Герои должны уходить умирая

— Кэп? Мы были здесь? — Уилсон разглядывал обшарпанные, порядком обросшие травой и мхом стены, проводя пальцами по характерным выбоинам, осыпавшимся со временем, но ещё узнаваемым. Он даже снял со спины щит, прикладывая к бетону. — Ты не был, — отозвался шедший впереди Стив и в очередной раз осмотрелся. Барнс с трудом узнал бы это место, он бы вряд ли вообще сюда сунулся. Он стоял утром, часов в пять, у входа в гостиницу и жевал фильтр седьмой сигареты, которые уже не отдавали ничем, кроме кислой горечи. В голове было пусто и гулко — Джеймс уже успел передумать всё, что можно было, за эту ночь. В баре, куда он забился сразу, как только вышел из гостиничных дверей, было многолюдно — туристический сезон ещё горел, хотя французский климат угрожал разлиться августовскими дождями. Бокал пива в руке был символическим, Барнс не мог сделать даже глотка и постоянно облизывал губы, смотрел на левую руку в маскировочном рукаве и понимал, что та теперь помнит прикосновение к ключице. Дело было даже не в том, что произошло, а в обстоятельствах, в паре, в мелких частицах, которые окутывали произошедшее. Что-то щёлкало, вставая на новые места под новым смыслом, что-то оставалось заглохшим без объясняющего словесного топлива. Дело было в том, что он сказал Стиву. Что он врал ему всю его жизнь. Впрочем, это кое-что прояснило. И теперь он либо будет пиздецки счастлив с любовью всей своей грёбанной жизни, либо реальность гравитацией размажет его о землю — фигурально. Честно, больше представлялся второй вариант: Роджерс говорит, что Джеймс его не так понял, или что он сам запутался, что-то в этом роде, и дальше они изображают отсутствие неловкости, прямые взгляды, безразличие или участие, когда в нос ударит запах чужого секса, радость, если секс станет регулярным и оплетётся романтикой… На большее не хватило бы моральных сил, он уже мысленно отдавал Стива за Картер и всегда случалось какое-то дерьмо, вроде роджеровского тупого героизма. Кстати, о Картер. В пять утра к гостинице подошла взмыленная Шерон, сообщила, что по оружию, которое, оказывается, этой ночью притащил Мистер Моя-жизнь-слишком-скучна-чтобы-не-попытаться-угробить-её-на-задворках-французского-гетто, она выяснила, что пушки — отголосок технологий «Гидры», вышла на следы, ведущие на северо-запад, к заброшенной, как считалось, разгромленной ещё во времена второй мировой, базе, а сама ушла проверять нечто явно занимавшее её больше, чем склад самоделок. — Наши первые операции, — Стив кивнул, обернувшись на Джеймса. Первое за этот день, что он сказал о них. Да, они ходили по мёрзлой французской земле в сорок третьем, Стив был наряжен в свой костюмчик и нелепо стрелял из Томпсона, пока Барнс его не отобрал. И да, за весь минувший день они только поздоровались и перекинулись парой фраз насчёт вылазки на гидровскую базу. Которая оказалась в довольно неплохом состоянии, не слишком хорошо охранялась скооперировавшимися боевиками (Сэм даже успел снять щитом двух охранников на периметре) и функционировала на честном слове и энергии с водного потока Эор. По реке теперь сплавлялись на каноэ. — Почему база ещё существует? — отработанным движением убирая на крепления щит, сказал в воздух Уилсон. — С.Н.Р. не считал необходимым уничтожать их, — пожал плечами в форме Стив, осторожно укладывая на землю обмякшее тело и шагая к контроллеру на главном входе базы. — К ним постоянно возвращались по мере поступления информации от гидровцев. Некоторые раскалывались и говорили о катакомбах, о секретных хранилищах. Некоторые возвращались, забирали что-то, оставляя хлебные крошки. У «Гидры» должны были быть пути отхода, иначе бы головам неоткуда было бы расти. Сейчас Щ.И.