Приключения мальчика, который не должен был родиться

      Стоя перед дверью в комнату своей старшей дочери, Мария размышляла о многом, обо всём сразу и ни о чем конкретно, что можно было бы вычленить из тревожных метаний в разуме футанари. Думала о жизни, о смысле бытия футы, о счастливом шансе родить сына и многом другом. Однако весь этот сумбур, иногда приятный, а иногда — тревожный, изгонял один единственный вопрос, всё больше давлевший над прочим: «Правильно ли она воспитала своих детей?»       По прежнему не решаясь войти, она представила идеальную по её мнению картину, создала в мыслях тот образ, что был так похож на её детские воспоминания, нежные и сердечные, несшие в себе столько тепла и доброты. И теперь, скромно стоя у двери, буквально воочию увидела, как она и её уже взрослые, а от того словно равные ей, дети спят в одной постели. И всего лишь стоило поступить так, как поступали другие. Но резко зажмурив глаза и помотав головой, Мария отринула очень плохие мысли и попыталась заменить их. Думать о таких мыслях для неё было больно, фактически табу.       Собрав волю в кулак и неслышно вздохнув — на краткий миг Мария даже устыдилась собственной робости перед дочерью — футанари спокойно постучала в дверь костяшками пальцев. — Доченька, это я. Можно войти? — вежливо спросила она, но в её голосе был слышна дрожь. — Мам? Да, конечно, — тотчас ответила с другой стороны девушка и Мария всё также спокойно открыла дверь, ступив в довольно-таки приятную комнату, в которой уже не стояли коробки, в отличии от других комнат новых жильцов. Женщина быстро нашла взглядом свою дочь, которая лежала на кровати с ноутбуком на специальной подкладке.       — Мам, что-то случилось? Ты что-то хотела? — удивленно вскинула брови девушка.       Молча пройдя дальше по комнате, моложавая мама присела на край заправленной кровати, при этом сложив руки в замочек. Всё чинно и благосклонно, если бы не её обнаженное тело, при котором её скромность частично казалась жеманством. Мария прекрасно это понимала, осознавая, как выглядит со стороны, но даже ей было сложно разом избавиться от привычек, касавшихся её детей, разом. Оставалось надеяться, что Кристина поймёт её жест правильно. — Как… Прошёл ваш день? — посмотрев на свою дочь, футанари улыбнулась самой доброй улыбкой, что позволяла мимика её лица. От такого вопроса Кристина слегка опешила, пускай не разумом, но женским чутьём догадавшись, что её маму что-то тревожило. — Ты ведь… Уже спрашивала… Мам, что случилось-то? Это ведь связанно с братом, я права? — переспросила девушка и сразу увидела реакцию: лицо матери изменилось и стало немного печальнее, после чего её голова повернулась, а глаза невидяще уставились в пол. — Ты всегда понимала меня, Кристина… — печально сказала женщина. — Прямо в душу… Нет, в саму суть смотришь… Знаешь ответ на все мои вопросы даже раньше, чем я их задаю… Может… У тебя и сейчас есть ответ на вопрос? На мой вопрос…       Мария на миг замолчала, словно и в самом деле ожидая, что дочь сию же секунды выдаст решение не озвученной проблемы. А ещё через миг Мария вновь устыдилась своих желаний. Это было наивно и так не «по-взрослому» искать помощи у своего же ребёнка, который, наоборот, ожидал увидеть в лице матери нерушимый гарант, образец уверенности и спокойствия. Футанари понимала, что поступала нечестно, но в этот момент ей очень хотелось опять, хотя бы на минутку, стать слабой, даже зависимой, как тогда, когда муж был жив, когда всё решалось словно само по себе, стоило ей лишь намекнуть на проблему. А любые и, главное, верные ответы — чего сейчас так не хватало! — возникали как будто из воздуха. — Мам… Ты чего… — ошарашено спросила Кристина, убирая ноут с себя. — Да что произошло? — Я старше тебя, милая… Намного старше… Но не понимаю… Совсем не понимаю нашу семью… Наверно я скверная мать… — словно не расслышав вопроса, отрешенно заговорила женщина, постепенно терявшая волю. — В машине вы были… Я не знаю даже как назвать… Настенька так грустила, как