19 Days (One Day)

– Я могу уйти, – бесцветный глухой голос разламывает тишину комнаты и разносится по ее пустоте, как взрыв. Не удивляюсь. Не вздрагиваю. Кажется, я знал, что он придет – не хотел, не ждал, но знал. Продолжаю лежать на диване, запрокинув голову к потолку, но его силуэт все равно маячит на периферии. Приближается. – Ты хочешь, чтобы я ушел? – он останавливается рядом, нависает надо мной глыбой льда. Вопрос. Право выбора. Терпение. Ты мне никогда такой роскоши не даешь. Не давал. Блядь. Вот только, если бы давал – наверное, нас бы не было. Не было бы сейчас этой пустоты, этой разрухи под ребрами. Не было бы меня, осыпающегося с твоей сигареты сраным пеплом на мокрый асфальт. И почему-то такой исход тоже нихрена не кажется мне счастливым. Ненавижу тебя за это. Молчу. На улице ночь, а я продолжаю пялиться в потолок – но все равно чувствую его взгляд, оставляющий ожоги на коже. Молчу. Молчу. Успеваю выхватить краем глаза его короткий кивок прежде, чем он разворачивается, чтобы уйти, принимая мой не-ответ и понимая его по-своему. А я в последнюю секунду протягиваю руку. Я хватаю его за край рубашки – идеально чистой, идеально выглаженной. Дохуя идеальной, как и он сам. Ты тоже когда-то казался, сука, идеальным. Богатенький смазливый мальчик, не знающий, куда себя деть от скуки. А потом я узнал тебя. И от идеала ты оказался пиздецки далек. И ты оказался охренительнее любого идеала. Он останавливается. Оборачивается. Перехватываю его за руку, тяну на себя. Не знаю, что за нахуй творю. Не знаю. Знаю. Может, от неожиданности, а может, просто поддается – но он заваливается на меня тут же, хотя я почти не прилагаю усилий. Как только ощущаю тяжесть его тела на своем – переворачиваю нас так, чтобы оказаться сверху. Он смотрит на меня спокойно, прямо. Терпеливо. В темноте ночи его сталь сверкает, как серебро на солнце – тускло, но тепло. Ощутимо. Его сталь настолько твоя, что я задыхаюсь – но ни на секунду вас не путаю. Впервые за последние недели сознание ощущается настолько ясным. Почему я не замечал раньше? Не хотел? Недостаточно внимательно смотрел? Или дело в том, что центром всего моего ебаного мира был ты, а за пределами тебя не существовало ничего – и его не существовало тоже? Ты знал? Видел? Замечал? Наверняка да. Ты часто видишь больше, чем показываешь. Ты вообще во всем этом дерьме с чувствами гораздо лучше, чем я. Был гораздо лучше, чем я. Был. А я и сейчас хотел бы нихрена не замечать, но невозможно бежать бесконечно. Однажды легкие сотрутся в пыль, а ноги изломает в труху. – Давно? – получается хрипло и почему-то больно. Глотка ощущается изодранной в лоскуты, а слова – шипами, сквозь нее продирающимися. Теперь молчит он. Смотрит. Его все еще непроницаемое лицо на секунду разламывает чем-то – болью, виной, сожалением, но маска опять падает на него так быстро, что это почти кажется вывихом моей психики. Почти. Он понял, о чем я. Теперь – понял. И теперь уже не получится откатить в начальную точку, сделать вид, что ничего не было и дальше существовать на сплошном отрицании. Это здесь. Прямо передо мной. Не нужно прилагать усилий, чтобы видеть – я давно изучил каждую деталь, каждый ебаный оттенок. В тебе. Его взгляд все еще – равнодушие. Холод. Сталь. Но я вижу. Теперь не могу перестать видеть. – Не уверен, – наконец говорит он тихим, сиплым голосом. – Сначала я не понимал его, не понимал, почему ты, а потом… – и тут он вдруг сбивается, срывается на полуслове и впервые за все годы нашего ебаного знакомства кажется мне сдавшимся. Подчинившимся. Это конечная. Это ебаная конечная, и мне хочется орать. – Потом вдруг стало слишком поздно. Я знаю, о чем он. Блядь. Знаю. И я этого не хотел. Никогда, сука, не хотел. Почему я? Никогда не понимал этого с тобой. Еще хуже понимаю это с ним. Но сейчас, когда я смотрю, впервые по-настоящему смотрю на него – я вижу. Там, дальше, глубже. Кто-то другой вряд ли