Т., видимо, того же мнения. До сих пор. Коридоры были везде одинаковые. Они сразу встречали гостеприимной пустотой и запахом сырости, а потом обрушивались пулями, разноязычным матом и неприятными воспоминаниями. Джеймсу нравилось ощущение самостоятельной ходьбы по ним. Он осмысленно шёл за Стивом, прикрывая его спину, ноги не дрожали, голова не пульсировала, не горела адской болью и жидким огнём, его не тащили под руки, не катили привязанного к холодному металлу. Ему бы хотелось сравнять хотя бы одно змеиное гнездо с землёй, а не давить тварей по одиночке в приступах помешанной ярости, когда под черепом начинали долбить воспоминания — всё, чего его лишали, что с ним делали. Они относительно скоро нашли склад, похожий больше на отцовскую мастерскую, чем на нечто опасно-промышленное, вмещающий в себя столы, пару сборочных установок и кучи разбросанных, расклеенных чертежей, мелких деталей, запчастей. Собранное оружие хранилось расфасованным в ящиках этажом выше. За двадцать минут, что они проторчали в пыли и затхлости, новые хозяева базы к ним больше не цеплялись, и стоило уже уходить, прихватывая с собой всё, что можно было унести в четыре пары рук и запихнуть в багажник внедорожника. Джеймс собирался озвучить мысль вслух, в одиночестве обходя соседнюю комнату со шкафами, оставленными перед неудавшимся побегом начатыми сборками, проверенными рюкзаками и чемоданами, в которые наспех были накиданы какие-то разработки, прикрытые личными вещами. Но коммуникатор шикнул и остановил Барнса с усилием глотать посреди комнаты воздух, обогащающийся пылью с громоздких громких вытяжек под потолком. — Солдат, — закрыв глаза, Джеймс пытался успокоить рассыпавшийся по груди пульс. — С кем я говорю? — собственный холодный голос отдавался беспокойным эхом в начатом движении, выносившем его к команде. — Не имеет значения. Ни для этого дня, ни для истории. — Ты принадлежишь Бенну, — произнёс Барнс увереннее и громче, смотря на Клинта, уже роющегося в знакомом устройстве на запястье. После Корсики решение улучшить защиту каналов связи Джеймс отмёл сам, игнорируя нескрываемое негодование Роджерса. С ним должны были связаться, если они снова подберутся к чему-то слишком близко, и, пока «им» будет нужен Солдат, Барнс готов был использовать эту нужду. Шифрование оставили прежним, добавив мост к каналу Бартона и оператора Щ.И.Т.а: они подслушивали и реагировали. — Ты обладаешь слишком большим объёмом информации для свободного человека, — звучало как причина охоты, звучало знакомо, и не только из-за голоса. — А ещё тебе стоило бы предупредить, прежде чем устраивать игру в «жмурки». Давай поступим вот как: я ещё повишу в эфире, чтобы дать тебе возможность побыть героем, — так и начинались проблемы: когда противники мнимо шли на встречу, когда знали, чтó проворачивается одновременно с текущими переговорами. Джеймс проглотил тревогу, встретившись с обеспокоенным взглядом Клинта, с отражением проблемы, заминки в глазах. Ему нужно было больше времени, а Барнсу — воздуха и самообладания. — Но, чтобы не тратить бестолково это время, ты поиграешь со мной тоже. Согласен? — Что за игра? — в интонацию прорезались скука и усталость — он начал врать даже себе. — О, на самом деле ты в неё уже давно играешь. Правда, ты только сегодня официально принимаешь правила, — связной отвечал охотно, раздражающе учтиво, без страха быть отслеженным и пойманным и далеко не из-за невозможности таких исходов. Это произойдёт, Бартон или Щ.И.Т. сделают это, идентифицируют ESSID, обойдут стандарты связи и защитные протоколы; только человека на другом конце устройства связи это не волновало. Он не был даже одной из голов, он был волосом, знавшим лишь функцию быть частью шевелюры, покрывающей макушку. — Если откажешься играть, я обижусь. Хранилище можно взорвать. А друзья-лего тебе не нужны, верно? — в поле зрения попал Сэм, находивший успокоение в продолжении поисков, и Стив, замерший под моргавшей лампой. — Так вот, «прячься-и-лови». Правила простые. Ты прячешься, я ловлю. Ты слушаешь, я называю код. Если спрячешь от меня Солдата, я тебя осалю. Итак. Я закрываю глаза и начинаю считать. — послышался вдох, впустивший в голос в ухе выбешивающее умиротворённое снисхождение. — Zhelanie. Semnadzat’. Rzhavyi. Rassvet. Pech. Devyat’. Dobroserdechnyi. Vozvrashchenie na rodinu. Odin. Tovarnyi vagon. Soldat? Целиком Джеймс слышал код давно, ещё, казалось, в прошлой жизни, где было удушающе много солнца и разрывающих мозг хаотичных отрывков возвращающегося прошлого. Он замирал тогда, прислушивался к гулу в голове, к дрожи в кончиках пальцев, к собственному дыханию, зашедшемуся только от волнения. Тогда он успел о плечо стереть со щеки солёную дорожку влаги, прежде чем Роджерс пробился к нему через врачей и начал вырывать крепления. Взгляд был такой же, как теперь. Поехавший. — Ya gotov otvechat’, — Барнс смотрел в ответ, в останавливающем жесте вытянув к Стиву правую руку и обращаясь к невидимому собеседнику: — No ne tebe, ubludok. — А Стиву бы ты