Для великих дел

— Миртл, — непринуждённо сказал он, и я понял, что гипнотизировал ауру мальчишки дольше, чем того требовали приличия.       Я моргнул, закрывая передачу магии в артефакт, и быстро понял, что не знаю, как его зовут. Вместо того, чтобы выбрать нейтральное приветствие или хотя бы сделать вид, что я оглох, я сказал: — У тебя задрался галстук. «Идиот.» — О благодарю, — ответил он невозмутимо, поправляя и так идеально завязанный предмет гардероба. — Я слышал, ты недавно вышла из медпункта. Как твоё самочувствие? — Чувствую, что мне уже лучше, — сказал я, стараясь сделать улыбку по-девичьи радостной и смущённой. — Спасибо за беспокойство… — Должно быть, очень сложно нагонять программу. Занятия за время твоего отсутствия заметно усложнились… «Что ему надо?» — скептично подумал я, успокоенный тем, что убийство было совершено зелёным мальчишкой. — «Хочет узнать, почему ритуал сработал, а жертва осталась в живых? В теории последствия могут быть плачевны для исполнителя, да и если была задействована магия душ… Но не мог же он знать об этих нюансах? Он наследник рода? Родовая библиотека могла бы ответить на многие вопросы, но я в его возрасте был более беспечен. Следует выяснить, что произошло при убийстве этой девчонки. Если я был прав, и она — свидетель некой тайны, он может попробовать выяснить, что известно мне радикальными методами…» — Я б-буду стараться изо всех сил! — воодушевлённо воскликнул я, смотря на мальчишку из-под ресниц, надеясь, что мой взгляд неумело кокетлив, а не пугающ. Только Мерлин знал, как за этот небольшой срок мне опротивела роль очкастой девчонки.       Он одобрительно качнул головой, незаметно махая рукой. И те слизеринцы, что недоумённо мялись позади него, переглянувшись, пошли в зал. Становится интересней… — Возможно, я смогу тебе помочь, — протянул он, задумчиво приложив к подбородку руку. — П-правда? — поражённо воскликнул я, невольно напрягаясь. — Я чувствую себя виноватым, что в ту ночь не смог за тобой присмотреть и уберечь от беды, ведь в это время я вместе с Вальбургой был на дежурстве. Если бы я только мог вернуться… Ты позволишь мне искупить свою вину и помочь тебе с чарами? Я слышал, что у тебя не всегда ладилось с этим предметом…       Этот смазливый мальчишка нарывался на аваду — внутри меня поднялась буря негодования, смешанная с насторожённостью и сомнениями. Впрочем, мне в любом случае требовалось с ним поговорить тет-а-тет, но куда как лучше проводить переговоры с осознанием твоего полного превосходства, а не надеяться на «бывших тёмных лордов не бывает». — Если ты только не против… — пробормотал смущённо я. — Тогда давай встретимся в субботу? — снисходительно приподняв уголки губ, поинтересовался он. — Мы могли бы организовать занятие в библиотеке и…       Договорившись о нюансах и не выходя из образа стеснительной зашуганной девчонки, я зашёл за поворот, неловко оглянулся и, поняв, что вокруг никого нет, сдавленно зарычал, навалившись на стену и потирая виски. Новый импульс боли послал по телу лёгкую дрожь, скованность в теле и прилив крови к щекам, и я, давным-давно прошедший этап идиотской подростковой влюблённости, был явно не готов почувствовать эти симптомы опять. Через пару мгновений тело объяло жаром, и грудь стеснило чувством фантомного рыдания.       Сквозь мешанину образов, я ухватился за нужную мысль, принадлежащую себе, и, поняв, что близость этого ребёнка спровоцировала протечку плотины, поспешил забежать в подсобку. Сил едва хватило на простенькое запирающее, и я, вцепившись ногтями в кожу головы, мерно задышал, пытаясь навести в сознании порядок.

***

      Темноту одного из многочисленных пустующих кабинетов разбавлял лишь тусклый огонь свечи, который я впервые за тридцать с лишним лет зажёг с помощью найденных в тумбе спичек. На полу ждали своего часа расчерченные белым мелом вязи, служащие страховкой, но которые — я точно знал — мне сегодня в виду моего бедственного положения непременно пригодятся.       Моё сознание разделилось на два потока — одно контролировало и пыталось сдерживать рушащиеся в голове настройки и архивы, а второе, едва-едва теплящееся, тратило все ресурсы на ритуал, использовать которой я хотел лишь в крайнем случае.       Разрезав ладонь ножом и задев кость, я, и не поморщившись, опустил дрожащую конечность на рвано вычерченный знак по центру и прикрыл глаза. Прихваченные у живущих по соседству подростков кольца лопнули практически сразу, и я направил всю полученную магию, чтобы напитать вязь. Когда стало ясно, что энергии с накопителей не хватит, и с подрагивающей руки начало тянуть и без того просевший резерв, в голове пронеслась спокойная и чёткая мысль, что это конец.       Сил на окклюменцию не осталось, последний контроль спал, и мне ничего не оставалось, кроме как обречённо осознавать свой далеко не эпатажный конец. Размышлять над своей кончиной мне доводилось не раз, и каждый из них сводился к тому, что мою смерть запомнят на века, даже если мои планы так и останутся недостижимыми мечтами. Досадно, конечно, что, совершив невозможное, я своей недальновидностью обрёк себя на забвение, но кто бы смел меня винить? Разве то, чего я достиг, уже не делает меня в чужих глазах великим? А в своих?..       Пошедшая из носа тёплая кровь привела меня в чувство настолько, насколько это было возможно, и я, на секунду ощутив не стылую обречённость и смирение, а вспыхнувшую искру ярости и гнева, обратил все ресурсы на вязь, и магия, вняв приказу, мощным потоком хлынула на руны. Возникший вопрос, откуда взялись эти силы, смёл лавинообразный поток сменяющих друг другу образов. Кровь прилила к голове, и я в голос заорал, забившись на полу и чувствуя, как выворачивает суставы. Прежде чем я окончательно перестал осознавать себя, в голове пронеслось недодуманное «Scheis!..», и я отправился в спасительное забытье.

