Глава 11
18 мая 2020 г., 16:13
Я не могу лежать, когда стою, Не могу стоять, когда иду. Ай-ай-ай, Не могу спать, когда ем, Не могу забыть тебя. Frau und Mann
— Пока мы не отыграем тур, никакой активности в Lindemann! — Грозно распорядилась Ульрика, рисуя вокруг глаз воинственные стрелки. — Как скажете, ваше величество. — Тильда не собиралась скрывать вопиющую саркастичность этой фразы и уныло повесила голову, исподлобья разглядывая нелепые сценические костюмы собиравшихся в гримёрной коллег. Ульрика снова была в красно-чёрном костюме — это постоянство начинало раздражать Тильду, которой и так было тяжело в неудобном наряде, изображавшем змеиную чешую. В безвкусии новый костюмер превзошёл себя — даже фанаты брезгливо морщили носы, когда Rammstein в новом облачении вдруг пробудились из пепла с новым альбомом, совершенно не похожим на те, что были раньше. И, как это часто бывает, новое оказалось хуже старого. Старыми остались только коллеги — никогда ещё они не казались Тильде настолько чужими и далёкими. Особенно Кристина, чьё золотое платье в облипку нестерпимо сверкало из дальнего угла так ярко, что могло поспорить с самим солнцем. Тильда опасалась сталкиваться с ней даже взглядом — от одного вида долговязой фигуры на Тильду невыносимо давили воспоминания, заставлявшие её краснеть от стыда. За время, что они не виделись, Кристина заметно изменилась, словно в ней не осталось ничего от той скромницы, которую привыкла видеть в ней Тильда. Лоренц громко смеялась, много говорила и выглядела заметно помолодевшей — она даже раздобрела. Тильда слышала, что Кристина больше не страдает от отсутствия внимания к своей персоне. «Говорят, она написала книгу. О нас всех. И презентует её по всей Германии. Даже собралась устроить автограф-сессию перед концертом в Москве.Тоже мне, писательница», — с недоброй завистью подумала Тильда, у которой никогда не получалось ничего, кроме стихов. Кристина пожала плечами и отвернулась, словно нарочно показывая подтянутую задницу, слишком откровенно обтянутую сверкающей тканью. А Ульрика, набрасывая длинную шубу из белых перьев, недовольно процедила: — Мы и так потеряли слишком много времени из-за твоего сольника. Она могла и промолчать, ведь Тильда без лишних намёков всегда догадывалась о направлении мыслей окружающих. Но надеялась, что её мысли никто не прочитает. «Курица самая настоящая она в этой шубе», — мрачно отметила Тильда и тут же попыталась пошутить: «Сама выпустила недавно новый альбом, а мне значит, ничего делать нельзя. А ведь мы с Петтерой почти его написали... Нам оставалось буквально несколько штрихов, но меня дёрнули с концертом. Очень мне всё это надо». Она до боли затянула рыжий хвостик на макушке и прикрыла глаза, изо всех сил пожелав как можно скорее оказаться подальше от этих людей. Но Вселенная осталась безразличной к её мольбам. Пытаясь отвлечься от неприглядной реальности, Тильда вспомнила, как совсем недавно они с Петтерой и её новым знакомым ездили в Казахстан, монгольское сердце Евразии, чтобы подыскать красивую местность для натурных съёмок. Всё впечатление от путешествия Тильде испортил этот самый знакомый Петтеры, всю дорогу глядевший на шведку с неприкрытым обожанием. Петер Стормаре совершенно не понравился Тильде, хотя в добродушной физиономии этого шведского актера, обрамлённой окладистой бородой, не было ничего отталкивающего. Тильду возмущал даже не Петер, а отношение Петтеры к нему — шведка, становившаяся всё более холодной к ней, демонстративно заявила, что Стормаре будет играть в их новом клипе и возможно, в следующем. Почему — она утаила, а Тильда, хоть и была против, не стала возражать, чтобы не потерять окончательно её благосклонность. Но на всякий случай решила в пику Петтере тоже пригласить какого-нибудь человека, не имеющего отношения к миру тяжёлой музыки. Их отношения мало-помалу превращались в молчаливые пререкания, и Тильда начинала жалеть, что ввязалась в историю с новой группой. Признать это женщина не могла, ведь прикипела к Петтере всей своей душой, преданной, как у собаки, и мучалась от нестерпимой тоски по ней. Расстояние вновь разлучило их, но теперь в сердце Тильды рядом с печалью одиночества теснилась жгучая ревность. Ревность к Стормаре, которого она возненавидела всей душой с первого взгляда. «А способна ли я на другие чувства, кроме любви и