ответил? «Cheloveku nuzhen chelovek», — от упоминания имени знакомо скрутило кишки и обдало колючей мерзлотой. Страх за Роджерса. Джеймс хотел бы, чтобы это был только интерес, только желание пырнуть побольнее в печень, а не оформившееся осознание того, что Капитан мог быть интереснее и опаснее, чем обычно. — Мы Океан, Джеймс. Прощай. Со связью оборвалась последняя нить спокойствия и трескучим эхом разлетелась по помещению, завывая сигналом тревоги. Под потолком начали вращаться призывающие покинуть территорию красные лампы, окрашивая стены нуаром и паникой. Обратного отсчёта не было, надрывалось только механическое предупреждение над головой. Стив среагировал мгновенно: схватил под локоть Уилсона, вцепившегося в какие-то оружейные детали, и вместе с Бартоном вытолкал за закрывающиеся двери. — Убирайтесь отсюда! — он пытался выставить прочь Сэма, рвущегося назад и пытающегося отбиться от Клинта. Барнс уже стоял в соседнем помещении перед открытым щитком с выдернутой панелью и лихорадочно шарил по проводам и жёлтым лампочкам глазами. База прошлого века не должна была иметь возможность самоуничтожаться дистанционно, где-то в главном пульте управления были ключи, кнопки и сложная процедура активации взрыва, вместе со сраным счётчиком оставшегося времени. Мешало красное мерцание, двигало тени от устройств, рождало фантомы реальных предметов. Взгляд путался, метался по внутренностям щитка, пытаясь найти необычное, новое, чужеродное, хоть один указатель, связывающий с общим генератором. Хранилище не могло быть полностью автономным, чтобы сохранять его функциональность, нужны были бы постоянные персональные проверки в помещениях, которые должны быть изолированы от обычного обслуживающего персонала. — Баки! — Заткнись. Не мешай. Стив сбивал. Он был слишком громкий, слишком отвлекающий, слишком важный. Он доверился ему, Джеймсу, его способностям, о которых всё ещё не имел полного представления. Просто привычка взяла верх — спасать других и оставаться рядом с другом. Роджерс пытался удержать задвигающиеся двери, но плюнул, раздражённо рыкнув сквозь зубы, и начал их выламывать. Барнс слышал, как за спиной шаркали по бетону его ботинки, как наплечники костюма врезались в металл под скрежет поддающихся механизмов. Лязг сорванных рычагов и искорёженного железа надавил на слух, вбрасывая в кровь необходимость сделать свой ход. На подкорке отпечатывался негативом весь разноцветный шинопровод, пока одно случайное дёрганное движение глаз не выхватило из червивой каши проводов штекер, соединяющий с энергоцехом. С вентиляцией, сантехническим участком, котельной, со всем, что обеспечивало жизнеспособность человека в замкнутом пространстве. Устроенное Джеймсом аварийное отключение электроэнергии отрезало их от света. Заглохло всё, не включилось даже аварийное снабжение. Приоритет в защите технологий и информации перекрыл все двери, даже те, о которых до последнего момента не было известно. За шкафом с полками щелкнули застарелые механизмы, и в воцарившейся после адского сигнального шума тишине это было слышно слишком отчётливо. Они оба обернулись на звук. — Кэп? — раздалось по общему каналу. Барнс надеялся, что эти двое успели уйти на безопасное расстояние, или хотя бы выбраться на воздух, хотя в мыслях об этом не было уже никакого смысла — взрыва не было и база умерла. Куда логичнее было думать о том, чтобы она следом не погребла их со Стивом в себе. — Всё в порядке. Мы… — они понимающе переглянулись, — нашли кое-что. Шкаф оказался вмонтирован в металлические створки, так что, пока проход не лизнул по ногам холодом спрятанного помещения, Роджерс успел промять и уронить зажатый во рту фонарик и изломать почти все полки, крошившиеся в напряжённых усилием руках. Низкий потолок задевал лампами макушку, напоминая о хранилище в Вашингтоне. Ряды железных ящиков жгли пальцы холодом — здесь не топили, но наверняка поддерживали небольшую влажность, потому что здесь, в подвале, было сухо. И ещё меньше воздуха. — Заберёшь? — через восемнадцать минут Джеймс глянул через плечо Роджерса, надолго замершего над вытащенной папкой и водившему по ней фонариком. Где-то на фоне слышимости возился Уилсон, вместе с Клинтом занимающийся открытием дверей. А под пальцами Стива чернели потускневшие фотографии избитых людей и синих маленьких птичек под кровоподтёками. — Шервуд может получить их позже.

