Крестики-нолики

Весь день они ждали, когда наступит вечер. Арчибальд за завтраком объявил, что ночью ожидается метеоритный дождь, и он собирается одолжить у своего знакомого, с которым жил в общаге во время учебы, старый телескоп, чтобы можно было наблюдать за звездопадом, так сказать, вооруженным глазом. Телескоп привезли в районе пяти часов, но уже в пять пятнадцать оказалось, что он совершенно неисправен. Оливер, наблюдавший подобные ситуации уже десять лет подряд, был уверен, что все обойдется благополучно, и Арчибальд всё починит, но близняшки отказались от сладкого, сами заплели себе косы, весь день молчали и вели себя прилично, в общем, объявили траур. Крис поминутно бегал от сарая к асфальтовой площадке перед домом, таская нужные и не очень детали и инструменты. Оливер сперва пытался помогать, но от него оказалось мало толку, потому что он не отличал болт от винта, так что эту идею пришлось оставить. Вместо этого он провел пару часов на кухне, помогая Альме кашеварить. Альма нравилась ему, чем-то она напоминала его мать, но при этом была совсем другой. Она тоже любила, когда ей дарили цветы и носили на руках, её волосы, пусть и более жёсткие, всегда были аккуратно забраны в косы или хвост, чтобы не мешать работать, а по праздникам рассыпались по спине пушистой пшеничной волной. Когда Оливер подружился с Крисом до той степени, что стал оставаться у него на ночь, утром его кормили кашей, не давали сладости раньше основного блюда, заставляли чистить зубы и насильно одевали в сухую одежду, когда они приходили насквозь промокшие после того, как прокатятся на велосипедах под дождём. В детстве, да и будучи старше, он никак не мог понять, чем заслужил такое отношение, а когда напрямую спросил об этом, опешив от собственной наглости, Альма посмотрела на него снизу вверх, улыбнулась и заправила ему отросшую челку за ухо. "Чужих детей не бывает" - сказала она, и больше он ни о чём подобном не спрашивал. Всё равно не мог понять. Он любил смотреть ее фотоальбомы, которые имелись в огромном количестве и занимали большую половину книжного шкафа в их городской квартире. Листая их, он проживал чужие жизни, забывая о том, кто он на самом деле. Больше всего он любил альбом в красном переплете, там появлялся он сам. Заметив, сколько времени Оливер проводит, рассматривая его, Альма предложила сделать ему копию, но он отказался. Вместо этого он попросил научить его "также красиво фотографировать". Альма была польщена и после долго и упорно пыталась втолковать двенадцатилетнему ему, что такое диафрагма, экспозиция и светочувствительность. Надо отдать ей должное, объясняла она долго и терпеливо, в отличие от своего сына, который скакал с темы на тему, и, хотя рассказывал интересно, в голове потом все оставалось спутанным в один большой клубок. Спустя пару тройку часов, довольные и чумазые, Арчибальд и Кристоф вернулись в дом, и по их сияющим, будто откопированным лицам, можно было заключить, что пациент скорее жив, чем мёртв. —Главное, чтобы небо оставалось чистым. —А кто-нибудь смотрел прогноз? —Нет, а что? То, что при своём гениальном уме глава семейства иногда не учитывал самые простые детали и бытовые мелочи, ни для кого не было секретом, поэтому Альма спокойно продолжила читать книгу, Крис - пить молоко из бутылки, и только Оливеру стоило большого труда не поднять взгляд к потолку. На самом деле, сам он тоже про это не вспомнил, пока вопрос не прозвучал вслух. Хотел он того или нет, но свойство не замечать важные мелкие детали относилось к нему, пожалуй, в еще большей степени.