ненависти? — Задумалась Тильда, глядя на Кристину, которая неторопливо шнуровала красные полусапожки. — Сможем ли мы вновь стать друзьями? Нет, не сможем». Кристина последний раз прошлась по щекам пуховкой с бронзовой пудрой и непонимающе взглянула на Тильду, застывшую у входа на сцену. Из-за кулис слабо доносилась мелодия фортепианного кавера на "Mein Herz brennt", которую едва можно было разобрать через нетерпеливые крики фанатов. Зрители остались прежними — так как слушать им было больше нечего, новому альбому они все-таки обрадовались, хоть и слушали через силу. Им недоставало шума в новых песнях, но сама Тильда невыносимо устала от грохота барабанов и воя гитар. Ей хотелось написать что-нибудь поспокойнее. И, выйдя на сцену, запела песню, которая в этот момент показывала все мучения истерзанной души на потеху поклонникам: — Я могу отказаться от счастья, Поскольку оно несёт в себе горе. Я должен его уничтожить. Я хочу осудить то, что люблю. Почему-то сейчас она мысленно вернулась к тому моменту, когда совсем недавно любовалась закатом вместе с матерью. Унаследовав от матери любовь к природе, Тильда обожала наблюдать за закатным небом. Но тогда она чувствовала себя персонажем картины Каспара Давида Фридриха, который, стоя на краю обрыва, смотрит в туманную бездну. Нет, тот вечер был ясен и тих, но мысли Тильды мрачно взгромождались друг на друга, как грозовые тучи. Она смотрела на небо, которое солнце и облака раскрасили в необыкновенные краски, и держала ручки кресла на колёсах, где восседала её мать. С одинаковым выражением зелёных неподвижных глаз мать и дочь смотрели на заходящее багровое солнце, и каждая видела в зрелище уходящего светила свои предзнаменования. Но и Тильда, и фрау Линдеманн не видели в будущем ничего хорошего, и солнце, стремительно уходящее за кровавую полосу горизонта, означало для них одно. Закат жизни, до которого им обеим оставалось совсем недалеко. Любуясь оранжевым небом в лиловых пятнах позолоченных облаков, Тильда смаргивала скупые слёзы и думала, что старость её будет ещё более безрадостной, чем у матери. У всех женщин в их роду к концу жизни отнимались ноги. Так было с бабушкой, так стало с матерью, так будет и с самой Тильдой, уже нашедшей у себя несколько седых волос. Но у неё нет детей, которые скрасили бы одиночество, нет даже человека, которому она могла доверять настолько, чтобы поручить ручки от кресла, куда она когда-нибудь обязательно сядет. И, если безрадостное будущее предрешено, то зачем она так суетится, ищет родственную душу и раз от раза разочаровывается? — Я не имею права любить, Тогда мне не придётся страдать, И ничьё сердце не будет разбито. То, что я счастлив, так быть не должно! — Пела Тильда, а перед глазами стояло то закатное небо и острый профиль матери, фиолетовый в наступающих сумерках. А в памяти возникали слова совсем другой песни, которую они написали вместе с Петтерой: — Мы могли бы сделать так много, Мы не хотим ничего пропустить, Не хотим ничего пропустить. Но ты остаёшься просто лежать На мокрой кровати... Вставай! Встань, как прежде! Тильда не рассказала Петтере, что написала сюжет этой песни с себя и своей матери, а выдумала какую-то гадкую историю, лишь бы не вмешивать подругу в то горе, которого шведка никогда бы не поняла. У Петтеры всё хорошо. Ей ни в чём не отказывали, её родители в добром здравии... И только у Тильды всё плохо, и в реальности она поёт совсем другую песню, чувствуя, как голос срывается, а по щекам безмолвно бегут крупные слёзы: — За счастьем и радостью Следуют муки, За всё хорошее Нужно платить, да. То, что я люблю, Погибнет. Так оно и было — всё, что Тильда любила, рушилось, как отношения с Петтерой, или менялось до неузнаваемости, как Кристина. И только она оставалась до омерзения неизменной — глубоко одинокой заложницей сценического образа, которую никто никогда не любил по-настоящему. От этого хотелось рыдать во весь голос. И она уже не могла избавиться от ощущения, что прожила свои пятьдесят с лишним лет совсем не так, как могла бы — счастливо и спокойно. Так, как живёт её сестра, которую родители всегда любили больше, чем Тильду. После концерта измученная Тильда не собиралась оставаться на автерпати — едва покинув сцену, она принялась собираться в повседневную жизнь так торопливо, что остальные заподозрили неладное. А София — вот кто дёргал