***

Адреналин растворялся в крови, оставляя кислое послевкусие на языке и ватным одеялом застилая глаза и уши. В машине навалились опасение и тихая тоска — Джеймс крепче сжимал пальцами рукоять пистолета, но привычное движение, дарившее мнимое ощущение защищённости, больше не работало. Он самолично дал отмашку на своё преследование, о безопасности теперь можно было даже не думать. Стиву, видимо, тоже. Стоило ли подыгрывать? Давать повод оставлять в живых с последующим использованием? Цапельники бы нашли способ вернуть Солдата. Так они хотя бы думали, что это оружие вышло из строя совсем. Ему никогда не дадут забыть Агента, никто не побрезгует окунуть свои чистые ручки в его липкий от крови могильник, ни один грёбанный человек, хотя бы слово о нём слышавший. Это клеймо не заживёт — Барнс знал, закрываясь вéками от обеспокоенно кривившего брови Роджерса, елозя затылком по раскачивающему в бездорожье автомобилю, хлопая дверью, выходя к гостинице, поднимаясь на свой этаж. Отпустило только в ванной, словно вытолкнуло из сна, от звуков возни на кухне номера. Стив делал это каждый раз, после каждой вылазки, миссии — оставлял наедине, чтобы было время разобраться с ворохом навалившихся мыслей, вычистить или забить сор в угол, чтобы не делить общее время с ненужными переменными, с пережитыми и отступившими событиями минувших часов. Это было от Сары. Потрясающее умение оставлять больных в больницах. Джеймс так не мог. Его семья была другой и жила иначе: проблемы можно было спрятать в вещах, в основном в новых, личное пространство уважалось и истерично защищалось, всё пережитое растрачивалось в связях с друзьями и редко задерживалось в семейных. Потому было сложно отстраняться от Стива, вместе с собой привнёсшим в жизнь Джеймса и иные отношения с близкими людьми. Потому было сложно давать ему уходить, да всё это время во Франции, закончившееся вчера, было непривычно. И сейчас сидеть перед переполненной тарелкой единственно оставшихся макарон с сыром, не поднимая взгляда, казалось чужеродным. Но тому нужно было разобраться со своим ворохом. Закончив соскребать макарониной сыр с тарелки и выхлебав в раз стакан воды, Роджерс порывисто поднялся и сунулся к раковине мыть посуду. Джеймс кисло усмехнулся в следом опустевшую тарелку. Теперь надо будет искать себе дело, чтобы честно не тонуть в неловкой тишине, и пытаться делать вид, что сказанное и сделанное в минувший вечер не будет пульсировать в памяти каждый раз, когда в поле зрения попадёт вторая сторона его провала. Видимо, этим сейчас занимается Стив. «Как долго ты будешь тереть эту несчастную тарелку, Стив?». Ему стоило помочь — отдать мыть и свою посуду, а самому поставить воду на чай, пытаясь не жалеть об отсутствии алкоголя и возможности напиться. И определённо стоило всё обсудить. Просто потому, что кое-что действительно не сходилось, чтобы можно было со спокойной совестью начать потакать разнывающейся внутри апатии. Пришлось оторвать зад от хлипкого стула и разместить его неподалёку от Роджерса, неожиданно дёрнувшегося от случайного касания, когда Джеймс подсовывал в раковину свою тарелку. Солнечное сплетение мерзко скрутило и в живот пролилась горючая смесь из отчаяния и разочарования. Ладно, блядь. — Всё нормально, Стив. Прекрати дёргаться, — Джеймс зло шлёпнул его по плечу и, включив электрический чайник, направился вон из кухни, небрежно бросая через плечо: — Я не буду тебя домогаться. — Баки, — в предплечье с силой вцепились мокрые пальцы, и Джеймс, развернувшись, уставился на стекающие по коже капли, пытаясь успокоить отчаянно верещавшую в голове сирену. — Извини за это. Я просто… меньше всего хочу облажаться с тобой. Стив поднял на Джеймса виноватый, едва ли не затравленный взгляд человека, который уже накосячил по всем фронтам. Мозг жёг перекрывающий негодование интерес: почему идиотизма первопроходца у Роджерса не хватало на него, но тот, кажется уже ответил на этот вопрос. Барнс завёл пленённую руку назад, увлекая Стива ближе к себе. — Чтобы начать лажать, — вскинув подбородок и наклонив голову к плечу, Джеймс замелькал взглядом по глазам, потемневшим от затопивших их радужку зрачкам, — надо сделать хоть что-то, Роджерс. — Паршивая мотивация, — проговорил он, понизив голос, и склонился к лицу напротив, скользнув пальцами выше по предплечью к локтю. И замер. Барнс сжал челюсти, удерживая себя от очередного комментария в адрес долбаных плясок вокруг костра, устроенных Стивом, и понял, что вовремя, когда тот, упершись в висок Джеймса лбом, повёл по его щеке носом. Глаза закрылись сами, отсекая от явно измывающегося над Барнсом жестокого наглого мира, и всё восприятие ушло в осязание и слух. Стив громко сопел в волосы, притянув к груди и толкаясь сердцем в чужие рёбра, огладил руки, разгорячёнными ладонями остановившись на плечах, сжав трапецию, проследил