***

К ночи сильно похолодало, зато небо, по счастливой случайности, осталось чистым. На улицу вынесли ворох пледов, на которых одновременно сидели и в которые кутались. В телескоп смотрели по очереди, играя на су-е-фа, кто следующий. Анна и Ханна устроили соревнование, кто насчитает больше упавших звёзд. Арчибальд пил чай из термоса и рассказывал, почему происходят метеоритные дожди, и почему сейчас самое благоприятное время для того, чтобы их наблюдать. Оливеру хватило пару раз взглянуть в мутное стекло, чтобы понять, что ему больше нравится смотреть на всю картину, так что он лег на плед и уставился на небо. Оно было похожим на вышитый серебром черный бархат, хотелось протянуть руку и потрогать. Крис сидел рядом, откинув голову. Плед сполз с его плеч, и руки покрылись мурашками, но Оливер не решился его поправить.

***

К часу ночи на улице настолько похолодало, что пришлось перебираться обратно в дом, к тому же сёстры уже зевали, и, несмотря на возмущенные возгласы о том, что они еще полны бодрости, Альма стала считать до десяти, и они с видом побежденных, но не покорившихся гладиаторов удалились в свою комнату. У Оливера, по правде сказать, глаза тоже слипались. То, что все до десяти лет списывали на детский режим сна, оказалось в итоге внутренним распорядком дня, и Валена, с завистью вздохнув однажды, заявила, что он, похоже, жаворонок. Сам Оливер в этом ничего хорошего не находил: так уж вышло, что большая часть его окружения до десяти утра не была способна ни разумно мыслить, ни действовать, ни даже просто открыть глаза, так что первую четверть светового дня он проводил, предоставленный сам себе. Собственно рисовать он начал именно по этой причине: это было одно из немногих бесшумных занятий, с помощью которых можно было скоротать время до пробуждения Валены. К ночи же, когда все наконец приобретали розовый цвет лица и желание вести бурную деятельность, его уже клонило ко сну, и он, поминутно зевая, пытался сосредоточиться на том, чтобы не закрыть глаза, но раз за разом проигрывал. Поэтому, когда чья-то рука принялась настойчиво трясти его посреди ночи, он подумал, что это часть сна, и попытался закутаться глубже в тёплое одеяло и отодвинуться поближе к стене. Это не помогло, рука продолжала его трясти и стала к тому же стягивать одеяло. Пришлось проснуться. —Что... — он зевнул, — что случилось? Крис, сидевший боком у его изголовья, включил настольную лампу, и Оливер зашипел, отворачиваясь. —Да что такое?! — причина, по которой друг его разбудил, должна была быть очень веской, иначе ему грозила жестокая расправа. Оливер очень глубоко спал, но если просыпался, то потом не мог заснуть еще несколько часов и вертелся с боку на бок, считая прыгающих через палку Дездемонов. —Смотри, что у меня есть. Оливер протер глаза и с недоверием уставился на большую темную бутылку с золотистой этикеткой на боку. —Где ты это достал? Только не говори, что... —Да, это со свадьбы. —Мне казалось, отец тебе рассказывал, что воровать нехорошо. Тем не менее, он взял бутылку из рук друга и принялся читать описание. Это было шампанское, и далеко не самое плохое, судя по тому, что текст на этикетке был написан по-французски. —Там его было так много, что я подумал, от одного не убудет. К тому же, это моя, можно сказать, доля. Я не пил. —А сейчас чего решил? —В компании веселее? Так