её за язык — спросила: — Куда ты? Тильда метнула на неё взгляд, полный неприкрытой злобы: — В Петербург. У меня на Ленфильме съёмки нового клипа для Lindemann. — Но я же сказала... — Прошипела Ульрика, сжимая кулаки. А Тильда, внезапно почувствовав себя сильной и смелой, состроила дерзкую рожицу: — Поздно. Да и попрошу вспомнить, что моя группа вас не касается. — А наша репутация? — Вдруг взвизгнула Кристина из своего угла. — Мы должны знать, что ты снима... Тильда сморщилась, хлопком закрытой двери заставляя Кристину замолчать на полуслове. Надо было спешить в гостиницу, чтобы утром вовремя успеть на самолёт, летящий в Санкт-Петербург. Там её ждали Петтера, съёмочная команда и Стормаре, от одной мысли о ком Тильде становилось дурно. К счастью Тильды, она очень кстати пригласила на съёмки человека, который помог бы поднять шумиху вокруг нового клипа и помочь ей забыть о всех неудачах. Раз Петтера пытается заставить её ревновать, Тильда поступит так же. Северная столица варварской России, где концерты Rammstein каждый раз грозили сорваться из-за радетелей традиционных ценностей, встретила Тильду холодной осенью и пронизывающим ветром. Прежде чем идти на Ленфильм, она долго стояла на длинном мосту в самом центре города и смотрела, как вечернее солнце окрашивает широко разлившившиеся ледяные воды Невы в нежные, жемчужно-розовые тона. Совсем рядом в угрюмое серое небо впивался золотой шпиль Петропавловской крепости, а где-то далеко за ним, на берегу Финского залива, сверкала острая стеклянная игла Лахта-центра. У её подножия смутно белели рожки Газпром Арены, где Rammstein должны были выступать летом. Тильда хорошо знала сей блеклый серый пейзаж, раздражавший крикливо-открыточным видом. Студёная река в гранитных берегах заставляла Тильду вспоминать свинцовое море в порту Стокгольма, а вместе с ним — всё то, что ей пришлось испытать тогда, пять лет назад. Но не будить в памяти воспоминия о Стокгольме Тильда не могла — стоило ей увидеть мрачные дождевые тучи или отливающую свинцом воду, она мыслями возвращалась к тому роковому дню. Может быть, Тильда и хотела бы вытащить из памяти эти ненужные, будившие боль картинки. Но не могла, потому что всё ещё любила Петтеру. Тильда решительно развернулась и вернулась обратно на Петроградский остров, где между чёрными мокрыми ветвями парка возвышалось какое-то сероватое здание с чёрным куполом, похожее на больницу. Это был юридический университет, и, вместе со студентами направляясь к летающей тарелке метро, Тильда настороженно вслушивалась в молодые голоса, обсуждавшие что-то непостижимое. Ей бы хотелось понимать этих ребят, почти детей, но они казались Тильде такими же жестокими и равнодушными, как коллеги на родине. У парней были одинаковые причёски, у девушек — длинные волосы практически одного цвета. Даже лицом они походили друг на друга. Тильда ещё никогда не видела столь однородной серой массы. В России тупость окружающих казалась женщине особенно заметной. Стараясь скрыться от них, она подняла воротник пальто и нырнула в подземный переход у памятника гранитному мужчине с грозными усами. Это был писатель Горький, но Тильде некогда было обращать внимание на достопримечательности, которые ровным счётом ничего не украшали. Над её головой прогрохотал трамвай и затих. Здесь быстро страшно и неприятно, и Тильде хотелось скорее оказаться среди людей, которые хотя бы немного понимали её. Она спешно пересекла небольшую площадь и остановилась у дверей студии. Отсутствие надписей хотя бы на английском пугало её. Да и все члены съёмочной группы были русскими — их женщине порекомендовал солист "Ленинграда", который как-то научил Тильду пить водку и ругаться русскими непечатными словами. В остальном Сергей Шнуров был хорошим парнем, пусть и таким же бесцеремонным, как остальные представители русской эстрады. Как-то раз Тильде очень не повезло столкнуться с ними три года назад, в маленьком жарком городе, где на улицах росли мандариновые деревья. «Зато там я встретила Светлану», — с отрадой подумала она, растворяя тяжёлую дверь. Но приятное воспоминание о волоокой украинской певице тут же испарилось. Перед Тильдой стояла Петтера, одетая в облегающий скафандр, и с бесконечным упрёком в темных глазах смотрела на застывшую истуканом Тильду. Только что они со Стормаре репетировали любовную сцену на