пальцами мышцы шеи и утопил в касании лицо Джеймса. Роджерс терялся, он так явно не знал, что делать, за что взяться первым, что пытался ухватить сразу всё. Выходило до смущения откровенно. Барнс смягчился: плавясь улыбкой под искрившими на коже короткими поцелуями, он устроил руки на узкой талии и успокаивающе огладил бока под футболкой. Ткань которой тут же смял, пропустив, как Стив спустился под челюсть и начал жечь губами там, разгоняя мурашки и опустившееся тяжёлое возбуждение. Последняя капля терпения вместе с вырвавшимся шипением сорвали всё самообладание, когда по коже широко мазнул горячий язык. Пах опалило и стянуло, а они всё ещё стояли в узком проёме кухни и обжимались. Вывернув из-под ласки шею, Джеймс нырнул носом под челюсть Роджерса, заставляя поднять голову, и, скользнув пересохшим ртом по подбородку, вцепился в губы. Руки поднялись следом, задрав одежду, потерявшись в ответном движении Стива, вспыхнув на упругом ощущении груди и зашедшегося в ней пульса, и остановились: металл — на щеке, плоть — на затылке. Так, чтобы смягчить удар о стену, чтобы не отвлечь, пока собственное истлевавшее тело вжималось в то, что было прямо под ним, что обнимало, слепо шаря руками по бокам и предплечьям, мешая двигаться правильно, как хотелось, как было нужно. Барнс вплавлялся в губы, не в силах задержаться на ощущениях, перебивавших друг друга, переполнявших гудящий череп; единственное, что пробилось сквозь остервенелое желание, была отзывчивость Стива, целовавшего в ответ. От этого сводило челюсть и колко грело щёки и лоб. Дыхание предательски спёрло, запекло гланды, током сползая в сжавшиеся лёгкие и ниже, в биение крови, в жадные внутренности, пытавшиеся выпить всё из происходящего. Джеймс бы точно задохнулся, не желая отпускать ни на секунду, если бы Роджерс не зарылся в волосы обеими руками, чтобы отстранить с характерным звуком разлепившихся губ и вдохнуть, сорвано и прерывисто. Ещё мгновение ушло на то, чтобы рассмотреть друг друга: поплывших в ощущениях близости, дышавших одним воздухом, с покрасневшими губами и расфокусированным взглядом… Кажется, Стив звал его по имени, но Барнс видел только движение рта, который снова заткнул своим. Расползающаяся под губами улыбка провоцировала, и Джеймс слизал её без остатка, вталкивая язык и скользя им рядом с чужим. Роджерс замычал в рот и замер, порываясь вырваться. Уступать не хотелось, мозг даже не рассматривал такого варианта — сейчас, утопая в разливающихся в паху колких волнах, он мог только удобнее развернуть таз. И тут же упёрся бедром в давление. Осознание того, что у Стива стоял, выбило из-под ног землю, и Джеймс мокро съехал приоткрытым ртом к углу челюсти, прижимаясь языком к коже и ширинкой — к натянувшимся штанам. В бардаке мечущихся осознаний и распалявшегося истеричного торжества реакция Роджерса на него никак не находила места. До дрожи хотелось убедиться. И живая рука оказалась намного ниже, пройдясь по рёбрам, заблудившись в складках футболки и шлёвках брюк. Пальцы легли на член под жёсткой тканью и сжали, вырывая стон и заставляя Стива перехватить кисть. Он смотрел поражённо, тяжело дыша влажным красным ртом, крепко сжимал руку Барнса и умоляя гнул брови, не понимая, чего от него хочет. Под грудиной сильно ворохнулось заходившееся сердце и разлило по нутру испаряющуюся в настойчивом влечении нежность. Джеймс не хотел давить, но остановить его сейчас могла только прямая просьба, так что он лизнул и прикусил губу, сцеловывая, выпрашивая разрешение. Стив вернул поцелуй, выпустил запястье и притянул вплотную за зад, сжимая ягодицу, пока Барнс, от ликования едва оставаясь на поверхности сознания, расстёгивал ремень, пуговицу и молнию на его ширинке. Он приспустил штаны, коснулся сквозь бельё, оглаживая, чувствуя, как под руками вздрагивало тело, как остро пахло чужое желание, влажно сочившееся сквозь ткань. Когда Джеймс провёл рукой наголо, прослеживая тяжесть и вздувшиеся вены, Роджерс, ведя тазом, пытаясь подстроиться под движение, вцепился в его рот и шумно запыхтел. Стив пытался давить стоны чужими губами, но дыхание то и дело сбивалось на скулёж, болезненным напряжением отдававшийся в пах Барнса. Мысли совершенно не доставали до самого себя, член и яйца наливались свинцовым пульсом, и всё же жар собирался под руками и ртом Стива. Тот занервничал, забился под пальцами, подмахивая в ритм, вырвался из поцелуя и задышал на ухо, всё ниже опуская голову, пока не упёрся лбом в ключицу, в плечо, в грудную мышцу. Пришлось подставить колено, чтобы Роджерс не сполз на пол, заполошно цепляясь руками за его задницу, спину, затылок. Его стало много, он расплавился под быстрыми движениями пальцев на члене, под тем, что делал для него Джеймс, как гладил, упираясь кулаком в основание и ведя к головке, как поддерживал свободной рукой, наверняка обжигал нагревшимися