Вторая жизнь

Ночью, когда ничего не предвещало беды, разве что надвигающаяся гроза, послышался стук в наглухо заколоченное досками окно. Джон рывком поднялся с кровати и подошёл к источнику звука и постучал по прогнившим доскам. Глаза ещё не до конца открылись. — Кто здесь? — Я, Огюст. Или Фельтон, как кому нравится. Монах мгновенно и неожиданно для себя просиял, услышав эти слова, поселяющие в душе крупицы надежды. Теперь, думал он, побег обязан совершиться. Так или иначе. Перекинул через плечо сумку и накинул облачение. Клобук оставил в комнате. — Бог за нас, Фельтон! Офицер по ту сторону окна ободряюще улыбнулся. В его голове прозвучала расплывчатая мысль, что он якобы проделывал что-то подобное. Один в один. Спасал от ссылки в колонии одну красивую женщину. Наконец Фельтон принялся отдирать доски от решётки. Делать это оказалось весьма неудобным делом, особенно будучи висящим на достаточно хлипкой верёвочной лестнице. Наконец, когда доски были отодраны, а решётка перепилена, что заняло около часа, Фельтон, взмокший от приложенной силы, снова постучал, но в этот раз по стене. — Можно убегать! Джон подошёл к окну, открыл его и взобрался на подоконник. Фельтон связал платком руки молодого человека и накинул их себе на шею. После этого оба протестанта начали понемногу спускаться вниз, крепко держась друг за друга. Патруль в этот час не проводился, поэтому они не боялись того, что их могут заметить и поднять тревогу. Они достигли земли через несколько минут. Офицер быстро развязал руки монаха и взглянул на него. Тот выглядел крайне взволнованным. Фельтон видел, как его трясло, как всё больше бледнело его лицо, тускнели и так прозрачные глаза. Сожалел о том, что случилось. Понимал, что пленник просто давил на жалость, но как же ещё можно было выкрутиться? В этот раз офицер поддавался намного меньше, целых два дня. Что имело смысл.

— У меня мать. Я хочу жить. Фельтон быстро осенил бывшего пленника крестным знамением, дрожа от волнения. Спустя мгновение послышался раскатистый удар грома. Вслед за ним яркая вспышка молнии. Порывы ветра нарастали практически с каждой минутой. Природа буквально билась в истерическом припадке, который угадывался лишь в вое грозы. — Бегите! Бегите к лодке! Скорее! — приказал «Вернье», чуть ли не валясь с ног. — Ваш дражайший родственник не сможет нагнать вас: он умрёт через тринадцать дней после того, как ступит на Французскую землю! Задерживаться не стоило ни минуты. Джон кинул последний взгляд на офицера, нервно махнул рукой, и стремглав бросился вниз, к берегу. Лодка уже стояла недалеко от земли. Монах вошёл в воду по колено и наконец забрался на борт. Лодка почти сразу же рванула в сторону небольшой шхуны в открытом море, стремительно рассекая волны. Одинокий гребец работал вёслами изо всех сил, думая, что сотрёт себе ладони до самых плеч. Вода словно кипела от моросящего дождя и пугающего звука грома. Лодка удалялась дальше в море, постепенно уменьшаясь.

Фельтон перевёл дух и сразу поспешил в замок, пока побег не обнаружили. Пробежал по длинным коридорам и заперся в спальне. Зажёг свечу и прикрыл ладонью пламя, чтобы оно не затухло раньше времени. Ночь давно вступила в свои права. «Помолюсь за тебя перед богом. Пусть будет светлой дорога.» В мыслях невольно всплыл образ женщины со светлыми кудрявыми волосами, в чёрно-жёлтом платье. Миледи. Офицер невольно натянул блаженную улыбку на лице и мечтательно взглянул на каменный потолок, на который бросали отблески свечи. Вспомнил, как эта женщина с большим трудом смогла очаровать его, свести с ума своими молитвами и горящим взглядом. Теперь нужно было поскорее дождаться того момента, когда Фельтону самому придётся делать ноги из Англии и делать их как можно быстрее. Слова о тринадцати днях прозвучали, будто проклятье. Лорд Винтер тогда обронил, что намеревается совершить последнюю пытку племянника перед тем, как уехать в Лондон. Назначил даже срок: завтрашний день, десятое февраля. Не успеет. Не сможет. Не нагонит. Офицер собрался с духом и хотел было лечь спать, но сон не шёл в голову. Разум невольно начал являть светлое, озарённое радостью лицо Миледи. Она словно благодарила Фельтона за побег её сына. Словно сама пришла из потустороннего мира сновидений, чтобы сказать это в лицо. Эта немая благодарность вызывала тепло по всему телу. Не распалявшее, не манящее — просто приятное тепло. Как будто сидишь у камина. Офицер перевернулся на другой бок и сильнее натянул на себя одеяло. Лицо Миледи исчезло, но пьянящее тепло не покидало. Впервые за девять дней Фельтон спал спокойно.