космической станции, и появление Тильды разрушило ту искру, которая вот-вот могла промелькнуть между Петтерой и Петером, игравшими в безответную любовь. — Я соскучилась, — наконец произнесла Тильда и с отдохновением обняла Петтеру так бережно, как велело исстрадавшееся сердце. Но по тому, какой натянутой оставалась фигурка Петтеры в её объятиях, думала шведка вовсе не о ней. И тогда Тильда от обиды решила вставить в клип ещё одну сцену. На всякий случай. Несколько дней спустя, стоя посреди Дворцовой площади, Тильда в шутку пыталась избить несчастного Стормаре, который пережил в кино даже Армагеддон и потому приветливо подставлялся под тяжёлые кулаки женщины. Петер, облаченный в костюм космонавта с волочившимся позади парашютом, понимающе кивал в ответ на указания Тильды и деликатно боксировал в ответ, но смотрел не на Тильду, а на Петтеру, которая, тоже в скафандре, отстранённо наблюдала за ними. К ней пытался притереться корреспондент какой-то местной газетёнки, но Петтера стойко не обращала на него внимания. Настороженные глаза её были прикованы к Тильде, которая помыкала сердобольным бородачом так, будто их не разделяла пугающая разница в возрасте. Словно в отместку Петтере, Тильда вызвала на съёмки клипа свою хорошую знакомую, украинскую певицу Светлану, в которой не было ничего выдающегося, кроме внешности силиконовой куклы из секс-шопа. Со Светланой, которая не блистала знанием английского, зато в ответ на непонятные слова умела очаровательно хлопать ресницами, Тильда вела себя как с лучшей подружкой. Откуда-то Петтера знала, что они познакомились на каком-то попсовом фестивале, в среде коллег Светланы, которые не умели петь и публику очаровывали исключительно редкой глупостью своих шлягеров. Петтера ума не могла приложить, как утончённая Тильда и лупоглазая украинка смогли поладить, но Линдеманн, заигрывая со Светланой под ревнивые взгляды шведки, чувствовала себя отомщённой. Она сделала даже больше — заставила Петтеру и Светлану изображать влюблённых. По сюжету Петтера, инженер на космической станции, где ей оказывал робкие знаки внимания Стормаре, возвратилась на землю прямо в объятия сердечной подруги. Светлана, мать двух дочерей и вообще довольно порядочная женщина, не сразу согласилась играть лесбиянку, хотя сцена была несложная. От Светланы требовалось радостно броситься в объятия Петтеры, только и всего. А Тильда в глубине души злорадно хохотала, наблюдая, как они пытаются побороть молчаливую неприязнь друг к другу. В этой истории она осталась тем человеком, которого никто не любит. — Ты должна изобразить, что ненавидишь и боишься меня, человека, который домогается тебя, несмотря на то, что мы одного пола. — Некоторое время спустя с жаром объясняла Тильда Светлане уже в павильоне Ленфильма, убранном под фабрику по производству гранёных стаканов. В тёмном помещении, освещённым закованными в сетку лампами, они почти лежали на столе в кабинете начальника завода, готовые репетировать сцену неудачного изнасилования. — Угу, — послушно кивнула Светлана, бывшая в форменном темно-синем платье и платке, из-под которого выбивались её кудрявые белокурые волосы. Она тяжело дышала, придавленная к столу навалившейся сверху Тильдой, и большие карие глаза её смотрели почти испуганно. Завороженно следя, как вздымается пышная грудь под тонким сатином, Тильда задумалась и не сразу услышала, как Светлана робко прибавила: — Только разве так выглядели советские работницы из бабушкиного альбома? И в ответ на недоумевающий взгляд Тильды, которая изображала директора фабрики, неуверенно посмотрела на себя в отражение граненого стакана, стоявшего на краю стола: — Филлеры, гиалуроночка, полный глэм... — Переделывать уже поздно. Снимем развесистую клюкву, как вы говорите, — пропыхтела Тильда, одетая в чёрно-белую полосатую футболку с воротником на шнуровке. Эту футболку, запечатлённую художником Самохваловым, певица купила в Русском музее, решив, что она как нельзя больше подходит к образу рабочей женщины времён перестройки. И правда, в этой футболке и массивных черепаховых очках могучая, как девушки Метростроя, Тильда выглядела куда реалистичнее, чем Светлана с её кукольными глазами навыкате и пухлыми губами, за которые Петтера успела прозвать украинку "рыба-губан". В самом деле, в ней было что-то от рыбки, но сейчас мысли Тильды занимало другое. Она