Герои должны уходить умирая

Солдат непонимающе смотрел на ползущую по экрану компьютера зелёную полоску процесса перекачки данных. В голове пульсировала боль вперемешку со злостью и знакомое ощущение потерянности, как после обнуления. Но вслед за процедурой чистки всегда слышался чей-то голос, возвращающий знание и смысл в его существование, показывал ориентир, утяжеляя руки новой смертью. Сейчас было по-другому, сейчас было неправильно. Это было контрпродуктивно и не соответствовало инструкциям и личным договорённостям. Солдат моргнул, возвращённый слух уловил стон за спиной и шум боя за разбитым окном. Если не было инструкций, был эксперимент. По напряжённому телу прошла волна стылой дрожи. Агент жадно заводил глазами по помещению, выискивая детали. Рука была другая: легче, гибче, чувствительнее, без звезды, ненависть к которой он не мог позволить себе признать. Нужно было найти хозяина или куратора. Что-то внутри убедительно сказало ему, что командования больше нет, что «Гидра» пала и теперь Агент был свободен. Нужно было найти цель. Нечто в подкорке снова указало путь: информация и раненные члены группы должны быть вынесены из здания. Солдат мелко кивнул, принимая новые директивы. Чем бы ни было неизвестное бестелесное убеждение, оно забралось слишком глубоко в голову, туда, где хозяйствовала только «Гидра» и светлый низкий голос. Этим силам он подчинялся безоговорочно. Агент дождался завершения процедуры, вытащил флэшку, размеренным шагом направился к двери, выполняя установку «не оставлять свидетелей», посмотрел по сторонам, определяя непросмотренное помещение и через три минуты уже покинул последний кабинет с компьютером. Добравшись до лифта и обнаружив там три союзных тела, одно из которых в выносе уже не нуждалось, Солдат подумал, что уйти одному и через окно было бы быстрее и легче. Пока кабина пребывала в движении, он приводил в чувства потрёпанного меньше остальных — у того по виску растекалось багровое пятно от удара и из бедра ровной струйкой по штанине стекала кровь. — Vstavay, — попробовал он сиплым голосом, когда в ответ на ободряющие похлопывания и сжатие ранения дёрнулись веки мужчины. Приходящий в себя агент застонал и, с усилием проморгавшись, открыл глаза, и с привычным страхом глянул на Солдата, а после с недоумением на лежащие вокруг тела и открывающиеся двери лифта. — Informatsia u menya. My uhodim, — он сидел на корточках над союзником и, поигрывая желваками, с раздражением наблюдал за смятением и ужасом, перекосившим лицо напротив. Не тот язык. Файлы на компьютерах были на испанском и английском. Не став гадать, Солдат дёрнул за рукав куртки агента, переворачивая неуклюже сопротивляющееся тело и вытягивая на свет забившуюся под бронежилет именную нашивку. — Вставай, — он, поднимаясь, рванул за собой агента и вышвырнул его из кабины. — На выход. Тот, оглядываясь, оступился и с ругательствами и стоном чуть было не распластался по грязному полу, но, заметив завалившегося у стены напарника, метнулся к нему и лихорадочно принялся шарить по телу и лицу руками. Убедившись, что тело бездыханно, мужчина влажными глазами проследил за выходящим из лифта Солдатом с перекинутым через плечо агентом. Возвращались тем же путём, что и пришли, по дороге подобрали пулемёт и пару образцов использованного противником оружия, несобранных деталей. Прихрамывающий член группы беспрестанно косился на Солдата, чем жутко раздражал и заставлял задумываться, что было до того, как он очнулся перед экраном. Ни один человек в квадроцикле, на котором они двинулись по рытвинам и ямам, несколько