ведь говорят. Перед глазами пронеслось безмятежное лицо Яника, объясняющего ему вместо сказки на ночь, в чем отличие хереса и портвейна и строго настрого наказывающего никогда не пить на пустой желудок. Прости, Яник, твой племянник оказался не очень способным учеником. —У нас хоть бокалы есть? —Честно говоря, нет. —Ты варвар. —Между прочим, именно варвары придумали пить вино неразбавленным. Оливер закатил глаза, пытаясь скрыть за недовольным выражением предвкушение и улыбку. Они вылезли через окно и, пытаясь не слишком громко скрести подошвами по черепице, спустились до более пологой части крыши, закрывавшей веранду. Несмотря на натянутые поверх пижамы свитер и шерстяные носки, Оливер сразу же ощутил, как начинает мерзнуть. Ладони покраснели, а ногти побелели. Он взял бутылку, чтобы поскорее согреться и почти обрадовался, что Крис не догадался засунуть ее предварительно в холодильник. —Давай штопор. —Ты, я вижу, уже мастер в этом деле. Шпильку он оставил незамеченной, скорее потому, что не был в настроении спорить, чем потому, что это было правдой лишь отчасти. Он действительно был мастером по части выпивки, но только в теории. Он знал благодаря Янику, с какими сортами сыра лучше всего сочетается Шардоне, но его, по правде говоря, немного тошнило от вина, что он всегда пытался скрыть, отказываясь от предложенных в баре угощений, оправдываясь тем, что ту дрянь, которую там подают, он пить не намерен. Что ж, шампанское, как он надеялся, не должно было произвести подобного эффекта. Оливер сделал первый глоток, и шипучая, холодная по началу жидкость растеклась приятным теплом по желудку. —Погоди погоди, — Крис забрал бутылку обратно себе и нерешительно покрутил в руках. — Ты же не собираешься просто так это пить? —А что, ты принёс закуску? —Нет, я имею в виду, в тишине, как одинокий старый пьяница. —Это было очень лестно, спасибо. —Оливер снова потянулся рукой к горлышку, но друг отклонился назад вместе с опасно накренившимся шампанским. — Ну, слушаю Ваши предложения. —Предлагаю сыграть в правду или желание. —Серьезно? Звезды, ночь, крыша, шампанское и ко всему этому еще и самая предсказуемая из всех возможных игр? Может еще фею-крёстную позвать? Мы же не в мыльной опере, Кристоф. Друг на секунду смутился, видимо, он ожидал прямо противоположной реакции Оливера и потому растерялся. Наверное, последнее было лишним. Он не хотел нагрубить или высмеять, но опять неосознанно это сделал. Иногда он чувствовал себя мерзко в таких случаях, но чем больше чувствовал, тем сильнее давил на чужие больные места, боясь признаться в ошибке не им, но себе самому. Однако это был Крис, а с ним Оливер давно разучился как следует ссориться - тот был непрошибаемо спокоен в подобных ситуациях. —Ладно, давай, я согласен. Всё лучше, чем молча пялиться на звёзды. —Вечером мне показалось, что ты был не против. —Три часа ночи, Крис, я должен сейчас лежать и видеть седьмой сон. Давай, ты первый. Выбирай. —Правда. — Друг съехал вниз по черепице, полуопершись на локти. Рукава свитера сложились в гармошку, но он не стал их поправлять. Ему вообще бывает холодно когда-нибудь? — Хотя не думаю, что ты чего-то обо мне не знаешь. —Посмотрим. — Оливер усмехнулся, запрокидывая голову. Жаль на небе не было ничего написано : голова совсем не варила. — Что бы ты сделал... если бы на один день стал