будто увидела что-то сильно берущее за сердце. Ты тоже была отстранённой, ничего вокруг не замечала, словно всё происходящее тебя не касалось… А Кирилл… Мой сын… Я впервые чувствовала его боль. Как же перепугалась тогда, ощутив подобное — будто это у меня что-то болит, выжигая изнутри!.. Но даже теперь, даже так… Я всё ещё не понимаю… Может… может потому, что у меня не было его проблем?.. — Мам, ты чего это вдруг?.. Эй, всё нормально, мамуль, мы просто устали. — пыталась приободрить свою мать Кристина, торопливо подобралась поближе и обняла её со спины за плечи. Прижалась горячей грудью к родительнице. — И как ты можешь называть себя скверной матерью? Мы же… Да только благодаря тебе у нас всё хорошо!.. Сложно, конечно, только уж точно не катастрофа!.. Но ты просто дай нам немножечко время, потерпи самую капельку и мы снова будем веселиться, вот увидишь. Эй, мам, да не грузи себя — Кривошеевых такой ерундой не сломить!..       Чувственное прикосновение Кристины, невольно преисполненное и эротизмом, и нежной заботой — только дочери такое умеют делать одновременно — было желанным, приятным для тела, и стало попросту целебным лекарством для мятущейся души женщины. Но гнетущие мысли не отпускали — Мария покачала головой: — Не могу, милая… Видя вас, я хочу помочь, снова заставить улыбаться… Но, что бы ни делала, я делаю только хуже… И всё равно продолжаю это делать, принося лишь одни неудобства… Кристина… — Мария подняла взгляд откровенно умоляющих глаз. — Доченька, как мне помочь вам?       На этот вопрос у Кристины не было ответа. Она сама уже не понимала. Ничего. Ей самой было плохо от всего произошедшего — пришлось врать во благо, притворяясь беззаботной перед матерью. Начиная от девиц, что донимали её и Настю с разнообразными вопросами о вкусовых предпочтениях брата, и заканчивая огромным комком, вставшим в горле, после бесчисленных сцен Камасутры и иных книг по сексу в исполнении «девок». А ко всему прочему она прекрасно видела и даже слышала проблемы своего брата. Крик одной девушки о том, что в школе нашёлся парень, быстро разлетелся по всему учебному заведению и спасти свою кровинушку Кристина не могла и не смогла бы, толпа фурий наглухо заперла Кирилла в душе. — Если бы я только знала, мам…- помолчав, вздохнула девушка. — Брату сейчас хуже всех, с его то болями в… ну, ты понимаешь: члене и яйцах. Все эти чёртовы «соблазны» вокруг, словно нарочно вертящие задницами перед глазами… Он, конечно, придурок, но я даже не представляю многочасовую эрекцию, которую и удовлетворить-то некому… А ещё тот крик в душе школы… Слава богу, что он не сорвался… — Доченька… Милая, прошу, скажи как ему помочь?! — взмолилась Мария, смотря на ошарашенную Кристину и чуть ли не пуская слёзы. — Прошу… Я не хочу видеть его таким… Не хочу снова… почувствовать его страдания и боль! Хочу увидеть его улыбку, его смех и ощущать, как мой мальчик меня обнимает… Мой сын… Мой милый сыночек…       Слёзы не удержались и, прочертив на пылающих щеках две влажных дорожки, покатились из глаз футанари. — Мам… ЧЁРТ! — не стерпев то ли этой доверительности, то ли всплеска эмоций родительницы, старшая дочь вскочила с кровати и резко взялась за голову. — АГРХ! Вот ведь… Мам, да я не знаю! Всё это слишком для меня тяжело! Чёртов переезд, все эти правила футанари — «тут трахай, тут — не трахай» — их менталитет! И ещё эта твоя… ага, о-очень глупая фраза: «ты не должен был родится»! Нет, ну, ты в своём уме, а?! Этот же дурачок ведь теперь на тех словах забуксовал, как машина в грязи, залип намертво и мгновенно зациклился, вот теперь и получай! А потом отец… Этот придурок ведь думает как папа, с этим правилом «один парень и одна девочка на всю жизнь»… Но даже мне, как женщине… То есть я футанари, но тем не менее… В общем не важно!.. Даже я понимаю, что это дурное правило — не абсолютный закон, которому нужно подчиняться вплоть до последней буквы!..        