часов назад бывшими дорогой, не был похож на куратора, не вёл себя как наблюдатель эксперимента. Они были в равной степени ответственны друг перед другом и перед кем-то ещё, важнее и влиятельнее их, кем-то, о ком Солдат забыл или пока не знал. Неизвестность делала его слабым, заставляла чувствовать неуверенность и смятение. Он боялся, стыдливо и озлобленно, его глаза, жегшие желанием найти, смотрели исподлобья на выгорающий бессмысленный хаос. Ему нужна была цель, ему до дрожи в сжимающих ствол пулемёта пальцах необходимы были инструкции. Услужливое нутро шепнуло намёком: красный — приоритет. — Где Алая Ведьма? — сорвалось с языка, минуя осознание. — Уже в джете, — крикнул водитель, активно ёрзая рулём, пытаясь объехать воронки. Солдату это не нравилось: он терял контроль; нечто не помогало, а пыталось пробраться сквозь него, завладеть головой, подчинить изнутри и стереть. Так ведь уже было раньше — Агент уже исчезал, кажется, много лет назад. Когда его мир был ясен и полон смыслом, когда у него были цели, потрясающие трудные цели, которые надо было выслеживать, для которых нужно было подбирать оружие, тактику. О, это было бы почти искусством, если бы он знал, что это; но то, что он делал для «Гидры», то, как он это делал, было похоже на картины, висевшие на тонущих в тенях стенах в доме Пирса. Его хозяин был мёртв. Но он не чувствовал сожаления, его хозяина заменило что-то другое, такие же волосы и глаза, такие же сильные слова, вносившие в его мироосознание только смуту, обещавшие что-то эфемерное, но жутко оказавшееся желанным. Тогда Солдат исчез. Почти с облегчением. Джеты стояли на земле, ожидая остатки команды. Теперь, когда территория завода была разворочена, ангары вместе с хранящимися внутри орудиями раздавлены, а купольная защита отключена, средства передвижения могли без опаски подобрать бойцов прямо с высушенной поверхности пустыни. Солдат выгрузил раненного агента и передал на попечение медиков и других бойцов, а сам, замешкавшись, словив на себе встревоженные взгляды и получив указание забираться во второй летательный аппарат, взобрался по опущенному трапу. Внутри за приборной панелью сидел пилот и на выдвижной койке, уперевшись головой в стену, полулежала девушка в красном и потягивала из пластиковой упаковки какую-то стимулирующую смесь. Агент двинул прямо на неё. Порыв был похож на цель: осмотреть на предмет повреждений, самолично убедиться в целостности объекта. Девушка встретила его пронзительными виноватыми глазами и настороженно замерла, когда тот, нависнув над ней, с медицинской точностью начал ощупывать голову, шею, руки… — Джеймс? — дрожащим голосом проговорила Ванда, протягивая кисть к мертвенно-хмурому лицу Барнса. Тот, перехватив тонкое запястье, замер, невидяще глядя куда-то в область скрытого красной замаранной курткой живота Максимофф, и, спустя несколько мгновений, отрицательно мотнул взъерошенной головой. Девушка беспомощно приоткрыла рот и опустила лицо, на котором мелькнули болезненная бледность и испуг. Прерывисто вздохнула, успокаивая всполошенное сердце, и подняла блестящий взгляд. — Баки… — прошептала она и, почувствовав, как ослабляется хватка на руке, вернула её в движение, поднося пальцы к правому виску и извлекая из них паутину красного мерцания. Вот это слово, абсолютная власть. Оно было сильнее «Рассвета», «Печи» и «Грузового вагона», сильнее повторяемой сотни раз гипнотической речи Пирса, сильнее «твоя работа — дар человечеству», сильнее всего, но из правильных уст. Сейчас его сказал не тот человек, сейчас это было похоже на прерванную