девушкой? —Я бы полетал на метле, как ведьма. —Что? —Ну.. им не больно. — Крис сделал невнятный жест рукой, пытаясь пояснить сказанное. — Наверное. —Жаль, что об этом мы никогда не узнаем. Оливер передал бутылку другу, и тот сделал большой глоток. Судя по всему, пузыри газа ударили в нос и в голову, потому что он зажмурился, и щеки его покраснели. —Дилетант. —Правда или действие? —Действие. —Нарисуй мой портрет. — Оливер хотел было возразить, но не успел. — Ты ведь все равно уже делал с меня зарисовки, пока я не видел. А так будет что-то полноценное. —Зачем тебе это? —Просто. На память. —Звучит так, как будто я скоро умру. — Он поджал губы. — Ладно, будет тебе портрет, но только когда у меня будет настроение. Правда или действие? —Правда. —Ты скучный. Что тебе снится чаще всего? Ему самому снились сны постоянно, яркие, реалистичные, даже если в них происходило то, что нарушало законы любой существующей и гипотетической вселенной. И чаще всего он в них куда-то или откуда-то бежал. —Небо. —И всё? —Небо, и как я летаю. Чаще всего с помощью чего-то, каких-то странных вещей, вроде табурета или простыни. Очень редко снится, что я летаю сам по себе, и это самые хорошие сны. —На что это похоже? —Ты будешь смеяться. —Не буду. — Увидев недоверчивый взгляд напротив, Оливер потянулся вперед, чувствуя, как мир вокруг немного покачнулся и замедлился. Всё-таки не стоило пить на голодный желудок. Он протянул руку, думая только на секунду коснуться чужой, чтобы придать уверенности, но пальцы решили иначе и переплелись с чужими. Оливер напрягся, почувствовав, как дернулась чужая рука, но виду не подал.— Обещаю, не буду. —Сложно объяснить, но я чувствую себя бессмертным. Как будто смерти нет, есть только небо и я, и ощущение полёта. Крис замолчал. Его пальцы были немного теплее его собственных, и Оливер не хотел их отпускать, пока была такая возможность. Он пододвинул бутылку другу, с ужасом понимая, что отдавать телу приказы становится сложнее. —Правда. Тоже хочу правду. —Ты веришь в судьбу? —Я... не знаю. — Он последовал примеру друга и тоже улегся спиной на черепицу. — Я бы хотел сказать, что нет, потому что мы все сами решаем, что нам делать и кем быть, но иногда мне кажется, что что бы я ни делал, для меня уже как будто вырыта колея, и я не смогу из неё выбраться. Не смогу изменить ни себя, ни мир. Понимаешь? Крис пару раз моргнул в ответ на его испытующий взгляд, но глаза не отвел. —Наверное, не очень. Но я хочу понять. Объясни. —Я не знаю. Иногда я хочу вылезти из своего тела и начать всё сначала, потому что я не могу ничего исправить. Я только порчу. Это как быть рыжим. Ты можешь красить волосы в черный, но всё: ресницы, веснушки, кожа, всё в тебе выдает, что ты рыжий. —Но быть рыжим - это же неплохо? Друг крепче сжал его пальцы и доверительно заглянул в глаза, подставляя загоревшую кожу под тусклый свет фонаря. На секунду ему показалось, что она из шелка. Холодный ветер свистнул, и наваждение пропало. Перед ним был только Крис, и от него пахло забродившим виноградом и летом. Оливер с трудом подавил порыв наклониться ближе и вдохнуть полной грудью. —Твоя очередь. —Действие. —Давай спрыгнем с крыши. —Нет! —Правила есть правила. —Олли, это уже не шутки. —А я думал, ты хочешь летать. — он фыркнул и сделал еще глоток. — Обманщик. Тогда поехали на холм. —Сейчас? —Да, сейчас.