Воинственный запал Кристины как-то разом угас и она поникла, произнеся уже вполне спокойно, скорее даже обиженно, чем обличительно:       — А ты тут ещё масла в огонь подлила сексом с директором… И вообще сексом с другими… Не виню, и даже немножечко уже начала понимать это желание, но прошу, дай этому балбесу хоть немного времени… — Доченька… Но ведь я не делала этого… Рика хотела, но я не стала: вы для меня дороже, чем какой-то там секс! И с другими… — Ага, мам, а теперь иди и скажи это брату… Убеди, что его мать, у которой член… — девушка внезапно подскочила к родительнице, грубо схватив ту за мясистый фаллос, и встряхнула им пару раз, со шлепком бросив обратно, — …как у коня, не трахалась с его же директрисой… Ну, каково звучит?.. Чёрт, все эти тайны, обычаи… Я-то понимаю, что футы и брак — не совместимые вещи, а также осознаю, что ваш брак с папой был чистым и не порочным, что ты ему не могла и не думала изменять… Но брат… Он же весь в отца, такой искренний и… и честный дурень! Даже покруче: Кирилл ещё и романтичный… И как нам теперь выбить из него это гребаное правило? Вот же придурок! Мозгом ведь всё ещё в том мире… В голову даже ничего не приходит… — Может какой-нибудь подарок? Игрушки под его возраст… — совершенно растерянная, пыталась что-нибудь придумать Мария. — Ма, нет, ну ты серьёзно?! — девушка даже лицо в ладонях спрятала от «испанского стыда». — Да… да какие игрушки?! Да мы с тобой голыми ходим, жопами-сиськами вертим перед единственным мужчиной в семье — ты думаешь, он про игрушки в этот момент фантазирует? Я не удивлюсь, если он в своих мыслях нас уже пару, тройку, десяток раз оттрахал! И знаешь, винить его за такие мысли я не могу… Не-а, мам, игрушки — это слишком… даже не по-дурацки, а вообще не знаю как… Единственное… Это, наверно, вернутся в тот мир… Только это и приходит на ум… Ну, или ждать… — как-то грустно произнесла Кристина, пожав плечами. На минуту воцарилась тишина, но затем её мать помотала головой, отказавшись от этой идеи. — Мы не можем. Если бы Саша был жив, то… Про Искру и других фут вы бы не знали. Это точно. Ни бабушек, ни других фут, ничего такого вы бы не знали. — А более я не знаю… Я не парень, к твоему сведению, чтобы знать, что хочется подростку в момент полового созревания в обществе раскрепощенных женщин с членами… На массаж его своди, может полегчает… Или… или сама ему отдайся — пусть дергается по этому поводу, а не из-за окружающего безумия!.. — Ты думаешь? — с некой уверенностью спросила Мария, чем заслужила очередной громкий хлопок руки и лица от Кристины. — Мам… — старшая дочь, даже несмотря на напряженный момент, невольно прыснула со смеху. — Если ты про массаж, а не про… Короче, ты сама подумай, какое воздействие может быть от массажа в Искре?.. Блять! Не знаю я, что делать! Вот совсем! Я, вообще-то, тоже слегка не в своей тарелке. И то, что у меня есть член — ничего не меняет!.. А Кирилл… Да пускай этого дебила хоть машина собьёт и он после этого память пусть потеряет, вот и способ всё решить! Или в бабу превратить его — тут же такие штуки наверняка умеют, да? В общем, не знаю я, мам!       Девушка так распалилась, что на какой-то миг даже начала соответствовать своему школьному прозвищу, обратившись в яростное и прекрасное создание… — А я знаю. Просто дай ему время на раздумье и пищу для размышления, при этом подставь материнское плечо. Вот и весь секрет. Глядишь, может сегодня ему что-нибудь и перепадёт, — отозвалось со стороны двери. Мария даже не стала поднимать голову, зная, что такие слова принадлежат лишь Свете. А вот Кристина всё же посмотрела на подавшую голос женщину. — Если бы было всё так просто… — тихо возразила Мария. — Всё и так просто. Это вы разводите демагогию и тараканов, будто у вас вместо мозгов помойка. Просто обозначьте границу, что секс — это не любовь на всю жизнь, а любовь на всю жизнь — не секс. В конце концов соври, что его отец не такой уж и правильный. Скажи, что Саша, до вашего брака, любил гулять в барах и цеплял различных тёлок, а ты их утюжила вместе с ним. Вот и всё. Идёмте, думать на голодную голову тяжело.

