Глава 5.
21 октября 2020 г., 19:33
Сидя в библиотеке, я задумчиво жевал булку, прихваченную утром со стола, другой рукой держа книгу, и мысленно перебирал воспоминания и факты, узнанные со вчерашнего дня.
Я с удивлением отметил, сколько свободы даётся ученикам Хогвартса, которую последние тратят весьма нерационально. Впрочем, я судил предвзято, ведь если бы не ряд обстоятельств свой подростковый возраст я переживал бы наверняка куда более разрушительно и глупо, не размениваясь на здравый смысл и логику. Материя не определяет сознание, но сильно влияет на него, и сильный гормональный всплеск, как и активная перестройка тела и магии не может не сказываться на поведении человека.
Подростки в большинстве своём невнимательны, глупы и беспечны, что играет мне на руку, ведь, как я отметил, до девчонки Миртл Уоррен никому не было дела, как и до её ещё больше усилившейся замкнутости. Возможно, что это положение дел временно, и девчонка имела обидчиков, которые вскоре вспомнят о своём средстве для выпуска пара. Но я считал, что в состоянии если не магией уладить конфликт, то загасить его на время с помощью диалога.
А такая обширная свобода, ограниченная лишь редкими отработками и стенами школы, хоть и была нелогичной, но тоже играла в мою пользу. И я, отказавшись от посещения кружка по чарам, о посещение которого мне любезно напомнил преподаватель, видел перед собой большой пласт свободного времени, использовать который я мог так, как посчитаю нужным.
С такой приятной проблемой, как распределение излишков свободного времени, я давно не сталкивался и потому был приятно удивлён и предвкушён, как ненадолго вернусь во времена, когда был подростком, которого волновали лишь загадки магии.
Загадки магии очень удачно соприкасались моими проблемами, и первым вопросом, на решение которого я бросил все силы, стала тайна о смерти Миртл Уоррен. Не стоило откладывать подобное на потом, чтобы в один момент обнаружить в кружке яд.
«Кому могла понадобиться смерть этой девчонки? — думал я. — Единственный вариант, при котором кто-то мог решиться убить грязнокровку в школе, означает, что она прознала чью-то тайну. Роковая случайность? Какой важности должна быть тайна, чтобы решиться на убийство, а не стирание памяти? Убийца считал, что авроры успеют восстановить воспоминание? Отчего же авроры? Это мог быть и заинтересованный взрослый, в том числе преподаватели. Не стоит исключать, что убийство могло быть совершено персоналом. Целью убийцы было создание артефакта?»
«Я размышляю так, будто веду дело с эмоционально стабильными и сознательными людьми, — пожурил себя я. — Но я нахожусь в школе, контингент которого составляют школьники. Не стоит и напоминать, что эмоции являются одним из ведущих фактором при принятии решений. Глупость, ревность, злость или ненависть, и от убийства подростка отделяют лишь его моральные принципы. Тёмная магия исключает случайности, значит, надо искать человека, необременённого моралью, росшего, возможно, в неблагоприятных условиях, достаточно умного, чтобы в юном возрасте не побояться применять высшую магию и, главное, ведущего себя нетипично в моём присутствии. Необходимо вспомнить всех людей, так или иначе контактирующих со мной, выявить их уровень магических сил и знаний, а также побывать в роли глупой сплетницы, которую интересует всё и вся. Он должен себя проявить в любом случае…»
— Преступник возвращается на место преступления, — пробормотал по-немецки едва слышно я себе под нос.
Услышанная когда-то давно фраза воодушевила, но, едва подумав, что этот человек мог побывать там уже пару десятков раз, когда меня не было в школе, я закатил глаза.
«Стоит поставить простенькие следилки, — подумал я. — Очень простенькие, но тщательно замаскированные… На всякий случай.»
