Для великих дел

      Ни визг, ни чьи-то возмущённые крики не заставили меня открыть глаза, хотя всю свою жизнь я считал, что способен проснуться и от лёгкого скрипа. Последние годы сделали меня, и так не страдающего доверчивостью и душевным равновесием, мнительным, везде подозревающим измену стариком. Впрочем, эти изменения психики можно было легко предсказать, как и то, что когда-то мой возраст будет приближаться к отметке в сорок лет.       Признаваться самому себе в своих нелицеприятных качествах было на диво легко — я любил заниматься рефлексией, искать минусы, гиперболизировать или уменьшать их значимость. О, это было целое искусство! Искусство сподвигнуть себя на совершенствование, менять себя в зависимости от требований цели, а иногда и заставить принять недостаток, обратить его в преимущество и скрыть слабые стороны.       Оценивание себя по значимости давалось не всегда здраво, но я всегда гордился взращенными стальной волей плодами. И в последнее десятилетие никогда ещё — никогда! — не бывало случая, когда меня могли застать врасплох.       Но как говаривал мой отец, пользуясь заимствованным фразеологизмом: «И на старуху бывает проруха». Слыша эту фразу и интуитивно понимая смысл, я только в юношестве задался вопросом, что означает «проруха». Сейчас же я сполна мог насладиться осознанием.       Издав нечленораздельный звук, — то ли хрип, то ли сип — я открыл глаза, впившись взглядом в смертника, который даже не предпринимал попыток убежать. Тело билось в крупной дрожи, а с волос стекали крупные капли воды. — Ну что, искупалась, грязнокровка?! — визгливо начал говорить размытый силуэт.       Кажется, моё предсказание на счёт поломки оправы сбылись, и я нащупал нечто, имеющее две круглых линзы. Пока размытый силуэт беспокойно ходил по комнате, очевидно выговаривая накопившиеся претензии к девчонке, я уговаривал себя отвлечься и подумать о другом, благо сломанные очки показались мне более приоритетной проблемой, чем глупость подростков.       «Репаро», что давалось мне невербально, теперь вытянуло четверть так и не восстановившегося резерва. И это было едва ли не единственным здравым аргументом, который я смог привести себе, чтобы не применять богатый арсенал проклятий. — …последней каплей! Если ты не выплатишь компенсацию, то я обращусь к декану! И он, уж поверь, окажется на моей стороне! А доказательства… А доказательства я и сейчас найду!       Кудрявые рыжие волосы и мягкие черты лица делали её внешность довольно приятной. И то, что я смог это оценить в данной ситуации, давало надежду на собственное благоразумие. Охладить свой нрав я смог не сразу и несколько мгновений просто ровно дышал, пока девчонка что-то искала в беспорядке на полу. И я уже мог бы поздравить себя с победой и открыть рот, чтобы спокойно поговорить, но она полезла в тумбочку. В мою тумбочку. И старые обиды, не запрятанные окклюменцией в самый дальний ящик, сделали свой ход прежде, чем я смог его осмыслить.       Магический выброс откинул девчонку в стену, лопнул волшебные колбы, служившие светильниками, и нанес комнате урон, соразмерный с приходом десятка книззлов и парочки мантикор.       Слитым движением сойдя с кровати, я медленным шагом начал подходить к подростку, ощущая головную боль такой силы, будто бы мой череп, не переставая, изнутри стучат десятки молотков. — Как ты смеешь… Брать… Мои вещи…       Это звучало даже не угрожающе, а попросту жалко. Во рту было сухо, а горло, я чувствовал, было красным, но я упорно сипел слова, первыми приходящие на ум. — Жалкая… Дрянь… Отвечай, когда я спрашиваю! — схватив хвост рыжих волос и оттянув их, я в упор уставился в наливающиеся ужасом глаза. Летевшее в спину заклинание я отразил невербально, даже не глядя кидая в ответ обездвижевающее.       Головная боль становилась невыносимой, и я, уже ничего не соображая, поспешил ретироваться так, как привык — оставив после себя неизгладимое впечатление и кучу новых проблем. — Если ты… Ещё раз… Посмеешь тронуть мою собственность… — я наклонился к её уху и перешёл на ласковый шёпот. — Я тебя уничтожу…       Её искажённое в гримасе ужаса лицо я даже не запомнил — схватил чью-то сумку и быстрым шагом, переходящим на бег, вышел из комнаты.       Приходил в себя я очень долго, закрывшись в женском туалете, — какая ирония! — и смутно осознавал, насколько глупо и безрассудно поступил.       