Спустя время. POV Кирилл

      Наконец-то боль в паху утихла, а вот на душе было не спокойно. Как раз тот дурной случай, когда душевные раны куда тяжелее телесных.       Я никогда не считал себя трусом и не боялся людей. Ни их физического, ни морального превосходства. Да даже всякие мерзкие «братья наши меньшие», вроде пауков, змей и остальных им подобных тварей, отталкивающих по своей сути, были для меня просто животными, неприятными внешне, но не более. Однако, эти девушки, из числа тех, что окружали меня весь сегодняшний день…       Все они — все вместе и каждая по отдельности — были очень красивы, сексуальны, пугающе притягательны. Вели себя совершенно по-шлюшьи, но, как бы странно то ни было, шлюхами от этого не казались. Скорее уж прирождёнными совратительницами…       Вспоминая их лица, движения, их слова, жесты и взгляды я впервые, наверное, за всю жизнь осознал, что опасаюсь. Я побаивался этих красавиц! С каким рвением они пытались познакомится со мной, с какими усилиями они хотели просто оторвать у меня член и с какой жаждой они хотели, господи помилуй, мою задницу… Даже вспоминать трудно…       Были среди них и почти что обычные «девушки», по крайней мере такие, которые не пытались меня поиметь, а резко и сильно раскрывали свои отверстия, вставая в самые вызывающие позы и показывая мне «внутренний мир». Призывая овладеть ими прямо здесь и сейчас. А их беззастенчивый и непонимающий взгляд, удивлённый тем, что мы ещё не совокупляемся, смущал и обескураживал даже больше, чем разверстые юные пёзды, текущие смазкой…       И всё это не переставало, не утихало, не прекращалось даже сейчас. Моё чёртово воображение не давало ни секунды покоя, бомбардируя сценкой одна похабней другой! Хорошо хоть то, что это немое кино в моей голове, как ему и положено, было без звука. В противном случае я бы наверное рехнулся в ближайшие полчаса от непрестанно галдящей стаи привлекательных «чаек», увидавших любимое лакомство.       Лёжа на кровати и разбросав по постели руки-ноги в форме звезды, я обдумывал теперь уже пророческие слова «подруги». И с одной стороны футы, фактически… девушки. А если выставить перед собой ладонь — ну, может быть две — и прикрыть то, чего у женщин быть не должно, то они ещё какие «девушки»! Более женственных тел мне даже в Сети видеть не доводилось.       Но с другой стороны… Так ведь нельзя! Это ж, блядь, противоестественно, чтобы в живого мужчину да запихивали елду длиной с руку от плеча до запястья! Хотя, есть же семья, дом, откуда эта информация не выйдет, не распространится, а мама и сёстры всё поймут. Даже заноза Кристинка… И всё же…       «Отец, как же ты поступил? Ведь не могло между вами не возникать подобного вопроса», — подумал я, пытаясь представить отца на своём месте. — «Ты же знал про маму, не мог не знать. Поэтому она однозначно спрашивала у тебя о возможности… засадить. И что же ты ей отвечал, бать?»       Опустошенно вздохнув и вслушиваясь в тишину, я мог признать, что об этом теперь может рассказать лишь мама… Однако я ей уже не верю… Просто не могу… — Милый, можно зайти? — внезапно прозвучал стук в дверь, а затем раздались слова матери. — Мам?.. У меня всё в порядке. Я… я просто устал. Давай поговорим утром, а? — Милый, тут… Деликатный вопрос и нужен именно мужской глаз на ситуацию… Думаю, мне не стоит тебе говорить очевидное? — Ну и какой вопрос? — спросил я, всё ещё лежа на кровати и стараясь говорить нейтрально, чтобы не выдать своё недовольство. — Дорогой, это… Несколько приватный разговор… И я