19 Days (One Day)

Я делаю шаг в коридор, сжимая пальцами переносицу. Передергиваю плечами. Поднимаю взгляд. Замираю. Цзянь смотрит на меня своими песочными глазами и болезненно, ломано улыбается. С трудом пересиливаю жалкое желание отступить. Сбежать. Съебаться на другой конец сраной вселенной. Блядь. Я не хотел его видеть. Я не хотел… – Привет, – у Цзяня, всегда шумного и нетерпеливого, одно короткое слово получается непривычно тихим. Неуверенным. Я смотрю на него. И я падаю. А ты нихрена меня не ловишь. Когда я настолько привык к тому, что ты – обязательно словишь? Когда перестал ловить себя сам? Открываю рот и не знаю, что собираюсь сказать. Получается только выдохнуть хрипло: – Что ты здесь делаешь? Раньше Цзянь показательно надулся бы. Пробурчал бы недовольно «и я рад тебя видеть», или, может, «разве так встречают друзей?», и еще тысячи тысяч вариантов – у него на каждый раз был припасен новый. Сейчас он просто дергает уголком губ надтреснуто – и это почему-то больно. Мне ни разу не было больного с самого первого дня. А тебе, нахрен, больно? – Меня впустил… – Цзянь неловко машет рукой себе за спину, и я обрываю его перед тем, как услышу имя. Не хочу его слышать. Не хочу, блядь. Это имя слишком не то. – Ясно, – получается грубее, чем я рассчитывал, и Цзянь втягивает голову в плечи, засовывая руки глубоко в карманы. Молчим. Тишина напирает, давит, и мне кажется, я могу слышать, как трещат кости под ее весом. А потом Цзянь опять заговаривает, глядя куда-то в точку за моим ухом. – Я звонил тебе, – запинается. Добавляет рвано, путаясь в словах и переминаясь с ноги на ногу: – Эм. Много звонил. И приходил. В начале. И после. Я просто хотел… Хотел убедиться, что ты в по… Он не заканчивает, обрывает сам себя, и наконец смотрит мне в глаза. Его взгляд – горечь у меня на языке, и выкручивающиеся жилы, и чувство вины, которые капканом на глотке. Да, я нихрена не в порядке. И нихрена я в порядке больше не буду. – Хотел убедиться, что ты жив, – в конце концов, исправляется он, и опять улыбается этой ломаной, такой пиздецки не-цзяневской улыбкой. – Жив, – выдыхаю так мягко, как только могу. Вижу, как ему хуево – и не хочу, чтобы было еще хуевее из-за меня. Я этого не стою. Несколько секунд он мнется, кусает губы растерянно, такой шаткий, что кажется, подуй на него – рассыплется. Может, для меня ты – все, но я не единственный, для кого ты – что-то. Ты это понимаешь? Ты, нахрен, хоть что-то понимаешь? – Ты… – кажется, Цзянь наконец решается. Я вижу, как его кадык дергается, когда он сглатывает, и продолжает неровным голосом. – Вы с ним… – еще один нервный кивок за спину. Не выдерживаю и все-таки отшатываюсь. Блядь. Блядь. Глаза Цзяня испуганно распахиваются, он делает спешный шаг вперед и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе в слишком крепком, каком-то горячном объятии. Когда я не вырываюсь тут же – он немного расслабляется и зарывается лицом мне в шею. Не знаю, чего жду. Обвинений? Омерзения? Презрения? Ненависти, отзеркаленной от моей собственной гнилой ненависти к себе? Но вместо этого Цзянь выдыхает мне в ухо нервно и приглушенно. С лихорадочной убежденностью. – Ты должен идти дальше, – запинается. Заканчивает тверже, увереннее. – Он не простил бы тебя, если бы ты не пошел. Горький, болезненный смех пузырится в глотке, и я мог бы ответить, что это нихуя не дальше. Это назад. И назад. И назад. И так до тех пор, пока не провалюсь прямиком в ад. Я мог бы ответить, что ты молчишь. Ты мне этого не скажешь. И я не знаю, нихуя не знаю, чего ты хочешь – хотел бы – на самом деле. Я мог бы… Но, возможно, он знает это и сам. Я молчу. А Цзянь обнимает меня. И держит. Держит. Но я все равно падаю. Прямиком в ад. Возможно, к тебе.