То, что место преступления является женским туалетом, которым наверняка пользуются по сотни раз на дню, меня не смутило. «Поставлю сигнал на тёмную энергию, при её большой концентрации может и пройти…». Когда я представил, какой объём этой энергии потребуется, чтобы следилка сработала, я скривился, но от идеи не отказался. Сколько раз меня спасали безнадёжные планы исчислению не поддавалось. Хотя я и полностью разочаруюсь в идиоте, который решиться прийти в туалет с тёмным артефактом, который предположительно создал при убийстве девчонки. Или он получил нечто другое, оказывающее влияние на тело?
От предположений и догадок уже начала пухнуть голова, и я вторым пунктом жирно выделил «Разберись с сознанием, придурок», который на свой страх и риск отложил на потом.
Полагаться на что-то столь эфемерное, как трезвость мышления, и на что-то столь неточное, как слухи и предположения, я не привык, потому решил вспомнить, как забавлял старого артефактора в Греции своей тупостью в совмещении рун разных эпох и широтой творческого мышления, при которых возникал невероятно странный, но интересный результат.
Создание артефактов было делом, признанным общепринято… сложным. Хорошо, возможно, сложным настолько, что я бы добавил несколько негативных эпитетов на своём языке, богатым на подобного рода языковые «сокровища». Я увлёкся этой наукой в Дурмстранге и до сих пор не мог сказать, что являюсь мастером в этой стезе. Скорее я мог создать нечто удивительное с помощью случайности, которая чаще всего оказывалась на моей стороне, что позволило мне создать пару поистине удивительных вещей.
Впрочем, сейчас это не имело никакого значения, ведь все мои изобретения были созданы в области боевой магии, к которой в молодости я питал огромную слабость. Остальные цепочки я изучал поверхностно, считая, что лояльность артефакторов надолго обеспечит мне достаток нужных вещей.
Я был, конечно, прав, но сильно сомневался, что сейчас мог обратиться к старому мастеру и получить помощь, которую при построении предложения можно было не заключать в кавычки.
Мои возможности были сильно ограничены, но выбирать не приходилось, и за идею я взял распознание убийцы по остаточной магии, которая при ограниченности колдуна непременно должна следовать за ним невидимым шлейфом. Если убийца — подросток, моя идея должна была выгореть, но если убийца — опытный, магически одарённый взрослый… Мне следовало придумать нечто другое.
Данный артефакт, конечно, считался запрещённым… в Англии. Как и в большинстве цивилизованных стран. Высокая сложность, граничащая с высоким риском, требовала большого багажа знаний, ведь аура — нечто сокровенное, почти сакральное у волшебников. Если обладать определёнными умениями и видеть ауру можно увидеть многое, очень многое, и распоряжаться этими знаниями так, как заблагорассудиться.
К счастью для убийцы, умениями для свершения манипуляций с помощью ауры я не владел, но я и без того мог многое предложить человеку, угрожающему моим жизни и здоровью, и сдерживаться я не видел смысла.
Чтобы заготовить основу, я два с половиной часа рассчитывал формулу для удержания ничтожного клочка тёмной энергии и час же сидел в пустом классе, медленно напитывая пергамент, едва заметно для глаза трещавший эманациями. Сослался на плохое самочувствие на чарах, сыграв так правдоподобно, что мне едва не навязали долговязого мальчишку со Слизерина, и весь первый урок проторчал в женском туалете, размахивая пергаментом, как идиот.
Жертвы того стоили — тёмная энергия концентрировалась так плотно, что я успел за урок поймать столько, сколько и не ждал, что невольно заставило задуматься, какого рода ритуал провели над девчонкой. Единственное, что я знал точно — это было связано с магией душ, ведь тело Миртл Уоррен было абсолютно здорово, что было важным условием моего переселения.
Следующим уроком была Трансфигурация, и мне пришлось себя заставлять, что без закладок стало делать гораздо сложнее. Или дело было в том, что с Дамблдором всё всегда шло не так, как надо?
Мучаемый риторическими вопросами, я остановился у кабинета, смотря на весело болтающих студентов. Их беззаботные лица и взрывающийся тут и там смех не давали и намёка на то, что в стране идёт война.