кивнула по направлению к тяжёлой пепельнице из зелёного стекла и распорядилась: — Сейчас я попытаюсь тебя поцеловать, а ты хватаешь пепельницу и со всей силы бьёшь меня по лбу. И не бойся, я этой головой бутылки разбивала. Светлана испуганно кивнула, пока Тильда забрасывала её длинные ноги себе на плечи. — Мотор! — Крикнул режиссёр. Тильда спешно полезла под юбку своей экранной подчинённой, пока та не нашарила на столе пепельницу и не ударила Тильду по лбу. Со всей силы, как и просили. Дальше не нужно было ничего играть — испуганная видом собственной крови, Тильда схватилась за лоб, беззвучно крича. Алые струйки бежали между судорожно сжатых пальцев. Сидя в тесной однушке на Петроградской стороне, Тильда молча страдала, обхватив руками перевязанный лоб. Воротник её футболки был залит кровью, но женщина и не думала переодеваться. Ей хотелось рыдать. Или кричать, с грохотом ломая добротную советскую мебель в мелкие щепки. Но она могла только прикладываться к початой бутылке пива и в мыслях, туманных от алкоголя, проклинать Петтеру. Не вовремя она вернулась с небес, очень не вовремя. Лучше бы оставалась там навсегда со Стормаре, который её обожает. В окно с робким любопытством заглянула луна. На мгновение она очистилась от облаков, и между чёрными тучами на синем небе засверкали маленькие, невероятно далёкие звёзды. Где-то в этой холодной бесконечной пустоте остался Петер, который внутри МКС сходил с ума от тоски по Петтере так же, как сама Тильда когда-то. Она сглотнула слёзы, и, вырвавшись из объятий трухлявого кресла, обрушила на старенький ковёр ни в чём не повинный телевизор. Зомбоящик оказался страшно тяжёлым, и Тильда взвыла от боли в руке. Но это не останавливало её от жажды разрушения. Она распахнула дверцы буфета, сметая на пол гранёные стаканы, с которых всё началось, и бессильно заплакала. Это был первый раз, когда Тильде не нужно было продумывать свои чувства и движения, чтобы правдоподобно изобразить свою героиню. Ведь она играла саму себя в нелепой комедии об их с Петтерой отношениях. Так же, как и Стормаре, Тильда не могла избавиться от болезненной любви к шведке и до конца не хотела признавать, что все её потуги будут бесплодны. Даже если она попытается играть в любовь со Светланой, которая даже горбинкой на носу и цветом глаз напоминала ей Петтеру. А Петтера тоже не собиралась строить из себя актрису. С беспечным видом размахивая солёным огурцом в сцене семейного застолья, она производила впечатление человека, который не любит никого — и с экранной матерью, добродушной старушкой, держалась так же холодно, как с реальной. Тильда, глядя на неё, нервно курила, чувствуя, как рана под пластырем на лбу ноет, словно стигмат великомученицы. И не понимала, как все остальные могут делать вид, что любовная драма, разворачивающаяся у них на глазах, вовсе не плод актёрской игры. И совсем не надо было втягивать во всю эту грязь Светлану, которая так и не поняла, что происходит между ними троими. Тильда ненавидела Стормаре, он обожал Петтеру слепо, как любой мужчина, а Петтера одинаково равнодушно смотрела, как они грызутся за её внимание. Светлане оставалось только наблюдать за этими странными отношениями и недоуменно хлопать глазами. «Любовный параллелограмм в добротных декорациях советской действительности с лёгким клюквенным привкусом» — так фанаты, любящие глубокий смысл, описали бы то, что произошло с Тильдой и Петтерой на берегах Невы. Это было не киношно, а слишком по-настоящему. И те муки, которые Тильда испытывала, когда, сидя на скамейке во дворе угрюмого дома, порвала совместную фотографию Петтеры и Светланы, были взаправдавшними. Слёзы заливали стёкла очков, как капли дождя — окна, но Тильда продолжала смотреть на фотографию возлюбленной остекленевшими глазами. Петтера на снимке смотрела так же сдержанно и неприступно, как в реальности — одного внимательного взгляда в эти гордые глаза Тильде хватило, чтобы понять одно. Петтера не любит никого, и добиваться взаимности от неё бесполезно. Ведь кроме себя, она ни к кому за всю жизнь не прикипела душой. Тильда была лишь приятным дополнением в её жизни, так же, как и безмолвно влюбленный Стормаре. Но когда в конце клипа он, ослеплённый ревностью, ударил Тильду по лицу, женщине показалось, что всё и должно так быть. Ибо противоположности притягиваются и отталкиваются.