пластинами вибраниума. Тело оголилось до нервов — Стив отвечал на каждое прикосновение, прогибался, запрокидывая голову, обнажая горло с подвижным кадыком и захлёбываясь в сбитых полустонах. От этих звуков темнело в глазах, Барнс поддавался, вертел головой вслед Стиву, ища приоткрытые губы, сбито хрипя в его дыхание и неотрывно вжимаясь в него пахом. Роджерс вздрогнул, метнулся из рук, едва удерживаемый Джеймсом, выгнулся, ударяясь затылком о стену, дёрнулся снова и мелко задрожал, изливаясь на пальцы и оседая на упёртую в стену неживую руку. Член Барнса всё ещё больно упирался в промокшую ширинку, но заполошный облегчённый стон в наэлектризованное пространство он всё же выдохнул. Стив медленно успокаивался: начал вертеть головой, зарываясь носом под челюсть напротив, в ямку под ухом, втягивая носом запах, благодарно целуя напряжённые мышцы шеи, и, напоследок широко мазнув ртом от ушной раковины по челюсти к губам, глубоко поцеловал. — Надо в душ, — прошептал он куда-то в висок, поднимаясь на согнутых дрожавших ногах. — Да, — всё тело казалось одним жадным биением крови с выгорающим под давлением кислородом. Пальцы и ладонь холодила остывающая сперма Стива. Джеймсу нужен был душ, холодный отрезвляющий душ и крепкая рука, знающая, что нужно делать. — Идём. — Чего? — смысл слов доходил плохо, желание коптило череп и вполне могло сливать в слух то, чего сейчас хотелось больше всего. — Бак, — Стив взял его лицо обеими руками и заглянул в глаза, — пойдём в душ. Барнс кивнул, ещё раз подумав, что Роджерс вряд ли бы такое произнёс, проверил его реакцию из-под бровей, поймал улыбку и снова кивнул, уже себе, чтобы закрепить в голове реальность и пойти наконец в ванную комнату. Джеймс настраивал воду, когда за спиной вздохнул Стив и закрыл за собой дверь. Штаны он так и не застегнул, подошёл так, растрёпанный, помятый, распахнутый, совращённая невинность, и рывком снял футболку. Барнс не сдержал жадного вдоха. Он не раз видел Роджерса без футболки, вообще без одежды, но раньше во всём этом не было сексуального подтекста — во всяком случае, обоюдного; а теперь он требовательно сминал губы Джеймса и задирал к соскам верхнюю одежду, жадно гладя голый живот и грудину. С остальной мешающейся тканью они разобрались быстрее и в плотном объятье ввалились в душевую кабинку. Прохладная вода лилась потоками из лейки по макушкам, рукам и спинам, повторяя движения пальцев, и била по восприятию контрастом с раскалённой кожей. Роджерс, теперь вжимавший его в плитку, отстранился, предупредительно упершись руками в плечи, и, шало усмехнувшись, распрямился. Он рассматривал, шарил глазами по телу, расчертив взглядом ключицы, тяжело вздымавшуюся грудь, дрожащий живот, вставший, налитый ожиданием член, бёдра и икры, и, смутив, вернулся к глазам. Неожиданно захотелось прикрыть наготу. Барнс растерялся, растерял запал, осыпаясь на кафель искрами и каплями, по привычке дрогнул уголком губ. В лице напротив что-то мелькнуло, соскабливая страсть над просачивающейся нежностью, толкающей Стива ближе. Роджерс принялся сцеловывать воду со лба, щёк, шеи, со шрамов и стыков кожи и вибраниума, с металлических пластин. Джеймс застонал, зарылся рукой в светлые волосы и притёрся к чужому паху, где просило внимания. У Стива снова стоял, но он извернулся, ушёл от потянувшейся к его члену ладони, желая, видимо, сравнять счёт. Бестолковое благородство. Зато сам взялся за Барнса пальцами, большим огладив головку, пройдясь по щёлке, собрав вязкую каплю и слитным движением растерев по длине. Пульс бил в горле, вместе с водой мешая дышать, вздохи выходили вымученными и сиплыми, и вся кровь лила под живот, в распухающий пик. Найдя под пальцами ямочки на пояснице, Джеймс проследовал ниже, сгребая наконец в обе ладони задницу Стива, сминая ягодицы и вжимая его в себя. Как же он его всего хотел… Глухо взвыв, Джеймс проехался лопатками по стене, едва не своротив лейку, и растёкся по сжимающим его пальцам долгожданной разрядкой. Под душем они простояли, пока не начала морщиниться кожа на подушечках пальцев. Оба остыли и заново отогревались в тепле друг друга, дурея от ломкого удовольствия и усталости. Выходить из кабинки в душный город, пропитавший каждый уголок гостиничного номера, подбирать свежеиспачканную одежду, идти к раздельным узким кроватям, к мыслям о последствиях — хотелось послать нахрен такую реальность, со всеми её ответственностью перед своими действиями и предрассудками на каждое слово. В конечном счёте всё это было, приправленное отрезвляющей неловкостью в начинающихся неизвестных ещё фразах и движениях. Единственное, с чем они по-настоящему разобрались, так это с кроватями: Стив посмотрел на Барнса, кивнул в сторону его постели, и тот, так же без слов, придвинул её вплотную к роджеровской. Джеймс засыпал, отсчитывая удары мерно бьющегося в спину сердца.

