Возможно, будет больно

      Она появляется в Хоукинсе на триста шестьдесят шестой день пропажи Элевен вместе с первым дуновением осеннего ветра, ворохом опавших багряных листьев и грозным ревом голубой Камаро на заднем дворе средней школы.        "МэдМакс лидирует", - гласит яркая таблица на экране его любимого автомата. И ещё не зная, кто же именно превзошёл его самолично поставленный рекорд города, у Майка немного спирает дыхание. Он представлял себе парня выше его на две головы с играющими загорелыми мускулами по всему телу и устрашающим оскалом на злом, именно злом лице. Представлял, что встреться они в жизни, МэдМакс его даже не заметит, пройдет мимо и, как подобает самому стереотипному мудаку, толкнет его плечом, кинет в спину что-то грубое, вроде "смотри, куда прешь", и продолжит жевать сигарету.        И что в итоге получил? Вместо безумца, заставляющего кровь стынуть в жилах, он видит худую и миловидную, улыбающуюся во все тридцать два зуба девчонку со старым скейтом в руках, в смешной желтой кофтой на два размера больше. Вы уверены, что это она МэдМакс?        Потому что та, что он видел, больше претендует на прозвище СолнышкоМаксин или ещё чего посопливее.        И думал он так ровно до их первой ссоры, произошедшей из-за мелочи, что сейчас даже и не вспомнить. Она произошла в аккурат к моменту, когда Макс полностью влилась в их компанию, несмотря на протест Майка, который все проигнорировали, сославшись на его чувства стыда перед Оди, ведь слишком уж жив был в голове образ девчушки с упаковкой приторных вафлей в руках. Все они помнили ее, но Уилер больше остальных. И все это понимали, так что и не спорили. Просто махали рукой на него и завороженно смотрели, как Макс перепрыгивает на разваливающемся скейте все ступеньки на школьной лестнице.        Майк лишь фыркает, закатывает глаза на никчемные попытки лучших друзей подкатить к рыжей и закрашивает сразу несколько пропущенных клеточек календаря «Дни Без Элевен». Триста девяносто девять дней.        Триста девяносто девять дней - и он уже не может вспомнить точный оттенок ее глаз; триста девяносто девять дней - и Майк уже не каждый день держится за рацию, ища в шипение звуковых волн нужную частоту. Ведь все равно не найдёт. Никогда не находил.        А Мейфилд понадобилось всего лишь сорок два дня, чтобы стать центром вселенной его друзей. Сорок два дня - и ее волосы повсюду, разлетаются в разные стороны, стоит лишь ветру легонько дунуть. Она их, к слову, не поправляет, что несомненно раздражает перфекциониста, сидящего у Уилера в солнечном сплетении. Ее глаза, отражающиеся в голубом небе и в шелковице, что оставляет фиолетовые пятна на пальцах, во вкусных, мятных жвачках. Он везде видит эти глаза.        Дурацкий смех после глупых ни разу несмешных шуток Лукаса и Дастин, звенящий в его ушах, вызывает адские головные боли.        «Заткнись. Заткнись. Заткнись.» Он сжимает кулаки, закрывает глаза, вспоминает, это должно помочь. Ведь помогало.        «Элевен. Элевен. Элевен.»        Короткая, глуповатая стрижка, ее мягкие, кучерявые волосы. Огромные карие лужицы в глазах, манящие, будто тебе снова пять, и ты в галошах прыгаешь под дождем. Смуглая, мягкая кожа, живой румянец на лице. Родинка на щеке. «Помни. Помни. Помни.» Он помнит, конечно же, он помнит. Прошло всего лишь четыреста шестьдесят дней. Он не может забыть.        Мейфилд хватается за его локоть, когда скейт уплывает из-под ее ног, а его прошибает током. Но Уилер кривится, сбрасывает ее руку, небрежно бросая «отцепись, кривоногая», снова закрывает глаза.        Карие глаза. Короткая, глупая стрижка. Родинка. Чуть загорелая кожа. «Помни. Помни. Помни.»        На сто двадцать шестой день своего появления в Хоукинсе Мейфилд произносит в разговоре с Уиллом оглушающе хреновую правду. «Она умерла, спасая вас, Майку стоит жить дальше».        Случайно услышав это, он готов убить ее. Подходит, лишь держа в голове запрет на избиение девчонок. И пусть ее брат свяжет его в морской узел, если узнает хотя бы о том, что Уилер подумал поднять на неё руку. Майк все равно подойдёт и крикнет ей «да кто ты, блять, такая чтобы говорить такие вещи?», а его оттянут за уши друзья. Он ударит кого-то в нос, а после будет отсиживать после уроков положенные два часа наказания в течение всей недели.        Ему плевать. Он сжимает в руках карандаш, который вот-вот разломится пополам, ровно как и сам парень, который закрывает глаза на пятьсот тридцать четвертый день. Он помнит, черт бы вас побрал.       Помнит.        Глаза. Стрижка. Кожа.        Где у неё была родинка?        «Прости меня, Майк. Я не хотела обидеть тебя», - отвратная записка, подкинутая в шкафчик, рвётся на сотню обрывков и летит в мусорку. Трусиха. Лгунья. Ненужный зумер.