хотела бы услышать твоё мнение, но лучше, если мы будем лишь вдвоём… — пыталась найти причину мама, а я… А что я? Послать её куда подальше? Да нет, мы вроде как и не ссорились, да и я на неё не в обиде. Если задуматься хотя бы на секунду и усилием воли отбросить все подростковые «обидки», то становиться ясно — кроме как врать, недоговаривать, выбора у неё не было. Правда эти самые «обидки» отбрасывать всё ещё удавалось не на долго, но пришлось открыть дверь. За ней стояла мама с двумя кружками чая — ни группы захвата, ни посторонних свидетелей.       В одной чашке чай был практически чёрный, как жжёная карамель — крепкий и терпкий, как я люблю. В другой же — осветлённый долькой лимона до цвета янтарной камеди — как мама любила. — Для лучшего понимания! — смущенно улыбнулась она, протягивая мою кружку. — Для лучшего понимания… — в ответ улыбнувшись, повторил я за ней, а после принял из её руки напиток. Пропустив вперёд себя маму, мы устроились на моей кровати и стали медленно потягивать чай, не собираясь нарушать тишину. На какой-то момент это даже показалось мне довольно забавным, словно я вновь в младших классах и пригласил к себе одноклассницу. А теперь мы не знаем о чём говорить.       Мама нашлась первой: — Милый, я понимаю, что тебе сейчас не легко и в этом немалая доля моей вины, поэтому мне не хочется нагружать тебя ещё своими проблемами, которые, наверно, и нетакие уж и проблемы… — её голос постепенно угасал, переходя в неуверенное бормотание, но затем — словно она встрепенулась ото сна — речь мамы снова окрепла. — Прости… Я хотела сказать, что этот вопрос довольно важен для меня…       Она слегка нахмурилась и посмотрела мне прямо в глаза.        — Скажи, я толстая? — после короткой паузы, когда я уже был готов отвести взгляд, невзначай спросила она, поставив наполовину заполненную кружку на тумбу. — А… Эм… Чего? — я, признаться, ждал совершенно иного, а потому чувствовал себя, да и выглядел, наверное тоже, как дурак. — С чего вдруг… — Просто я тут подумала и поняла, что после этой недели я не буду вас забирать со школы вечером. Да, я понимаю, что такие слова звучат не очень правильно или хорошо… Просто… Надо ведь учится самостоятельности… И тут как раз возникает вопрос, а куда деть свободное время? В Искре довольно много занятий, но в некоторых могут участвовать… Футы определённых типажей. Это может быть связанно с ростом, с весом и размерами. — И думаешь, что я могу назвать тебя толстой? — искренне ответил я, чувствуя при этом, что меня как будто загоняли в какую-то западню. — Я знаю, что ты не соврешь мне, — мама приблизилась ко мне и поцеловала лоб, а после прильнула своим лбом к месту поцелуя. — Мой любимый мальчик, ты всегда искренен, всегда честен со мной и я не буду на тебя сердиться, даже если ты скажешь мне, что я очень толстая. Ну так что? — Мам… Ты… Ну, сравнивая с обычными женщинами, то… Объемная, а если с футами, то… Обычная, так что нет, ты не толстая… — промямлил я, чувствуя себя глупо. Однозначный ответ на подобный вопрос, даже если он искренний, очень походит на ложь. А если же начинать объяснять своё мнение, то это и вовсе становится похоже уже не просто на ложь, а на грубую лесть. — Хорошо, а теперь другой вопрос, — мама бросила короткий задумчивый взгляд куда-то на потолок. словно там у неё была шпаргалка, а затем огорошила тем, чего я, надо признаться, меньше всего ожидал услышать. — Сын, как по твоему — я привлекательная? — Да, ты красивая, мам… — мне уже было совсем не понятно, чего родительница добивалась, устроив эти расспросы. — Я немного не понимаю, с чего вдруг ты об этом заговорила?       