***

      Сидя на одном из рухнувших стеллажей и выкуривая папиросу, я оглядывал творящийся в моей осознаваемой части бедлам и поражался, что ещё не пускаю слюни где-то в отделении Мунго. Ритуал сработал так, как я хотел, давая мне доступ к тому, что волшебники, подражая маглам, называют «душа», либо же «разум».       Окклюменция давала доступ к моделированию своего сознания, которым волшебник при должном умении мог манипулировать так, как хотел, и я, когда-то в далёкие шестнадцать выбравший в качестве образа библиотеку и архив, мог с научным интересом изучать страшный сон архивариуса.       Тщательно выстраиваемая система, где каждый стеллаж служил для воспроизведения отдельных событий, сейчас находилась в полном раздрае — весь пол был усеян бумагами, некоторое из которых были ещё и разорваны, демонстрируя если и не полное уничтожение воспоминания, то высокую степень повреждённости. Коренные события, которые, как я считал, оказали наибольшее воздействие на мою личность, оставались нетронутыми (несмотря на извечные споры окклюментов о значимости тех или иных событий на становление личности мага, я считал, что среди них можно выделять доминирующие), хотя некоторые, как я мог определить, уже сейчас находились в состоянии довольно плачевном.       Со столь удручающей картиной я не сталкивался ещё никогда, но по заверениям трудов опытных окклюментов мог заключить, что обладатель такого мыслеобраза должен биться пустой башкой о стену и пускать слюни на смирительную рубашку. Самый главный страх юности начал сбываться, и я грозился не только не вернуть — чёрт, да даже приблизиться!.. — былое могущество, но и перестать осознавать себя вообще.       Когда папироса обожгла пальцы, я с лёгким интересом посмотрел на неё — раз транслируемые чувства не расходятся с ситуацией, то как минимум связь тела и души должна быть крепка и гармонична. Подув на стяг и пронаблюдав, как он развеивается тёмной пылью, я встал на ноги и начал изучать окружение.       Вопреки всему мыслил я весьма здраво и, на пробу пытаясь припомнить события далёкого детства, я легко добился успеха, воссоздав и мягкость волос матери, от которых всегда сладко пахло клубникой, и удушающий запах табака, который курил по средам отец, и заставляющий подрагивать пальцы азарт, когда я впервые держал в руках украденную волшебную палочку. Сознание было кристально чисто, и когда моя рука дотронулась до невидимой границы, там, где должен бы стоять рухнувший стеллаж, я сузил глаза и наклонил голову, с усмешкой разгадав загадку.       Моя магия никуда не девалась — она всегда была со мной и поддерживала мой рассудок в порядке. Любопытно, что я бессознательно смог сохранить свою идентичность, и вся эта удушающая мощь тратилась на сохранение хранилища в исходном состоянии. Вероятно, я даже должен порадоваться, ведь моя сила носила свой отпечаток и была весьма узнаваема, и если небольшая её концентрация не давала ровным счётом ничего, то её большой объем…       Стоило мне дойти до двери, открывающей путь в подсознание, как я недовольно скривился и, повернув ручку, лишь убедился в своих догадках — за дверью царила непроглядная тьма. Ни единого всполоха, ни единого просвета… Подсознание было самой неизученной частью окклюменции, и она могла лишь выдвигать многочисленные гипотезы, подтверждаемые единичными случаями. Исследования часто заходили в тупик — мало кто мог встретиться со своими чудищами лицом к лицу и, главное, обладать достаточными знаниями и сноровкой, чтобы их укротить.       Ярость и раздражение прошибли с ног до головы, когда я признал, что все мои достижения канули в бездну, и мне придётся заново начинать познание себя, тратить годы, чтобы за этой дверью стал освещаться хоть один жалкий клочок… Захлопнув дверь, я обернулся к стеллажам и признал, что полжизни уйдёт только на наведение порядка в осознаваемом. Но это дела будущего, а пока…       Подойдя к эпицентру опасности, которое моё сознание любезно обличило в трещавшую по швам деревянную дверь, запертую на хлипкий замок, я присел на пол, дождался, когда с той стороны раздастся толчок, и дверь противно затрещит, посылая в голову новый болезненный импульс, прикрыл глаза. Эта ночь будет долгой.