читку кода к Зимнему Солдату, сейчас его говорил другой голос. Это не был голос… Стива. За Ключом в голову втиснулись и начали вливаться разрозненные отрывки воспоминаний, перемешивающихся и склеивавшихся в минуты, часы и годы. Заново вспомнилась целая жизнь и ударила в голову старой болью и брызнула в глаза. Джеймс отпрянул к противоположному боку джета и, наткнувшись спиной на скамью, сполз на пол. Он снова потерял контроль, снова позволил уйти себе во тьму и пустить за управление другого, снова потерял время, часть происходящего, за которое он был ответственен. Он убил кого-нибудь? Господи, только бы не своих. Только бы снова не навредить невиновным, только бы снова не пришлось уверять себя в том, что вины его нет, только бы снова они с былой силой не завыли во сне. И теперь некому было доверить свой страх и совесть. Боже, он с таким трудом заставлял себя снова доверять людям, снова привыкать к искренности и свободе, верить в своё исцеление. — Джеймс, ты в порядке? — глухим эхом отзывался голос Ванды. И теперь он заново прожил этот выбор Капитана Америка, эти пять месяцев, похороны Старка, битву с Таносом, укрытие, беготню, мрак забытья, голоса, слепящее сияние ламп, нелепые рисунки маленьких цапель, которые почему-то напоминали о Лондоне. Барнс резко вскинул голову и бешеными глазами заозирался по сторонам. Феникс! Крохотные Бенну смотрели на него с плохих, зернистых фотографий на стенах и досках в подвалах, с хороших, большого разрешения снимков в папке на столе. Барнс вскочил на ноги и, пошатывающийся от пошедшей кругом головы, принялся шарить по выдвижным ящикам и карманам, поднял глаза на звук механического щелчка, мимо устремлённого на него дула пистолета-электрошокера, прямо к лежащему на панели планшету. — Джеймс, тише, — в поле зрения вступила Ванда с поднятыми на уровень груди руками, вокруг которых искрилось алое. — Я только… Мне просто нужен планшет, — непослушный голос хрипел. — Я кое-что вспомнил. Со стороны Максимофф послышался вздох облегчения, она расслабила напряжённые, начавшие ломкое движение пальцы и вернулась на койку. Пилот настороженно продолжал целиться и, когда Джеймс двинулся в его сторону с успокаивающе раскрытой металлической ладонью, не выдержал и выстрелил. Две жалящие пули вгрызлись в подставленное левое плечо, выброшенными лапками вцепились в золотые стыки пластин и дали бесполезный разряд. Барнс тряхнул рукой, по которой разлилось раздражение, подошёл к сжавшемуся мужчине вплотную, выхватил из застывших пальцев оружие, отбросил его в сторону, взял с панели планшет и, возвращаясь в салон, недовольно бубня «понаберут же дёрганных», уселся на сиденье и принялся за новые данные.

***

Стив Роджерс второй день сидел в отведённой ему квартире на жилом этаже базы Мстителей, осваивая главное достижение двадцатого века — общедоступную Всемирную паутину. Он отказался от помощи команды и тех, кого ему пытался подсунуть Щ.И.Т. Он немало узнал от другого себя, так сказать, обзавёлся теоретическими знаниями, и теперь постигал практику. Больше всего поражал объём предоставляемой информации и скорость её получения. Можно было за пару минут узнать, где сейчас обедает какая-нибудь не слишком популярная звезда японского кинематографа из её инстаграма, параллельно выясняя, какое количество яиц откладывает паук-крестовик. Пытаясь отвлечься, Стив потратил целых два часа на проверку сайтов и каналов ютьюба, указанных его предшественником, но беспокойство взяло своё. Он запросил у Шервуда доступ к расшифрованным данным, слитых Романофф, и удостоверился, что статус, личные