Осознание, впрочем, как резкое просветление, настигло меня по дороге в Большой зал, и я, упустив из виду детей, за которыми шёл, остановился и со скрытым страхом посмотрел на дрожащие руки. То, что в моей голове слетели строемые мною годами барьеры, не было для меня секретом. Не было секретом и то, как много я запрятал за ненадобностью в самые удалённые уголки сознания, какие установки долго и скрупулёзно себе вбивал. Но я думал, что они давным-давно стали… частью меня, чем-то неотделимым, что будет со мной всегда, вне зависимости от того, исчезнет ли моя физическая оболочка или нет.       Но видимо, я снова смел считать, что всех умнее, и меня снова любезно ткнули в то, что я по своему незнанию наворотил. Головные боли и инфантильное поведение предположительно означали, что подсознание, игравшее огромную роль в жизни индивида, не только пестрело сломанными переменными, но и переменными конфликтовавшими друг с другом, что лично для меня сулило либо койку в психлечебнице у магглов, либо магическую тюрьму, когда я в припадке выдам историю своего появления.       Все эти предположения отчего-то внушали не страх, а интерес исследователя, когда я задумчиво подумал, как много открытий, основываясь на этой ситуации, я смогу свершить. Через какое-то время я решил, что в обычной ситуации я бы уже бежал строить теории и опровергать их, обращаться к чарам и магии рун, а не… Стоять с тупым выражением лица посередине коридора, ловя на себе недоумённые взгляды.       Вздохнув, я пошёл по коридору дальше, размышляя, что поставленная ещё в молодости закладка на блокировку страха, после заимевшая множество подавителей и ограничений, — Я тогда осознал всю степень своего идиотизма, когда решил на практике узнать, так ли хороша защита немецких банков, как пишут в учебниках и действительно ли там есть рунные круги восьмого уровня. Кстати, узнал — действительно есть, а ещё фамильный сейф Бруннеров охраняет азиатский лун, у которого стандартное заклинания высшего порядка для вулканических драконов вызывает неконтролируемое чихание, а не неконтролируемый страх. — получила вторую жизнь, раз я не способен обращаться к разуму и к инстинкту самосохранения.       Сколько ещё таких поломок у меня в голове есть - можно было лишь гадать, и я с отрешённостью раздумывал, грозят ли мне психические заболевания, даже если я в кратчайшие сроки исправлю это. Когда я дошёл до мысли, что без последствий грубое вмешательство в хрупкое сознание человека не проходит, я вошёл в Большой зал, тут же забывая обо всех опасностях, когда увидел содержимое стола.       Удержав порыв сесть за ближайший, я отметил, что даже здесь проклятое распределение играло большую роль — сидеть можно было только за столом своего факультета. «Что за чепуха? — между делом подумал я, садясь на край скамьи ближе ко входу в зал. — Какой смысл в этом разделении? Различия в программе? Разбиение контингента студентов на четыре группы по каким-то выделяющимся признакам? Каким? Состояние родителей, расположенность к определённому виду магии, особенности строения тела и магической силы?»       Развлекая себя рассуждениями и съедая овсянку, я с усталостью подумал, что не знаю, какой сейчас урок у моего курса. Позабытая мною сумка всё также мешком болталась на плече, и я, ни на что не надеясь, запустил туда руку и осмотрел содержимое. Когда я достал третий предмет, оказавшийся записной книжкой, мне повезло, и я с любопытством рассматривал расписание, торчавшее между страниц.       Первым предметом шли чары, и я, едва представив представление, в котором я на потеху публике пытаюсь наколдовать что-то, сложнее люмоса, скривился, медленно пролистывая страницы ежедневника. Решив, что прочитаю написанное, когда наведу порядок в голове, я отставил кашу, которая едва ли была съедена на четверть.       Осторожно осмотрев преподавательский стол и не найдя знакомых лиц, я оглядел ассортимент стола и слабо улыбнулся, когда нашёл какао. Притянув его поближе, я приставил кружку к губам и позволил себе прикрыть глаза, вдыхая лёгкий аромат какао-бобов и вспоминая, как этим напитком часто баловала меня мать. Её звонкий ласковый смех ещё долгим эхом возвращался ко мне, когда я имитировал создание заклинаний, варил животворящий эликсир и рисовал цепочки рун под мерный усыпляющий голос профессора Бинса.