***

Еле разбирая дорогу в полной темноте, так как карманный фонарь скорее мешал, чем помогал, они доехали до холма. Ноги постоянно попадали мимо педалей, а колёса то и дело проскальзывали, наткнувшись на участок земли, покрытый мокрой от росы травой. Наверх, после двух неудачных попыток въехать по косой, пришлось подниматься пешком. Велосипеды они бросили внизу : сейчас их явно некому было утащить. Они и днём не опасались оставлять их без присмотра : все местные друг друга знали, и между ними давно установились доверительные соседские отношения, хотя без ссор по поводу того, чьи дети у кого таскают яблоки, конечно, не обходилось. В щель между стойкой и спинкой скамьи легли фонарики, и вокруг стало немного светлее. По крайней мере, они могли видеть лица друг-друга. —Тут еще холоднее. Оливер поёжился, согревая ладони дыханием. —Я бы сказал, что это была твоя идея, но... —Именно это ты и сказал. —Ты понял, о чём я. — Они уселись на скамейку и, вытащив наскоро закупоренную бутыль, отпили по глотку. Она была пуста где-то на две трети. — Чья там очередь? —Моя. Давай.. правду. —Испугался? Так. Как давно ты понял, что ты...мм,.. —Гей? — Оливер ответил, почти выплюнул слова с большим вызовом в голосе, чем хотел бы. Просто сегодня он надеялся избежать этой темы. Как и завтра, и послезавтра, и вообще. —Ну да. —А как давно ты понял, что ты парень? —В смысле? —Вот и я о том же. — Он поднял ноги на скамейку, так было теплее. Голова от резкого движения закружилась, и на секунду он был уверен, что упадёт в небо. —Я не понял это. Просто так было, и всё. Наверное, был только момент осознания, что это не так, как у всех, когда я стал немного взрослее. Ну и когда первый раз влюбился. —Кто это был? Вопрос Кристофа прозвучал слишком спешно для того, кому могло быть всё равно, и Оливер позволил себе малодушно порадоваться этой мелочи. —Яник. —Шутишь! Глаза друга округлились, он аж подскочил. Удивление, с которым он рассматривал его лицо, пытаясь найти подтверждение достоверности сказанных слов, было одновременно приятным и немного тревожным. —О нет, поверь, не шучу. Это, конечно, не было чем-то серьезным, но всё же. Мне было двенадцать, если тебе интересно. И всё давно прошло. С тем же успехом на его месте мог быть мой учитель по сольфеджио или твой отец, но лысые и рыжие не в моём вкусе, уж простите. Кристоф плавно осел обратно на скамью. —Боже, зачем ты это сказал. Это не то, что я хотел услышать. Нет нет нет. Совсем не то. Оливер рассмеялся, глядя на то, как его друг бледнеет, перебирая в памяти все моменты из прошлого, когда нечто подобное имело место быть. —Да расслабься, я же был ребенком. И вообще, твоя очередь. —Пусть будет правда. А то кто тебя знает. То ли дело было в почти пустой бутылке, то ли в зябком воздухе, то ли в зыбкости этой ночи, вот-вот станущей утром, но Оливер, почти не отражая, что именно он делает, повернулся к другу всем корпусом и наклонился вперед, так, что капюшон кофты упал на глаза. Он смахнул его, и воздух холодом ошпарил покрасневшие от шампанского уши. Крис всем своим видом выражал готовность отвечать. Чтобы лучше слышать, он даже доверительно наклонился ближе и мерно, глубоко дышал. Дыхание касалось щеки теплым облаком, испарялось. Он сам напросился. Оливер долго держался. Когда тот обнимал его во сне, когда хватал за руку, когда улыбался так, что хотелось заплакать от боли в рёбрах, когда ехал впереди на своём проклятом серебристом велосипеде и его майка развевалась на ветру, когда он смотрел с холма на озеро и был свободным, как птица, когда Оливер всем сердцем верил, что стоит ему шагнуть вслед за ним, и он полетит. И он полетел. —Кто я тебе? —То есть? — Крис моргнул. — Ты мой друг. Лучший друг. И самый первый. Надо было остановиться, но он не мог. —Правда. Надо было остановиться раньше. —А я? Кто я для тебя? Крис