После побега ничего плохого не должно было произойти. Фельтон направился в спальню лорда, чтобы его проведать. Тот лежал с мрачным видом и перелистывал сочинения Шекспира. Голова обмотана плотным слоем бинтов. Услышав скрип двери, Генри поднял полный злобы взор на Огюста. Тот застыл возле дверей. — Не говорите ничего, Вернье. Я всё знаю. Якшаетесь с моим племянником-отродьем, пока я не вижу. Рука у него меткая. Я думал, раздробит мне череп этим чайником. Объяснитесь! — резко приподнялся на подушках. Продолжил: — Мне прекрасно известно, что господин де Бейль большой преступник и ограничить его наказание пыткой равносильно помилованию. — Вы не сделаете этого, милорд, — Вернье подошёл к ложу. — Воздайте ему справедливость. Дайте свободу ему и рыжей служанке. Скольких невинных вы погубили в погоне за ним, но он невиновен ни в чём! — Справедливость для него — смерть, — отрезал Генри, не меняя позы. — Но служанку, так уж и быть, отпущу. Нужна она мне, как зуб в носу. — Вы обесчестили брата его матери. Жестоко оскорбили его самого, — Огюст сложил руки. — Загладьте то зло, которое вы причинили. Дайте ему уехать. Генри вспылил и вскочил с ложа, в одном халате, направился на последний этаж. Фельтон же, прихватив в охапку давно исцелившуюся Нэнси, бросился в сторону выхода из замка. В комнате — пусто. Решётка перепилена, доски отодраны, камин потух. Генри рвал на себе волосы от злости. Уже догадался, кто помог пленнику сбежать. — От этой дряни столько хлопот! Ох уж эти пуритане, что за народ!

Судно уже приближалось к берегам Франции. Плавание должно было пройти без проблем. Сбежавший монах вышел из каюты и облокотился на борт. Наконец-то. Свободен! Моряки, зевая во весь рот, потягивают ром, сонный капитан крутит штурвал, паруса ловят свежий ночной ветер. Красота, да и только. На палубу вдруг выбежал молоденький юнга. Крикнул, что в трюме пять бочек с порохом, и что кто-то уже поджёг фитиль. При этих словах монаха передёрнуло. Не его рук дело. Не он виноват. Рано или поздно это должно было повториться. Моряков захлестнула паника. Капитан не двигался с места. Он собирался покинуть судно последним. Единственная шлюпка пропала из виду, также как и один из матросов. Так не должно быть. Ещё не финал. Не все успели спрыгнуть с заминированного корабля в ледяную воду, как он разлетелся в щепки. Над водой поднялись огненные клубы дыма, а на воде расцвели пятна крови. Выжили немногие: трое матросов и монах-августинец. Обломки судна поплыли в разные стороны. К душе последним салютом подступал страх. На этот раз умение плавать не подвело. Быстро вынырнуть и глотнуть спасительного воздуха. Перед глазами пляшут яркие вспышки, артерии с жаром прогоняют кровь. Рассекать холодную чёрную гладь в поисках чего-то, за что можно уцепиться. Недалеко покачивается массивная дверь каюты. На неё и взобраться. Последовал хриплый кашель от попавшей в горло солёной воды. Улечься на эту дверь и расстегнуть пару крючков облачения. Перевести дух. «Ты не сможешь проснуться. Это не сон. Ужас не сгинет. Жизнь погаснет, как свеча.»

— Помогите!.. — раздался крик. — Эй, на борту!.. Крик доносился откуда-то слева. Августинец снова нырнул и поплыл влево. В воде барахтался молодой матрос, который сразу же оказался перехваченным со спины, поскольку усиленно сопротивлялся и размахивал руками. Монах втащил его на импровизированный плот и отдышался. Дым от взрыва уже рассеивался. Мимо проплыла обломанная доска. Монах воспользовался ей в качестве весла и начал грести вперёд, на юг. Компаса под рукой не было, и приходилось ориентироваться по ходу покойного судна. Матрос, наглотавшись воды, уже успел свалиться в обморок. «Слабоват для моряка. До берега доберусь, доставлю его до какого-нибудь монастыря. Пусть отлёживается. Я не настолько милосерден, чтобы помогать каждому проходимцу.» Море спокойно, как никогда. О взрыве напоминали только обломки обшивки да осколки выбитых стёкол. То была не фелука «Молния». Другое судно. Шхуна с малопонятным заумным названием. Иначе это было бы роковой ошибкой — сесть на корабль, от которого ты отвадил бывших врагов. Называется «попасть в собственную западню». Глупо получается. За мыслями следует тяжкий вздох. По телу пробегает дрожь от пронизывающего холода. Это явно ошибка. Так не должно случиться. События рано или поздно повторяются. Дежавю в своём самом ярком проявлении. Плот плывёт на юг. Неспешно. Монах успевает вытолкнуть воду из лёгких матроса и влить в него хорошую порцию вина. Матрос отключается и засыпает. Никогда не доводилось спасать жизнь, вытаскивать её из смертельной пропасти, куда провалиться так легко, а выбраться почти невозможно.