***

Стало жарко. Справа грело смущающее ненавистное тепло измотанного тела, от которого нужно было свалить быстрее, чем оно обретёт сознание и начнёт строить планы на его, Барнса, задницу. Но, открыв глаза, Джеймс наткнулся на заросший и растрёпанный затылок Роджерса, к которому тут же потянулось всё нутро с зудящим желанием зарыться в волосы носом. Сдерживая порыв, Джеймс исшарил взглядом открытые шею и плечи, понял, что сделал только хуже, и, закусив губу, перевернулся на спину. Потолок был низкий и совершенно неинтересный, по стеклу полусферической лампы ползла муха, пересекая тонкий луч света, отражённый окном дома напротив; справа, ухая сердцем, сопел Стив. Спокойный, не утруждённый мыслями первого проснувшегося, на чью совесть ложились обязанности разгрести случившееся. И не лезть к нему с сжимающей лёгкие самонадеянной и глупой нежностью — единственное, что Джеймс мог сейчас сделать. Это же Стиви, мечтатель, моралист до костного мозга, мальчишка, влюблённый в самую лучшую девушку Бруклина, а потом и фронта. Какого хрена произошло вчера? Плевать на слова — это ветер, пустой звук, просто заполошное сбитое дыхание — в которые собственнически хотелось верить. Плохо, что и Роджерс хотел бы верить. Ведь мог же? Спутавший что-то в своей широкой душе и огромном бестолковом сердце, решивший, что вывезет фантазию, навешает на себя ответственность и от упрямства пережмёт себе под её тяжестью трахею. Мог. В голове звучало по-роджеровски. Джеймс потёрся макушкой о наволочку, растирая по скатавшейся ткани липкий страх. Он сам себя выдрессировал под ожидание, невзаимность, сдержанность, и ошибиться в этом всём теперь, подставиться под Стива, который снова поломает к чертям все рефлексы, — было бы… хорошо, блин, это было бы прекрасно и так же нереально, как и весь тот закончившийся фантасмагорический пиздец длиной в семьдесят лет. И это утро, носившее отпечатки случившегося, засаленный низкий потолок и чёртова странствующая муха на нём, — всё кончится, когда Роджерс откроет глаза, разгоняя сон, и когда они вернутся в Нью-Йорк, где что-то точно из этого исчезнет. Потолок и муха останутся. Стоило только подождать. Барнс задремал и второй раз открыл глаза от нервирующего покалывания в виске, будто кто-то усиленно пытается прожечь взглядом дыру. Непривычно было в принципе с кем-то просыпаться с намерением как можно дольше оставаться в постели, в чужой жизни. Стив сейчас смотрел твёрдо, буравил огнестрельное в черепе, пока Джеймс всё-таки не повернул к нему голову. — Привет, — улыбка полезла сама и, как назло, по-идиотски счастливая, которая расплывается по всему лицу и не стихает долгие бесславные минуты. Роджерс не ответил, опустил глаза, дрогнув уголком рта, и, ухватив за скулу, влепился в губы. Он крепко и отрывисто сминал рот, шумно вдыхая, опять начал шарить ручищами, нервно забираясь ими под одеяло, находя талию, оглаживая рёбра, пытался притянуть на себя, требовательно прижимался к бедру. Как будто не справляясь со всем, что кипело под кожей, Стив не знал, за что схватиться, чтобы стало достаточно, и ориентировался только по зашедшемуся пульсу под ладонью. Ему удалось просунуть под Джеймсом руку и обхватить за спину, вминая в себя, пока свободные пальцы абсолютно бездумно спускались всё ниже. Барнс честно пытался сдержаться, не углублять поцелуй, не притираться, — только отвечал, лизал и покусывал влажные губы, держал за затылок и плечо, останавливая, и всё равно позволил переплестись ногами и довольно промычал, почувствовав на заднице ладонь. Которая тут же исчезла, как сраный сон, вместе с хваткой на губах — Роджерс опомнился и оставил горячечно пульсировать в объятьях над солнечным сплетением и в паху. Прерывисто вздохнув, стараясь выказать всё своё недовольство, Джеймс повёл головой, пытаясь найти чужой рот, но в лоб успокаивающе уткнулись губы Стива, разъезжающиеся в ухмылке: — Фу, утренние поцелуи. — Учись на ошибках, — голоса хватило только на шёпот, и Барнс мысленно махнул на себя рукой. — Ты не по тому адресу с такими советами, — губы скользнули влагой по виску и сменились носом, потёршимся о нос и щёку и уткнувшимся в ещё одну идиотскую улыбку. Джеймс начал терять связь с реальностью, где настойчиво пищала паранойя, раскладывала по полочкам факты, тыкала в них толстым пальцем с острым ногтем. Тонкий голосок затих окончательно под грохотом пульса, когда Стив, двинувшись на кровати чуть вверх, устроился подбородком на макушке Барнса. От шеи