вещи, счета, снаряжение и квартира Роджерса восстанавливаются и отдаются в его собственность. Кроме щита, разумеется. Сэм настойчиво пытался его отдать — мол, хранил, полировал исправно, как с фрисби с ним не играл — но, узнав, что старая версия его самолично передала орудие, настоял на оставлении его у Уилсона. Ллойд, протащив его в день прибытия по всем возможным проверкам, взвалив ответственность за его действия и их последствия на Мстителей и связавшись с Фьюри, предоставил всю необходимую информацию и намекнул, что такой уровень доступа требует от человека, его получившего, определенных подконтрольных обязательств. Стив зарылся в документацию Щ.И.Т.а последних пятнадцати лет, во всё, что касалось команды, вместе и по отдельности. Задержался на деятельности «Гидры», на её паразитировании на детище Пегги, на том, что сделали с Баки, что он позволил с ним сделать. Его грызла вина, свербящим комом свернувшаяся в груди и ворочающаяся на прахе его ошибок при каждом удобном случае. Он просто поверил, смирился с гибелью Баки. Никто бы не выжил, падая с такой высоты с чёртова поезда на чёртовы скалы. И надо было отправить его домой после плена и не тащить за собой в мясорубку, надо было настоять на обследовании и не пускать зализывать раны по барам. Надо было, но разве мог Стив представить себе рисковую заварушку без Барнса, без лучшего друга? До Баки всегда нужно было тянуться, буквально и иначе, во всём остальном: в учёбе, в общении, в физическом и материальном аспектах. Стив вырос с осознанием того, что несмотря на равенство в их отношениях, тот был лучше. И это было одной из опор, на которой строился его мир, и это не позволило ему принять то, что после введения сыворотки и тренировок, он наконец-то его перегнал. Он с трудом смог ощутить себя равным ему: как равного он пустил Баки по балке над огненной бездной в Аццано, как равный шёл рядом с ним и, не задирая головы, смотрел ему в глаза, как равному предложил идти с ним в акулью пасть. И он ошибся, жестоко и глупо ошибся. Он так и не дотянулся до него. И сейчас всё происходящее с ним походило на какой-то уродливый сон. Баки был жив, был сломлен и разбит, он был нездоров и продолжал заливать боль в одиночестве. Когда Стив его увидел, холодно-взбешенного, готового выбивать из него дурь, он был почти счастлив. Мат, удар, отчуждённость — всё это было знакомо, это был военный злой Баки Барнс. Но раньше он быстро остывал — рубящая с плеча смерть не давала возможности таить обиду и вывариваться в ней. А сейчас можно было уйти и не бояться быть возвращённым, закрыться в комнате, как в крепости, сбежать на миссию. Этой мгновенной встречи было ужасно мало. Ему нужно было коснуться в ответ, чтобы поверить, что он действительно реален. Стив верил в силу слова, он знал его силу. Баки жив. Этого было достаточно, чтобы сбиться с курса, остановиться на середине пути и рвануть назад, в сороковые, в голод, болезнь и горе, в семью, домой. Этого оказалось достаточно, чтобы позволить Солдату закончить миссию, вслепую кинуться за Призраком по миру, окрестить себя преступником, защищая друга, срываться с вылазок в Ваканду, чтобы снова и снова возвращать Баки. Он два с половиной месяца выслушивал истории о похождениях Капитана Америка в двадцать первом веке, и к концу рассказа они стали гадостнее радиопередач, транслирующихся после окончания войны и посвящённых его несовершённым подвигам. Неуютно-странно было смотреть на своё же лицо, за действительную декаду лет постаревшее года на два, и едва сдерживаться от того, чтобы не врезать по нему — откровенная