Любимая мамуля моё непонимание проигнорировала, посмотрев на меня как-то иначе, а через мгновение и вовсе выбила из-под ног «почву». — Следующий вопрос: я сексуальна? — спросила она, едва заметно дрогнув голосом. А затем встала с кровати, отойдя на пару шагов, и обернулась ко мне.       Я же чувствовал в нараставшей панике, что даже моргать в этот момент перестал: мама слегка прогнулась в талии, уперевшись в неё правой ладонью, и отставила вперёд левую ногу. Она стояла почти, как обычно, но только «почти». Поза была жуть какой вызывающей, а если учесть, что мы были родственниками, то вызывающей вдвойне.       Я невольно поймал себя на том, что засмотрелся на изгибы материнского тела, ставшие ещё круче и привлекательней. От мысли об этом захотелось провалиться сквозь землю. — Мам… Я… Не могу тебе этого сказать, ты ведь моя мама! — по-дурацки разводя руками, затараторил я скороговоркой, забегав глазами по сторонам. — Я… Я ведь не могу видеть тебя в этом свете! Ну, ты ведь меня понимаешь?..       Её следующий вопрос просто приморозил меня задницей к постели, обратив в ошарашенную статую с вытаращеным взглядом: — Не можешь видеть или не хочешь? Только представь: ты, весть такой нарядный, во фраке, стоишь перед алтарём и видишь меня, в пышном платье, с глубоким вырезом… можно чтобы прямо до пупка, чтобы соски было видно… А на голове у меня фата, скрывающая моё красивое лицо — ты же сам признал, что я красотка, — она озорно улыбнулась, а я чуял, как воспламенялась подо мной кровать. Мама же тем временем продолжила. — И, вот, представь: медленно, но верно, я приближаюсь к алтарю, к тебе. Двигаюсь и выгляжу так, чтобы понравиться только тебе одному… А ты тем временем в своих мыслях уже имеешь меня во всех позах, доступных и не доступных человечеству…       Глаза её вспыхнули возбуждённым блеском и родительница уставилась на меня. — Мам, да что ты такое говоришь?! — я едва не заорал во всё горло, потому что был пойман «с поличным» — сам ведь представил такое, увидел этот момент как будто он был наяву… Ведь она и вправду чертовски красива, но также она — моя мама и… И ОНА МОЯ МАМА! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕЛЬЗЯ ТАКОЕ СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯТЬ! НЕЛЬЗЯ! — Хорошо, давай по другому, — легко согласилась она, запылав румянцем на щёках. — Я должна была догадаться, что венчание — это слишком волнительный момент. поэтому давай представим что-нибудь попроще…       Она на мгновение забарабанила себя пальчиком по подбородку в задумчивости, а я метал исподлобья взгляды по сторонам, высматривая, чем можно было прикрыться. потому что ещё немного подобных разговоров — и мой «младшенький» присоединиться к нашему диалогу.       — Как насчёт такого? — заговорила тем временем родительница. — Представь нашу первую брачную ночь: я в чулках… Милый, тебе ведь понравиться, если я буду в чулках?.. Так вот, я вся такая красивая, нарядная, томная и желанная. И рядышком — ты. Лежишь голенький и готовый меня затрахать до смерти — член уже встал и готов наказать милую мамочку… Но я не отступаю и приближаюсь к нашему ложу, медленно, но верно… — МАМ! Довольно! Да что на тебя нашло?! — я вскочил с места и попытался вытолкнуть её из комнаты, проклиная начавшуюся эрекцию. — И вообще… Я устал, давай завтра поговорим!       