протянул руку вперед и положил на чужое плечо. Наверное, если бы он был чуть более трезв, он бы сбросил ее или, может быть, рассмеялся и сказал, что много знать - скоро состариться, но он не был. Вместо этого он наклонил голову и прижался к его руке щекой. Крис был слишком добрый. Крис был его другом, лучшим и первым. И Крис не хотел бы знать того, что он сейчас скажет. Но и соврать он тоже не мог. Не ему. Не сейчас. —Я передумал. Выбираю действие. —Так нечестно! —Мы не договаривались о правилах, значит, так можно. Крис сжал челюсть. Пусть злится. Пусть лучше на это. Собственное лицо искривила усмешка, он надеялся, что она не выглядит жалостливо и надорвано. Не важно, что происходит в жизни, главное - не терять лицо. Этому он научился у Валены. Только она всегда знала, что делает (так Оливер думал), а он - нет. —Тогда закрой глаза и сиди смирно. —Будешь меня щекотать? Не выйдет. — Он усмехнулся, но послушно закрыл глаза и сложил руки на колени, как послушный ученик. — Есть, мэм. Вопреки ожиданиям, ничего не происходило. Они сидели в тишине, и спустя пару минут он начал различать среди шелеста трав ещё стрёкот сверчков и какой-то гул, как будто где-то вдалеке шёл поезд. Если здесь поблизости есть железная дорога, он хотел бы до неё прогуляться, надо будет запомнить это. Он отвлёкся и не заметил, как к звукам ночи добавился неровный шорох чужого дыхания. —Крис? Звуки исчезли, осталось только эхо вопроса. Сквозь дрожь, пробравшую его от лодыжек до плеч, он почувствовал колыхание воздуха вокруг и едва ощутимое касание тёплых пальцев на основании шеи. Пальцы, как и его собственные, подрагивали. —Крис? —Замолчи. От приказного тона что-то оборвалось внутри. Обычно он таким не был. Пальцы на шее легли крепче, увереннее, и ему безумно захотелось то ли зажмуриться до искр на сетчатке, то ли распахнуть веки и отпрянуть, но тело застыло, и только пальцами, все еще лежащими друг на друге, он ощущал, как истерически бьется сетка сосудов, оплетающих запястье. Крис шумно выдохнул, и горячий пар осел на губах. Это было слишком. Всё это. С самого начала. Зачем он вообще во всё это полез. Не зная, что делает, Оливер поднял дружащую руку и с несвойственной для него силой вцепился в рукав чужой кофты, оставляя синяки на коже. В глазах защипало, и ему еще больше захотелось сжаться, испариться, стать невидимым и неосязаемым, но вместо этого он ощутил, как щека стала влажной и холодной. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. —Не надо! —Я не могу. Они одновременно качнулись назад, впуская холод между телами. Оливер открыл глаза. Было темно, но он увидел на лице напротив свое испуганное отражение. Он не знал, что сказать. Он дышал резко, быстро и рвано, не давая кислороду надолго задержаться в легких. Кожу закололо, как будто на него просыпалась гора тонких острых булавок. Надо было сказать, что всё в порядке, что всё это глупая шутка, что не нужно переживать за него, у него всё хорошо, всё прекрасно, как всегда, как в тот день, когда мама с пустыми стеклянными глазами лежала на железной каталке, как тогда, когда он потерялся, проехав на автобусе свою остановку, как тогда, когда он случайно увидел Криса, провожавшего соседскую девушку до дома и целующего её в щёку. У него всё. Было. Хорошо. —Ол... Он качнулся, почти упал вперёд прежде, чем успел остановить себя. Наверное, не стоило, но ему было больно, очень больно, настолько, что почти что всё равно. Целовался он ужасно и знал это - еще не успел набраться опыта, но Крис не сопротивлялся. Он вообще никак не реагировал, просто замер, и от этого Оливеру захотелось смеяться, истерически, до икоты, но он уже не мог. Слишком поздно, поздно, поздно. Он нашарил рукой чужой затылок и больно дернул за волосы, чтобы Крис откинул голову назад. Он целовал шею, ключицы, скулы, сам не заметил, как дёрнулся