фантастика вроде перемещений во времени действовала ему на нервы. К тому же он казался сумасшедшим. И дело было даже не в страшно развившихся технологиях, изменившихся представлениях о нравах, открывшихся обитаемых просторах вселенной, а в том, что этот человек доживал свой век под грузом всепоглощающей вины и тоски. Капитан Америка был одержим желанием всё исправить, вернуть свою семью. Но у него не получалось, он только терял и терял. Наташа Романофф стала значить для него очень много в те пустые пять лет — единственный оставшийся близкий человек. И она ушла, позволив вернуться Баки и Сэму. Это было несправедливо, обидно и горько, и приходилось глотать эту таблетку реальности. А он эгоистично хотел всех, хотел полную семью, хотел цельный мир, всего самого обыкновенного, того, чего всю жизнь был лишён. И, хотя первая половина его жизни прошла во времена Депрессии в компании всевозможных болезней, матери и единственного друга, он никогда не считал себя обделённым, но он твёрдо знал, что может быть лучше. Стив из двадцать первого века снова обращался к указующей стрелке из двадцатого — Пегги Картер верила в него, в то, что он был создан для большего, она была самой убеждённостью, непоколебимостью, которых самому Роджерсу недоставало. Он смотрел на её фотографию в компасе и видел направление, уверенный путь вперёд. Самому себе хотелось крикнуть: у тебя не один север! — Мистер Роджерс, — он всё ещё пытался найти источник голоса, задирая к потолку голову. — На посадку заходят два джета, прибывшие из Мексики. — Спасибо, мисс, — откладывая планшет и потирая костяшками глаза, отозвался Стив. Он поднялся со стула, схватил со стола блокнот и карандаш и вышел из апартаментов, направляясь в общую гостиную. Там, с трудом совладав с кофемашиной, он приготовил и за кухонным столом выпил чашку жутко сладкого нечто под названием мокко, попытался изобразить непринуждённую художественную деятельность. Кухня и гостиная с тем же набором продуктов и техники были и в его апартаментах, но не было открытого доступа к коридору, в который выходили двери лифта и всех квартир Мстителей. Стив готовил засаду, неумелую, неловкую засаду, чтобы выловить Баки. Возможно, заманить в общую комнату запахом съестного. Специально готовить он не стал — слишком нарочито и грубо, а вот аромат кофе вполне мог отозваться в желудке жаждой. С заполошно нервничающим сердцем он просидел за столом сорок минут, водя карандашом по бумаге и прислушиваясь к любым шорохам. Когда, наконец, в ушные раковины врезался звук разъезжающихся створок лифта и лёгкий медленный шаг, Стив подскочил с места и попытался спокойно выйти в проём коридора. Баки выглядел паршиво: спутанные длинные волосы грязными прядями ложились на лицо, сливаясь в пятна с пролёгшими под глазами тенями, тактические штаны и ботинки сыпали пылью, натянувшаяся на мышцах водолазка была порвана и обуглена на правом плече, через левое была перекинута гражданская одежда, полностью скрывавшая руку. — Бак, — остановившись посреди прохода, тихо позвал Стив. Тот замер, болезненно зажмурив глаза и отведя голову в сторону, задумался на мгновение, сжимая кулаки, и вскинул стылый вымученный взгляд на зажатый в чужих руках блокнот. — Не сейчас, Роджерс, — почти огрызнулся он, но потом устало добавил, — пожалуйста. Не дожидаясь ответа, он сделал ещё пару шагов навстречу, встал напротив своей квартиры, неожиданно повёл носом, вдыхая идущий из гостиной запах кофе, горько усмехнулся и затворил за собой дверь. Стив, потерянно застывший на месте, со вздохом сжал переносицу и тоже ушёл к себе.