Я прислонился спиной к стене и не проронил ни слова, пока к кабинету не пришёл Дамблдор. Сложно определимое выражение на моём лице тут же ушло, оставив лёгкое волнение и робость. Я занял место за второй партой, на второй стул бросил сумку и подготовил себя к тому, что раньше мне даже в голову не могло прийти.
«Альбус учит меня основам трансфигурации, — подумал я. — А завтра пойдёт дождь из сладких ирисок, убийца подарит мне пышный букет роз, и маги с магглами будут жить в согласии и мире.»
Согласившись, что последнее предположение — перебор, я украдкой посмотрел на Дамблдора, которого до пресловутой битвы видел лишь на колдофото. Он не потерял формы, его глаза лучились смешинками и внутренним светом, когда он что-то доверительно рассказывал подошедшему к нему гриффиндорцу, его манера говорить не претерпела сильных изменений, но появилось в нём что-то ещё… Внутренний стержень, уверенность, некая стать… Что-то, что незримо влияло на людей, вселяло уважение.
Его голубые глаза встретились с моими, и я, робко растянув губы в улыбке, поспешил окончить анализ, делая вид, что увлечён записями.
Держать зрительный контакт больше пары секунд я здраво опасался. Вероятность того, что Альбус, который слышал мои восхваления ментальным наукам, не научился хотя бы самым основам, стремилась к нулю. Что бы я ни говорил, а этот гадёныш всегда схватывал всё на лету, легко вычислял наибольшую выгоду и пропустить этот пласт знаний, косвенно влияющий на все остальные дисциплины и развитость мышления, он не мог.
Как преподаватель Альбус был хорош, в этом я смог убедиться лично. Впрочем, я не сомневался — держать аудиторию Дамблдор мог всегда, даже если из его уст лилась откровенная чушь, под сомнения больше хотелось поставить знания автора учебника, чем его медовые речи.
Весь урок я был незримо напряжён, но, конечно, делал вид, что нахожусь если не на курорте, то в одном из самых безопасных мест, в котором меня окружают лишь ангелы и святые. Когда ко мне подошёл Дамблдор и участливо подсказал, как эффективней взмахнуть волшебной палочкой, чтобы превратить горшок в птицу, я подавил желание высказаться об идиотизме составителей учебной программы, раз они считают, что эта формула кому-то пригодится, и посмотреть на реакцию Альбуса.
— У вас отлично получается! — восхитился он, когда горшок превратился в ворона с оперением с росписью под гжель.
«Учитывая, что я даже не старался, » — скептично подумал я, но, оглядев работы остальных, понял, что моя чудо-птица ещё ничего.
Пять баллов Ревенкло, вероятно, должны были поощрить учащегося в своих стремлениях к знаниям. Разумеется, мне было плевать, — это выражение было одним из немногих, которые я позаимствовал у магглов — но, вспомнив себя в этом возрасте и моих однокурсников в Дурмстранге, я подумал, что всё-таки… Да нет, плевать.
«Но если эти баллы распределяются на счёт каждого ученика, — поставил под сомнение своё решение я. — А в конце года каждый может купить что-то на накопленные баллы, например, место в отдельной комнате…»
Прежде чем начать углубляться в систему распределения баллов, я подумал, что занимаюсь чепухой, вместо того, чтобы думать над улучшением артефакта. И я, дождавшись звонка, зашёл в комнату, с соседками которой вчера с трудом установил нейтралитет, давя на жалость и терпение, схватил чужое золотое кольцо, так как своих не имел, и, подумав, заменил его трансфигурированной дешёвкой, которая в теории должна продержаться до зимних каникул.
Соседки по спальной комнате всё же страдали не последней степенью кретинизма, раз догадались хранить драгоценности в шкатулке, на которой было навешено «Эмноблиус Шарм». Я не сомневался, что заклинание ставили сердобольные родители, ведь эта мелочь потребовала от меня трёх минут всецелого внимания. Но результат порадовал — при желании и отсутствии надоедливых подростков я мог в любой момент обзавестись украшениями с интересными свойствами, парочку которых я даже не смог сходу разгадать.
