19 Days (One Day)

Взгляд продолжает возвращаться к висящей в коридоре куртке. А потом снова. И еще раз. И опять. Куртка выглядит изношенной, потрепанной жизнью. Учитывая, сколько ее носили – ничего удивительного. Учитывая, что изначально она не была новой – тем более ничего, блядь, удивительного. В этой оглушительной тишине, вжимающейся мне пальцами в глотку, я рассматриваю ее слишком внимательно. Пытаюсь сосредоточиться на мелочах, чтобы не сорваться в жалобный скулеж, как побитая шавка. Чтобы перестать носиться по бесконечности этой крохотной квартиры, загоняя себя в замкнутый круг. Хотя я и так уже в замкнутом круге. Не выбраться. За загривок себя не вытащить. Куртка. Блядская куртка. Царапина на локте – мы ходили в кино и опоздали на сеанс, потому что зажимались в переулке, как подростки. И я прижимал его к стене, и вжимал в себя, и мы смеялись, и целовались, и воздуха не хватало, и он поцарапал куртку, когда повернулся слишком резко, и… Не то. Блядь. нетосуканахуй не то Пытаюсь оторвать от куртки взгляд, глотнуть кислорода – но не могу. Нихера не могу. Изначально эта куртка была моей, но никак не получается вспомнить, когда именно она моей ощущаться перестала. Человеческая память – та еще сука. Я могу вспомнить вкус губ, остроту скул и слов, мягкость волос, все оттенки глаз, голоса, блядских стонов, рвущихся из глотки – но не могу вспомнить, когда он впервые надел эту ебаную куртку. Зачем надел. Почему я ничего не сказал. Ладно. Последнее не совсем правда. Может, я и не помню, почему ничего не сказал – но прекрасно могу себе это представить. Я ни в чем и никогда не мог тебе отказать… Вздрагиваю. Ему. Ему отказать. Мудаку. Ублюдку. Мажору сраному. Но… Я закрываю глаза, и из темноты под закрытыми веками он смотрит на меня задумчиво, и тепло, и грустно так, что хочется собой эту грусть прогнать. Но смотрит. А я смотрю в ответ, и протягиваю руку, и… – Ты. Будто со стороны слышу, как хриплый шепот вырывается из моей глотки, но твой взгляд вдруг проясняется, и ты смотришь на меня ярче, и улыбаешься ярче, и весь ты – ярче на одну сверхновую. Хочется зажмуриться. Я держу глаза широко распахнутыми. Сожгу себе сетчатку к хуям – но не закрою их. Нет. Никогда. За исключением того, что как раз сейчас мои глаза закрыты, а ты – просто плод больного воображения, последствие моей ебаной хронической лихорадки по тебе. Но я говорю – ты. Я говорю с тобой, даже если знаю, что ты никогда не ответишь мне, и впервые за последние дни давление внутри немного слабнет. Кажется, я окончательно ебнулся, как думаешь? Молчишь. Не отвечаешь. Когда-то я мечтал о том, чтобы ты наконец заткнулся. Теперь я не знаю, как в этой тишине-пустоте существовать. Открываю глаза. Взгляд тут же в тысячный раз натыкается на куртку. Заставляю себя встать. Подхожу ближе. Провожу пальцами по стертой горловине. Когда-то она была моей, но больше – нет. Как и я сам больше никогда не буду своим. Сдергиваю куртку с вешалки и швыряю ее в шкаф – чтобы не видеть. Не видеть, блядь. Достаю из заднего кармана пачку сигарет, которую в этой куртке и нашел. Это – твое. Всегда было твоим. И, может, если еще немного чего-то твоего в легкие, внутривенно, внутримышечно… Человеческая память – та еще сука. Но даже если шизофрения, амнезия, деменция, ты – здесь, под ребрами, въевшийся в сраные кости будешь всегда. Отхожу к окну. Открываю. Прикуриваю. Под закрытыми веками ты смотришь осуждающе на сигарету в моих руках, но – улыбаешься. А я задыхаюсь. И это нихрена не хорошо. Зато до больного правильно.