бы заметил, так хорошо оно скрыто – но я должен был. Обязан был. Потому что годами видел это в тебе. Тоска. Тепло. Оглушительная псиная верность. Так много, пиздецки много всего, что я за все наши годы так и не смог разложить этот ворох на составляющие. Но, может, смог бы, если бы у меня было больше времени с тобой. Еще хотя бы чуточку, блядь, больше. Я вспоминаю вчера, и его пальцы на моих, когда он забирал кружку. Его прикосновение к волосам, когда я проходил мимо. И раньше, ночь, когда он нашел меня избитым в переулке – сколько в том взгляде, который был таким твоим, было от моего больного сознания, а сколько – от него? Я вспоминаю те ночи, когда мы с ним втрахивали друг друга в нашу с тобой – нашу с тобой, господиблядьбоже, – кровать, и впервые по-настоящему осознаю, почему его так легко было перепутать с тобой. Внешних совпадений недостаточно. Никогда не было достаточно. Я не понимал, что это значит для него – но должен был. Обязан был догадаться. Обязан был остановится. Не дать этому зайти так далеко. Обязан был… Блядь. Прости меня. прости меня, Тянь Глаза начинает жечь, но я моргаю, и они остаются сухими. Наклоняюсь ниже. Заставляю себя выдохнуть, потому что должен. Хотя бы это должен ему. – Я всегда буду любить его. И это – блядь. Блядь. Я впервые признаю это – не тебе. Впервые произношу вслух – не тебе. Наверное, это один из самых больших проебов в моей жизни. Возможно, самый большой. Я думал, что успею: однажды, когда эти слова перестанут быть такими дохуя страшными. У нас же было все блядское время мира, а? В двадцать вообще очень легко верится в бессмертие. Ты охерительно метко ткнул меня мордой в реальность. Я ненавижу тебя за это. Вот только проблема в том, что на самом деле нет. Не ненавижу. И никогда не научусь. Зато я могу ненавидеть себя. А он поднимает руку и прикасается к моей щеке – совсем легко, едва уловимо. Так нежно, что это больно. Больно, сука. Его рука поднимается выше. Пальцы зарываются в волосы. А я не выдерживаю – отшатываюсь. Его лицо искажает ответной болью до того, как он берет себя в руки. Но нет. Нет. Тебе нравились мои отросшие волосы. Тебе. т е б е – Я знаю, – еще тише, еще сорваннее отвечает он. И тут же добавляет с улыбкой, первой улыбкой, которую я вижу на его лице. Короткой. Ломаной. В грудине рвет, и пустота разлезается по швам, истекая болью. – Он был счастлив с тобой. А я был счастлив за него. И тогда я понимаю. Если кроме меня и есть кто-то, для кого ты был целым ебаным миром, то это он. Кто-то, кто ради тебя – на все, даже если себя при этом – на эшафот. То. Это. Он. Ты был его братом – и он отдавал тебе столько, сколько мог. Берег для тебя столько, сколько мог. Хотя я не сраный трофей, который можно было кому-то отдать и для кого-то сберечь, блядь, но – я понимаю. И я все еще не уверен, ради кого он сейчас здесь – ради тебя или ради меня. Может быть, ради обоих. Но точно не ради себя. Мы с ним здесь, в этой точке, потому что потеряли тебя – и потеряли ебаный смысл. – Ты можешь уйти, – повторяю я его собственные слова, давая шанс. Пути к отступлению. Но он смотрит так, что его вдруг получается читать без слов. Я умел так читать только тебя. Нет, не может. Несколько секунд я рассматриваю его в лунном свете и думаю, могу ли уйти сам. Что у меня останется, если уйду? Что останется от меня? Что останется от него? Тогда я наклоняюсь и целую его. Простое прикосновение губ к губам. Сухо. Безэмоционально. Но я оставляю глаза широко раскрытыми и смотрю только на него – вижу только его. Это – ему. Впервые – только ему. Даже если думаю я все равно о тебе. Даже если состою на девяносто девять процентов из тебя. А еще на один – из боли по тебе. На два. На три. На десять… Я чувствую, как он тянется вперед, навстречу – но уже отстраняюсь и встаю. Иду в комнату, не оборачиваясь, пока пустота в грудине растворяется окончательно. Кажется, даже пол под моими ногами сочится болью.