под челюстью пахло теплом и сном, рядом с губами Джеймса билась артерия, спокойно гоняя кровь по телу, в котором он почти буквально увязал, и успокаивая вместе с забравшейся в волосы, к самым корням, ладонью. Память отчаянно пыталась впитать все прикосновения, но концентрация рассыпалась под их множеством, и хотелось бы уцепиться за каждое, пока держали в ответ. Под скальпом стало тесно, сознание начало освобождать место под другие приоритеты, выбрасывая, как мусор, старые как мир строки из Гёте и новоприобретённые ритуалы молодого поколения, бездумно сорвавшиеся вслух: — Мы проигнорировали правило трёх свиданий. — М-м, — отдалось в губы вибрацией, и звук догнал откуда-то сверху: — А вот это уже ко мне. Игнорировать правила. — Знаю, — громче полувнятного шелеста давить из себя ничего не получалось — мешала близость, плавящая мозги в жидкий пудинг. Стоило собраться с мыслями, теми сознательными, которые отвечали за адекватное восприятие ситуации, а не той кучкой жалких и подобострастных, отслеживающих сейчас движение узла мышц, тянувшихся к ключицам. — Ам-м… А предложи я, скажем, дружескую встречу, совершенно не похожую на свидание, знаешь, там, с заказной едой и приторными шоколадными коктейлями, и всё это в безлюдном замкнутом пространстве, без электрического света и со свечами… Ты бы пришёл? Джеймс оторвал взгляд от шеи Роджерса и, отодвинувшись, перевёл тот на его лицо. — Да, — Стив растёкся в ласковой ухмылке, но следом за ней вверх поползла бровь. — В основном из-за шоколадных коктейлей, конечно, — и справедливо получил тычок по рёбрам. — Эй! Можешь принести их ко мне. В смысле. У меня более безлюдно, чем на базе. И есть проигрыватель. Каждое последующее слово становилось всё тише, пока смущение не вылилось на скулы очаровательным амарантом. Как же нелепо Роджерс пытался флиртовать… Вопрос, почему, господи, он вообще пытался это делать, слишком сильно ударил под дых, возвращая в реальный мир и заставляя сесть на кроватях. Стоило начать спускаться сейчас, пока земля ещё не растворилась под облаками и разряженный воздух не заставил голодать по кислороду в чужой груди. — Ты уверен? — Баки… — этот невыносимый щенячий взгляд. «Боже, ну и как с тобой говорить нормально?». — Нет, послушай. Давай разберёмся, — Джеймс всё-таки отвернулся, уставился в голую стену, сложил на коленях руки, заземлившись. — Я отвечаю за каждое слово и действие, которые были вчера. И то, что я сказал до этого. Серьёзно, я люблю тебя слишком долго, чтобы позволить дружбе пойти по пизде из-за того, что мы… не справились с… чем бы то вчера ни было. Я имею ввиду, — за спиной завозились: Стив подполз ближе и ткнулся лбом в спину, — что вот сейчас всё случилось. И так будет продолжаться дальше. Только я в твоей постели и в голове… — Я знаю, я понимаю. Барнс зажмурился. Зашедшийся тихий голос дыханием в поясницу смёл всю решимость. Да ладно, в их мире были волшебные камни, низвергающие материю в ничто, и колдуны с живыми плащами, нашлось бы место и для эгоистичного маленького чуда. «И всё равно…» — Ещё можно сделать вид, что ничего не было. Давление на спину ушло и Джеймс прерывисто выдохнул — и тут же набрал целую грудь возмущения и болезненного облегчения, потому что Роджерс укусил его за бок. — Я уже решил… — звучало почти оскорблённо. — Это же, чёрт, не в один миг произошло. Я, как минимум, месяц в этом варился — осознанно, по крайней мере. Думал, как можно было на дружбу так наплевать, чтобы решить… что это может быть нормальным. Но, видимо, это было закономерностью. И теперь… всё кажется правильным, и я хочу, чтобы так и было. Слова казались искренними и, хорошо бы, если вмещали в себя всю суть, потому что с этим можно было иметь дело, можно было начинать приручать тараканов, вымахавших габаритами в немецкого дога. Джеймс посмотрел на свои руки — хорошо, что не дрожали — и опустил живую на одеяло чуть позади себя. Роджерс тут же накрыл холодную кисть своей горячей. — Стив, — Барнс переплёл их пальцы и, бросив взгляд на замок из ладоней, высвободил руку, оставляя в захвате только мизинцы. «Давай, мелкий, клятва из детства…». — Обещай, что скажешь, когда что-нибудь изменится. Что ты не будешь, опять вариться в этом один. Если ты поймёшь, что ошибся, я хочу узнать об этом вторым. Сразу после тебя. — Хорошо. Я обещаю, Бак. — Ладно, — отвернувшись, он хлопнул себя по коленям и начал подниматься, собираясь ткнуть их обоих в ещё один терновый куст: — Давай вернём кровати на место.