еще ближе и перекинул ногу через чужую, садясь на колени. Раздался приглушённый стук бутылки о мокрую землю. Остатки шампанского зашипели в траве. Рука спустилась с затылка вниз и надавила на кадык. Кристоф сглотнул и, похоже, первый раз за прошедшие пару минут вдохнул. Оливер открыл глаза и остановился. Он смотрел в чужое лицо, тяжело, через силу, дыша, наизусть, по памяти восстанавливая всё, что скрывала темнота, но не мог прочитать его. Голова сильно кружилась. Чувствуя, что сейчас упадёт, он вцепился руками в спинку скамейки и опустил голову. —Блять. — Не это он хотел сказать, но ругань с горечью сорвалась с языка. — Блять, Крис, ну скажи хоть ч т о-н и б у д ь. Стараясь сфокусироваться на одной точке, Оливер поднял голову обратно, чтобы попытаться поймать чужой взгляд, но Крис закрыл глаза. И потянулся вперёд. Чувствовать, как чужое дыхание оседает на глотке, было жарко и душно, губы сохли от частых вдохов, но он не мог заставить себя остановиться, ему казалось, что здесь - огонь, очаг, дом, жизнь, и если он хотя бы на секунду опомнится и окунётся в холод вокруг, то умрёт, и вместе с ним не станет ничего. Если ему было суждено гореть, больно, быстро, ярко, он хотел этого. Это была его колея. Он не смог свернуть. Он не хотел сворачивать. Они столкнулись зубами, и рука соскользнула с шеи. Секунду поколебавшись, Оливер вытащил край чужого свитера из-под ремня, и ладонь легла на горячую спину. Он надеялся на то, что это было достаточно нагло для того, чтобы Крис не успел ничего понять. Тот прогнулся от касания ледяных пальцев, двинулся вперёд, резко вдохнул и замер. Ладонью Оливер на мгновение успел ощутить, как сократились в спазме его мышцы. Они смотрели друг на друга, мелко и невпопад пытаясь глотнуть воздуха, которого было слишком много вокруг и слишком мало внутри. Голова кружилась еще больше. Крис качнулся и прижался своим лбом к его. Он был горячий, как в лихорадке, и от ощущения его дыхания у себя на шее Оливера действительно начало мутить. С трудом и на ватных ногах он поднялся и встал на землю, опираясь на подлокотник. Он шагнул, хотел отойти, но не успел, и его вывернуло прямо рядом со скамейкой, на сырую от ночного тумана траву. Вкус винограда и разгоряченного воздуха сменился мерзкой кислотой желчи, и Оливер не смог подавить второй рвотный позыв, длившийся не меньше минуты, хотя желудок и так уже был пуст. Не особо отражая, что происходит, он опёрся на подставленную Крисом руку и, шатаясь, доковылял обратно до скамейки. На лоб легла тёплая рука, и он осознал, что он весь в холодном поту, и его трясёт. От слабости во всём теле глаза сами собой закрылись. Крис аккуратно, едва касаясь кожи, убрал мокрую чёлку со лба и осторожно, неуверенно, положил руку на затылок. Они сидели так довольно долго, пока Оливер не сделал над собой усилие и не открыл глаза. —Я был настолько плох? Голос Криса звучал подчеркнуто небрежно. Плохо. Обычно так делал он сам, стараясь избежать неловких ситуаций и сложных решений, Крис же всегда говорил, что думал. Что ж, видимо, у каждого просто своя точка кипения. —Не настолько, насколько тёплое шампанское на голодный желудок.

***

Подробности возвращения домой он запомнил плохо, и еще хуже - куда делись велосипеды. Возможно, они оставили их валяться у склона, но ему было всё равно. Всё время пути он старался идти по возможности самостоятельно, чувствуя, как деревенеют руки Криса, когда он пытался придерживать его за талию, и это было гораздо хуже, чем смазанная до цветных пятен картинка перед глазами. Когда они с трудом преодолели калитку и лестницу на чердак, ему уже не было ни больно, ни страшно, ни стыдно. Ему просто хотелось лечь, уснуть и не просыпаться, пока не явится Иисус со своим вторым пришествием, или Будда, Аллах, Аид, Осирис, ему было всё равно, кто, лишь бы больше не было больно.