***

Джеймс, вымытый, одетый и завёрнутый в плед, заказывал себе пиццу, когда подумал о Ванде. Те отчаяние и ярость, которые он почувствовал от вспышки перед тем, как отключиться, были похожи на его собственные. В момент поглощения сознания своей силой они врывались в артерии и вены вместе с адреналином и выжигали внутри всю человечность. «Гидра», создавая своё оружие, позаботилась о том, чтобы то било на поражение, оставляя кровавые следы в качестве напоминания о её влиятельности. После того, как стихало безумие и холодела кровь, приходил ужас, закрепляющий постижение себя как монстра. Алая Ведьма тоже была рождена в лаборатории, взращена и воспитана в объятиях идеологических щупалец и ненависти, и выпущена в мир, разрушаемый, враждебный и не готовый. Она была ребёнком, потерявшим родителей, подвергнувшимся экспериментам и не успевшим проститься с единственным оставшимся родным человеком. Все они были искалечены жизнью, все были чем-то травмирующим схожи. Джеймс заказал пиццу и отправил три коробки к Ванде. Он уже удобно расположился на диване, успел накрошить на футболку, отвлекаясь на просмотр телешоу про дрессировку злых кошек, и совершенно точно не хотел одаривать вниманием тихий стук в дверь. Но Пятница сказала, что это была «мисс Максимофф», и Барнс настороженно поднялся. — Я почти уверена, что она от тебя, — не отрывая взгляда от коробок в руках, начала Ванда, когда Джеймс молча уставился на неё из приоткрывшегося проёма. — И я точно могу сказать, что одна её не осилю. И… я бы хотела извиниться за то, как всё… — Ничего, — он прервал её и неожиданно для себя добавил, — проходи. Джеймс распахнул дверь шире и отошёл, пропуская девушку внутрь. Но та замешкалась и протянула коробки хозяину квартиры, отступая. — Спасибо. У меня тут, — она наклонилась за чем-то, стоящим у стены коридора. — Вот. Ванда держала упаковку пива и смущённо улыбалась. Барнс, вскинув брови и подцепляя металлическим пальцем картонную ручку, проговорил «извинения приняты» и развернулся по направлению к гостиной. Они одолели пиццу Максимофф и три бутылки пива молча, с пониманием относясь к воцарившейся тишине и усталости обоих. Позже Джеймс так же без слов, поднялся за своими четырьмя коробками, верхнюю швырнул на стол, предлагая девушке, но та отказалась, сыто откидываясь на спинку кресла, и всё же начала разговор: — Джеймс. Мне действительно жаль, что тебе пришлось снова пройти через это. Из-за того, что я... не могу себя сдерживать. — Всё нормально. Теперь, — он качал головой, попытался изобразить улыбку. — Тем более, я кое-что с этого получил, — Барнс кивнул в сторону початой упаковки Андерсон Валлей. — Я всё ещё опасна для окружающих, — нахмурившись и перекатывая бутылку в ладонях, прошептала Ванда. — А они продолжают позволять мне калечить людей. Лишают меня тормозов и используют это, — она высвободила руку и окутала пальцы красным сиянием, рассматривая их с потаённым презрением, — так, как не успели в «Гидре». Джеймс поднял на неё глаза и вдруг понял, что, если бы не пригласил её, она варилась бы в этом одна, как всё это время поступал он сам. Она никогда не обращалась к Клинту первая, тот сам подходил к ней, невесомо дотрагиваясь до спины между лопаток, и говорил что-то тихо и убедительно, как взрослый, на равных пытающийся говорить с ребёнком, которого уважает. Если они были не одни, он спиной отгораживал её от мира или ненавязчиво уводил в пустой угол или другое помещение, и они говорили, кротко, открыто и долго. Бартон шутил, иногда начинал громко доказывать свою правоту, размахивать руками, чем доводил Ванду до искренних удивления и широких улыбок. Джеймс не мог смотреть на них и всё же с завистливой жадностью ловил отрывки их мира. Он не умел так общаться никогда: с девушками он знал флирт и редкое профессиональное уважение, со Стивом он был честен и прям, с товарищами — шутлив и безжалостен. Когда-то, до тех пор, пока всё его взаимодействие с людьми не поделилось на доверчивое сухое расположение, рабочие отношения и холодное пренебрежение. И сейчас он не собирался жалеть или успокаивать Ванду, изображать из себя нечто похожее на Клинта — это было бы лживо и нечестно. — Простой расчёт, — он сделал большой глоток, отставляя пустую бутылку и протягивая руку за новой. — Мы позволили приручить себя и найти себе применение. Твоя свобода закончилась с подписанием контракта. Даже несмотря на то, что Мстители вроде как считаются автономными, мы под подошвой у Щ.