***

      Магия медленно уходила, истощая мой прохудившийся резерв, а магическое зрение держалось на воле и тех крохах магии, которым я позволял исчезать. Открывшаяся мне картина была удивительной, и я не без зависти признал, каким гением обладал создатель этой башни, раз смог создать буквально дышащее магией строение. Я, обладающий большим опытом и зрением, доступным единицам, прошедшим суровую школу Китая, с большим трудом мог заметить скрытые секреты, который таил в себе Хогвартс.       Разгадывать их я не планировал и давил в себе любопытство, яркой вспышкой разгорающееся каждый раз, когда я находил несоответствие нитей, которые были созданы специально, чтобы притянуть уверенного в себе путника прочесть тайны или найти свою погибель. «Найти свою погибель, — фыркнул я. — Это предложение не утрачивает свой смысл, даже зная, что этот замок изначально был возведён для обучения детей. Интересно, все ли секреты были разгаданы? Не все ли были позабыты? А что же Альбус? Видит ли он их так же отчётливо, как и я? Может ли видеть?»       Я выкинул бессмысленные вопросы из головы, когда нашёл, что искал.       Ровная стена, из которой хаотично торчали нити, произвольно составляющие рисунки, в которых при желании можно прочесть часто используемые символы рун. Такая комната была и в Дурмстранге, правда, увидеть её я смог лишь на последнем курсе, да и пользоваться ей я долго не мог в виду своего стремительного исключения.       Вспомнив ту историю, я насмешливо хмыкнул и, взяв позаимствованный у соседок мелок, так удачно уже окрашенный в красный, аккуратно вывел печати открытия, в Средние века пользующиеся практически повсеместно.       Рисунок медленно загорался ровным ярким светом, и я, горделиво хмыкнув, отошёл на пару шагов, чтобы увидеть всё великолепие древних мастеров. Но что-то пошло не так, и символы, секунду назад уже готовые вплестись в исходный рисунок, засветились чёрным, и с громким хлопком исчезли. Моя реакция не подвела в отличие от магии, и из меня тут же вышибло весь дух, когда я встретился с каменной кладкой спиной и с полом — лицом.       Выставленные вовремя руки спасли положение, и я даже не расшиб нос, но ноющая спина вызывала определённые опасения. Смотря на опасно сверкающие красным руны, я выбрал тактическое отступление как единственно верное решение, запоминая вылезший поверх старого рисунок.       Зайдя в пустующий класс, я со вздохом съехал по стене, думая, что на этот раз придётся повозиться, разгадывая тайны. И первая ниточка должна наверняка лежать в самом очевидном месте. И если знания спрятаны также надёжно и витиевато, как и знания Дурмстранга… Видимо, в библиотеке Хогвартса я буду проводить большую часть своего времени. «Но сначала надо разобраться с более насущными проблемами, » — вспомнил я утренний инцидент.