19 Days (One Day)

Ты знаешь, что у нас на потолке в спальне четыре трещины? Я лежу на кровати, свесив голову с правой стороны, и пересчитываю их раз за разом. Один. Два. Три. Четыре. Один. Два. Три. Четыре. На один-три – вдох, на два-четыре – выдох. Простая система. Легкие требуют кислорода – я им его даю. Они все еще продолжают требовать, и я вытаскиваю сигарету из твоей пачки. Хреновая замена, конечно, но другой ты мне не оставил. Прикуриваю, так и не поднимаясь. Тебе уебал бы за такое. А себе… Может, сгорю нахуй – было бы решением многих проблем. У нас на потолке четыре трещины. Один. Два. Три. Четыре. Ты знаешь об этом? Надо будет расска… Блядь. Меня вырывает из оцепенения резко – мордой в асфальт, кишками наружу. Дергаюсь и резко сажусь – голова кружится, черные точки плывут перед глазами и меня начинает мутить. Сознания хватает на то, чтобы нащупать что-то стеклянное на тумбочке и погасить сигарету. Взглядом выхватываю все еще валяющийся в углу телефон. Это неважно. Нихрена неважно. Но мне вдруг становится холодно. Так пиздецки, убивающе холодно, что я слышу, как грохочет моя собственная ебаная челюсть. В голову без предупреждения врываются мысли о твоих холодных ладонях, которые ты вечно суешь мне под футболку и смеешься, пока я крою тебя матом. О руках, которые все равно грели надежно, фундаментально. Об объятиях. О… Иди нахуй. Иди. Нахуй. Как выгнать тебя из своей гребаной головы? Как захотеть выгнать тебя оттуда? Блядь. Холодно. Я выдергиваю из-под себя одеяло, укутываюсь в него и сворачиваюсь эмбрионом. Не успеваю себя остановить – носом зарываюсь в твою подушку. От нее несет пеплом. Холод нихрена не уходит. Он вгрызается в пустоту внутри меня и рычит разочаровано, понимая, что жрать там нечего. Кто-то внутри меня мрачно ликует. Получи, мразь. Но секундное ликование уходит, и опять ничего не остается. Только все еще холодно до пиздеца. А потом я чувствую это. Прикосновение. Чужие руки на плечах. Меня тянут куда-то вверх, и я подчиняюсь, сажусь. Утыкаюсь лицом в изгиб шеи. Тепло. Холод растворяется, и я зарываюсь в тебя сильнее. Твои руки глядят меня по волосам, по спине. Нежно. Мягко. Успокаивающе. Мне так дохрена времени понадобилось, чтобы научиться тебя к себе подпускать, и сейчас я думаю – оно того стоило. Это все того стоило… Если бы я не открыл глаза. Мордой в асфальт. Кишками наружу. Это ты. И это нихрена не ты. Сознание наконец проясняется, а я даже не злюсь. На злость меня не хватает. Меня ни на что не хватает. Не хватает даже на то, чтобы зарычать, или врезать, или послать. Он отрезвляет лучше, чем ведро ледяной воды на голову. Проблема в том, что еще надежнее он в сраные иллюзии затаскивает. Который раз я вижу его рожу здесь – третий? Четвертый? Сколько раз уже слал его? Я не помню. А ты помнишь? Молчишь. Только это все равно нихрена неважно. Если ему хочется играть в благотворительность – всегда пожалуйста. Но… – Руки убери, – получается ровно. Монотонно. Отзеркалено той бесцветностью, с которой смотрят его – не твои, блядь, не твои – глаза. Даже если кажется, что какую-то долю секунды я вижу в них… Нет, не вижу. Ничего там нет. Это не ты. Не ты, нахуй. Он убирает руки. Он уходит. У нас на потолке четыре трещины. Во мне трещин уже не осталось – там к херам все разлетелось обломками, ты позаботился. Холод вгрызается в мою пустоту, пока я утыкаюсь носом в твою подушку и дышу пеплом.