И.Т.а, который либо получит то, что хочет, либо попытается раздавить. Время героев прошло вместе с большими войнами, теперь мы просто наёмники в крутых костюмах. Можешь тешить себя тем, что мы работаем на хороших парней, — Джеймс цыкнул и прищурился, — но на самом деле они лишь конкуренты для всех тех психов, что стремятся к тотальному контролю или анархии. Человек, к сожалению, не располагает многообразием методов для достижения своей цели, зато раскрашивать их в белое и чёрное готов до бесконечности. И нет никакого смысла искать правых или виноватых — всё серое, всё одинаково серое. Чёрт, прости. Нагнал тоски. Он виновато ухмыльнулся, глядя на Ванду, широко раскрытыми блестящими глазами уставившуюся в ковёр под ногами. Девушка поставила пиво на пол рядом с креслом, ладонью закрывая рот и незаметно стирая со скулы влагу. — Ванда, — Джеймс вздохнул, думая о том, что будет говорить и, дождавшись, когда та дёрнет головой, рассыпая по плечам волны длинных волос и позволяя продолжить, заговорил. — Из меня годами выбивали и выжигали веру в людей. И, как оказалось, всё, что у меня осталось, это моё имя. То, что с ним связано, то, какие оно цепляет за собой воспоминания — самые главные, основополагающие — делает нас личностями. Держись за это. Потому что, пока есть люди, зовущие тебя Вандой, Алая Ведьма останется только позывным. — Поэтому Баки? — прозвучало из кресла после минутной тишины и прерывистого выдоха. — Ну, — он потёрся затылком о спинку дивана и прикрыл глаза. — Джеймсом меня звали редко. Только отец, и мать, когда была мной недовольна. Джеймс Бьюкенен Барнс, ты опять довёл девушку до слёз, — голос получился не похожим, но интонации вышли до боли точными. Ванда неожиданно тепло улыбнулась, прижала подушечки пальцев к мокрым глазам, а потом, потянувшись за пивом, отпила и горлышком ткнула в направлении Барнса. — На тебя поступали жалобы? Часто? — насмешливо скривившись, уколола Максимофф. — Не слишком. Просто у наших соседок были длинные языки и неуёмное желание попасть на первую страницу «Нью-Йорк пост». А мать привычку скрывать что-либо от отца не имела. — Попадало? — О, да, — Джеймс скрыл улыбку донышком бутылки. — Порядочные юноши так себя не ведут, в противном случае получают выговор, подзатыльник и угрозу домашнего ареста. Стив даже как-то пытался взять вину, — он запнулся, приложил ко лбу холодное запястье из вибраниума, чертыхнулся про себя, — пытался взять вину на себя: говорил, что приводил леди в ужас одним своим видом или слишком сильно отдавливал им туфли на танцах. — Он ведь по-прежнему твой друг. Он знает, обо всём, что произошло за эти годы, и он выбрал эту вселенную. Он здесь, живой, и… — Не лезь ко мне в голову с этим, ладно? Я знаю. И я разберусь с этим сам, — огрызнулся Барнс. — Прости, — Ванда опустила голову, скрывая лицо. — Просто, когда появляется шанс снова быть вместе с близким человеком, я бы не стала его упускать. Так и… что ты вспомнил в джете? — помолчав, она решила перевести тему, неловко и настойчиво, но так было проще, и Джеймс принял это. — Новая головная боль Шервуда. Не заморачивайся, — медленно проговорил он. — Если не хочешь, чтобы я лезла к тебе в голову, придётся общаться со мной вербально, — девушка пожала плечами и в ответ на многозначно вскинутую бровь добавила, — я любопытная. — Это долгая история, — предупреждающе заметил Барнс. — Ничего, у нас ещё есть пиво и пицца, — Максимофф указала пальцем на стопку коробок с остывшей едой и, получив многообещающий недовольный вздох, удобнее устроилась в кресле.