Но пока мне был лишь нужен металл с хорошей проводимость, и золото на эту роль подходило как нельзя лучше.
Я разместился в пустующем классе, навесив на дверь заковыристое запирающее, и, вытащив все предметы и вздохнув, взял в руку мелок и приготовился к долгой бессонной ночи.
***
Бессонная ночь выдалась удивительно паршивой, так как вернувшись в комнату под дезиллюминационным и положив голову на подушку, я сразу услышал противный звон, которым разразились будильники соседок. Лежа на кровати, скрытый пологом, я размышлял, так ли на самом деле мне надо притворяться кем-то другим. Возможно, я мог собрать вещи, навестить старых знакомых, взимать старые долги… «А смогу ли я их взимать? Являюсь ли я по мнению магии другим человеком?» — спохватился я. Думать ещё и над этим, когда так явно трещала голова, было пустой растратой сил. Мне требовалось пережить целый день, и я уже жалел, что непростительно увлёкся и закончил работу над кольцом в первый же день. Несомненно, я убедился, что умственные способности не пострадали, хотя уже сейчас этот вывод ставил под сомнение. — Сара, что ты думаешь об этом платье? — весело прощебетала одна из моих соседок. Кажется, её звали Мэри. — Оно неплохое, если ты хочешь пойти на свидание в Кабанью Голову, но никак не в кафе мадам Паддифут, — категорично отрезала другая. — Да и Мартина спугнёшь, к гадалке не ходи… В ответ раздался счастливый смех. — Да что ты знаешь о Мартине, Сара! Ему всё равно на все эти условности — украшенья, платья и макияж… Его волнует сам человек, а не стоимость его бижутерии. Ты бы видела его взгляд! Иногда мне кажется, он смотрит прямо в душу… «Вероятно, мне стоит опасаться Мартина, — иронично подумал я. — А как же, увидит своим взглядом мою душу, что тогда делать? Не оставлять же в свидетелях! И как утешительный приз за старания сохранить тайну — бесплатная драма со слезами, криками, соплями, сыгранная лучшими актёрами Хогвартса. Приходи, не пропусти…» Когда Мэри Булстройд, почему-то побритая в моём воображении в монахини, начала оплакивать свою любовь крокодильими слезами и просить круассанов с малиновым вареньем, я понял, что засыпаю, и, ударив себя по щеке, резко привстал, думая, что надо поспешить разобраться с подсознанием, если не хочу однажды проснуться побритым, но не в монахини, а в психически нестабильного пациента, требующего малиновых круасанов и любви. Мотивировать себя я умел, так что через десять минут я, причёсанный, умытый и одетый, шёл в столовую, чтобы захватить пару булок и выпить дымящееся какао, которое по моим наблюдениям давали только утром. За столом я почувствовал ужасную сонливость, рефлексы у этого тела были другими, и преодолевать её пришлось обычными средствами. Ответив на пару вопросов второкурсников, я спрятал две булки в сумку, третья упорно не влезала, потому я, положив её в рот, пошёл к выходу из большого зала, копаясь в сумке и пытаясь отвоевать свободное пространство. «Неужели девчонка не могла купить сумку с чарами незримого расширения? Маггловская дрянь, что не достанешь из неё, всё выглядит так, будто побывало в желудке у бармаглота…» Чрезвычайно занятый своими измышлениями, я упустил из вида, что весь мир не может просто обходить меня стороной. Столкнувшись с кем-то, я с трудом удержал равновесии, в возмущении оборачиваясь, чтобы посмотреть на человека, так не дружащего со своим зрением или координацией. Во взгляде тёмных синих глаз за пару секунд промелькнуло много всего, но я не понимал причину, пока не почувствовал жжение на пальце. Кольцо нагрелось, и я увидел рваную тёмную ауру мальчишки, которому с трудом мог дать семнадцать. Рот непроизвольно открылся, булочка выпала, и я протянул: — Scheiße…