«Хрен с ней». «Ей обязательно таскаться с нами всюду?» «Я не хочу, чтобы она заходила в мой дом». «Она опять побила мой рекорд». «Я ее ненавижу». «Нахер ее».

       Раскидывается словами Уилер, посыпает ее с ног до головы оскорблениями, принимая в ответ почти такой же букет. А она не сдаётся. Поднимает подбородок выше, задирает нос, щурит глаза. А после снова смеется, раздражая ещё больше. Она символ его грусти, символ его печали. Она появилась, чтобы свести его с ума. Она не сможет ее заменить! Не для него. Никогда не сможет.        На шестьсот пятьдесят четвертый день он получает от неё пощечину за очередной выпад в ее сторону. «Сколько ты стоишь, Мейфилд?» Хлесткий удар сухой рукой, потрескавшейся и шелушившейся от холода. Даже не дрогнула. Даже не пожалела. Не отшагнула от него, когда Уилер тучей ринулся к ней. Глаза в глаза. Почти одно дыхание на двоих. Сучья смелость. Откуда?       А ведь он может ее ударить в ответ. Может же? Она вовсе не боится его, но смотрит осторожно, наблюдает, как хищник за своей загнанной жертвой, чтобы та не напала в ответ. Она побеждает. Всегда.        «В чем твоя проблема, Уилер?»        Он не помнит. Ничего не помнит. Какие сладости любила та девочка, что отдала за него жизнь. Какого цвета было чёртово платье, в которое он ее нарядил? Какой длины волосы у нее были? Не помнит. Не знает. Забыл. Ее образ совсем стерся, спрятался в памяти под новыми, наложенными поверх впечатлениями. Теперь он в попытках вспомнить ту, видит только Макс, ее образ.        Закрывает глаза. Дышит медленнее. Пытается воскресить Эл в памяти. Бледная кожа. Веснушки, рассыпанные по щекам. Голубые глаза, что похожи на лобелию. Не то. Не та.        «Уходи».       «Пожалуйста».        Он бьет кулаками входную дверь в подвал, пока сестра не оттаскивает его оттуда. Перехватывает его запястья, прижимает к себе.        «Какого цвета были ее глаза, Ненси?»        «Чьи?»        «Я не помню».        Семьсот тридцать пятый день, который никогда не будет отмечен на потерянном календаре, начинается с голоса в старой рации. Уилер случайно нашёл её, разбирая завал в кладовке. Пальцы сами настроили знакомую волну, по которой когда-то он каждый день ждал ответа с той стороны.        Рация шипит, но он слышит голос. Будто вдалеке слышен разговор девчонки обо всем и ни о чем одновременно. Выдыхает.        «Приём».        «Уилер?»        Он закрывает глаза. Под веками вспыхивает образ, так ярко и живо, что можно уловить даже запах яблок. Рыжие волосы, отливающие закатом. Голубые колодцы с родниковой водой, где отображается Луна. Россыпь веснушек, потускневшая со временем. Бледная кожа, так похожая на его собственную.        Тихо, как только может, но ему все равно кажется, что это самая громкая фраза, которую он когда либо произносил.        «Мейфилд, это ты?»        «Да».        «Хорошо».        Пытается пару раз нажать на кнопку отбоя, хочет сбросить. Не получается. Пальцы не слушаются хозяина. Он закрывает глаза. И в этот момент окончательно рвётся тоненькая красная нить из прошлого. Прости.       Она все же смогла.        На девятьсот шестьдесят третий день за переплетенными руками и алыми обкусанными губами, за пальцами, растворяющимися в рыжих, спутанных волосах и запахом кислых, его любимых яблок, он помнит лишь число связанное со странной девчонкой из его прошлого. И лишь по старой рации выкинутой за ненадобностью девчушка с кровоподтёком у носа, в розовом платье и в старой голубой куртке Майка, будет кричать на неуловимой частоте всего лишь два слова. Два слова - цена, которую она просила за свой поступок.        «Не забывай».        Но ведь он уже забыл.