дома, Кристина попросила водителя остановиться у кондитерской и отпустила его. Это была та кондитерская, где они с Тильдой говорили последний раз. Кристина до сих пор помнила, что тогда Тильда попросила взять для неё морковное пирожное. Словно издеваясь, пирожное из коричневого бисквита и бледно-желтого крема, увенчанное морковкой, красовалось на витрине. Кристина даже подумать не могла о том, что Тильда могла разлюбить сладкое, и взяла несколько пирожных. Даже в таких мелочах она знала Тильду слишком хорошо. Почти как саму себя. Но так волновалась Кристина не из-за долгой разлуки. За пять лет она никогда не замечала, чтобы испытывала потребность в ком-то, кто любил бы её. Кристина была сама себе любовница, и не представляла, как сможет впустить в свой уютный мирок человека, который успел стать ей чужим. Пока Кристина пыталась перестроить привычный уклад своей жизни для того, чтобы Тильда смогла провести рядом с ней хотя бы несколько часов, Линдеманн подходила к её дому, волнуясь не меньше. Красная кофточка со съёмок "Platz Eins", лежавшая в сумке, мёртвым грузом оттягивала ей руки. Тильде казалось, будто она несёт в сумочке позорную гадость вроде карамельного фаллоимитатора. На подворачивающихся ногах она пришла к дому Кристины и долго смотрела на домофон, прежде чем набрать номер её квартиры. Консьерж, тот же самый, что и пять лет назад, метнул на Тильду исполненный подозрения взгляд. Тильде вдруг взбрело в голову то, что он вспомнил, как она, мрачная и опозоренная, выходила из этого после того, как Кристина изменила ей с Йонасом. Но сейчас Тильда не собиралась повторять свою ошибку и заискивать перед консьержем. И, решительно подойдя к нему, спросила непривычно твёрдым голосом: — Фрау Лоренц у себя? Тильда хмурилась и поджимала губы, чтобы скрыть мучавшее её волнение, но консьерж остался впечатлён: — Да, она одна и ждёт гостей. На сердце стало немного полегче. Но дойти до квартиры без того, чтобы не останавливаться на каждой ступеньке и пытаться унять суматошное сердцебиение, у Тильды не вышло. Кончики пальцев похолодели и зудели, и женщина знала, что её голос, если она решится заговорить, будет дрожать. Но она приготовилась к этому и уговаривала себя не бояться. В самом деле, разве должна она бояться Кристину, почти что свою сестру? Разум требовал предстать перед Кристиной твёрдой и храброй, но сердце сжималось и тянуло убежать, сломя голову, и никогда больше не подходить к этому дому. Она остановилась у квартиры Кристины и, прежде чем позвонить, долго рассматривала дверь, словно видела её впервые. Сделать последний шаг оказалось страшнее всего. Но Тильда надавила на звонок и принялась к самому худшему. Дверь виделась ей воротами ада. Но за порогом стоял вовсе не Люцифер, а Кристина в знакомой коричневой толстовке и джинсах. Как и всегда, выражение её округлившегося лица, ещё чуть смуглого после лета, казалось слегка удивлённым. И сколько бы Тильда не всматривалась, не смогла бы разглядеть в этих доверчивых голубых глазах и тени чего-то дурного. Наоборот, она смотрела так, как будто ждала и любила только Тильду — Линдеманн растерялась под этим добрым лучистым взглядом и поняла, что стоит на пороге рая. Вот только простит ли этот ангел ей все прегрешения? Кристина тоже чувствовала себя немного обескураженной, когда увидела Тильду, стоявшую у двери с видом блудного сына из библейской притчи. Только одета она была хорошо, в остальном сходство проявлялось полное. — Проходи, — мягко пригласила Кристина, не представляя, как сейчас нужно говорить. У Тильды тоже не находилось слов, и выглядела она столь мрачной, что Кристина не решилась её обнять и отпустить этим жестом всё обиды и горести. Не поднимая глаз, Тильда разделась и с позорно опущенной головой прошла в гостиную, где Кристина накрыла столик к чаю. Тяжело опустилась на диван и уставилась на пирожное, потерявшее аппетитный вид от ожидания. Кристине от вида возлюбленной есть тоже не хотелось. Она внимательно разглядывала чайную ложечку, боясь сталкиваться с Тильдой взглядом, и принялась обдумывать вопрос, чья смутная тень давно вертелась у неё на языке. Тильда примерно представляла, что она будет спрашивать. Ответ был давно приготовлен, оставалось только ждать, когда Кристина наберётся смелости спросить. Чай медленно остывал, наполняя тёплую комнату таким же приятным ароматом, как вид косых закатных лучей, заглянувших в гостиную через большое окно. Солнце рассекло воздух душной комнаты золотыми мечами, в светлых полосах заиграли пылинки. Кристина сморщилась, посмотрела на своё отражение в медно-коричневом зеркальце чая и спросила совершенно внезапно, как показалось бы стороннему наблюдателю: — Как ты поняла, что тебе надо вернуться ко мне? Её голос звенел от нервного напряжения. Тильда приготовилась отвечать несколько на другой вопрос, но смело взглянула на Кристину. Ответ вырвался механически, не обдуманный, но верный: — Когда осознала, что Петтера увлекалась лишь моими фетишами. Любить её было тем же самым, что любить фаната — ведь она хранила в сердце мой образ, а не меня. А ты... — Голос Тильды задрожал, а лицо исказилось, как перед рыданием, — всегда любила меня саму, хотя и не могла принять некоторые мои части... — Тильда не смогла докончить и заплакала тихо, как затравленный ребёнок. Зажав руки между колен, она сквозь пелену слёз смотрела на Кристину, которой хватило мгновения, чтобы переметнуться со стула на диван и прижать голову Тильды к своей груди. От Кристины пахло так же приятно, как всегда — чем-то мягким и тёплым, и пленительный аромат её кожи нисколько не походил на резкий запах Петтеры. Тильда почувствовала, как тонкие пальцы нежно зарываются в её волосы, осторожно перебирая жёсткие пряди. Так могут гладить только те, кто прощает и раскаивается. Тильду целовали в голову и безмолвно просили успокоиться. И Тильда, прижавшись к Кристине, продолжала вздрагивающим голосом: — Это было как дурман. Наваждение. Все эти пять лет я снимала с Петтеры множество масок, но когда увидела её настоящее лицо, ужаснулась. — Нет, — Кристина обняла Тильду ещё крепче, слово боялась отпустить. — То, что произошло между вами, это самый настоящий стокгольмский синдром.