Но родительница, очень быстро и на удивление резво уклонилась, моментально встав за мной. Выдворить её уговорами уже не было возможности, поэтому мне ничего не оставалось, как не скрываясь прикрыть ладошками свой набухавший от приливавшей крови «срам». А затем, в последней попытке, словно бросившись с гранатой на амбразуру, я попытался опять вытолкать её прочь. Но родительница, не смотря на свои чёртовы соблазнительные пышные формы, легко уклонялась, не переставая сыпать словами. — Нет-нет, дослушай свою маму. Хотя, постой — ты меня сбил и я забыла, что хотела сказать! Давай… давай тогда по другому. Представь, пляж, безлюдный и совершенно пустой. Пусть будет галечный… И по нему иду я — великолепная, сияющая искристым солнечным светом, играющим в каплях воды на моей коже. Эти капельки влаги текут по ложбинке у меня между грудей, по пышным ягодицам, по всему телу. Мои прекрасные, мокрые волосы, которые также блестят под лучами горячего солнца. И ты, загорающий нагишом, в чём мать родила… — игриво хихикнула она. — А твой взгляд, такой плотоядный, бесстыдный, но одновременно и сладкий…       И пока она всё это проговаривала, только что пальцы не загибая от предвкушения, мы играли в какие-то кошки-мышки, где мышкой была именно мама, а я — бестолковым котом переростком. Том и Джери, что б её! И что было самым отвратным — всё её слова били точнёхонько в цель, ни единым звуком не проходя мимо меня и подпитывая и без того распалившееся воображение! А она, словно нарочно, будто не видя, что мне уже бестолку «срам» прикрывать, вновь и вновь описывала себя и меня то полностью голыми, пересыпая уже откровенно развратные речи всякими рюшечками и чулочками, подробнейшим описанием поз, в которых я ей овладевал.       И я, великовозрастная детина, при этом не мог поймать её! У неё что, в чае был энергетик местный?!       Кое-как, не иначе как чудом, я её всё же поймал-таки, прижав к себе эту женщину, чувствуя кожей её прекрасное тело, понимая, что делаю что-то не то. Намерение выставить её за дверь всколыхнулось с новой силой и я уже даже сделал шаг… Но так и замер — ко мне пришла правда… Никого я на самом деле не поймал даже и близко. Скорее всего, это мама «поймалась», просто позволив схватить её, и в который раз меня обыграв. И только теперь, когда уже было поздно, мне стало понятно, что она ведь именно этого и добивалась, ибо если хотела бы, то уже давно вырвалась бы из объятий своего сына… Но нет, она в ответ лишь обняла меня, крепко сжав руки на моей спине, прильнув всем своим пышным телом. — Мам… Хватит, я… Всё это не правильно! Отец, ты, сёстры… Так не должно быть!.. Это… это всё тянет на психушку! — чувствуя, что загнан в угол, я просто взмолился в последней попытке образумить любимую родительницу. — Или «тянет» на очень красивую, романтичную и сексуальную историю, где главный герой — мой особенный мальчик, который стал таким взрослым, что заменил своей вдове-матери потерянного мужа. Знаешь, милый, я скучаю по Саше, с этим никто не спорит, но в моём сердце есть место и для тебя с сёстрами. И я хочу, чтобы мы стали ещё ближе. Саша… Он бы понял и согласился, — словно не слыша, шептала тем временем мама, смотря мне в глаза. А я понял ещё одну жуткую вещь — мои руки не разжались, не стали требовать отмены объятий! Что я творю, отец?! — Милый, зайди в гости к любой семье в этом городе и тебе сразу покажут настоящую любовь футанари. Я понимаю, что ты — не твой отец, но это же и лучше. Ребёнка я от тебя не выношу… конечно же, если ты сам этого не захочешь. Сёстры тоже не станут матерями без твоего согласия. Так что тебя тревожит? Наше родство? Так ведь это даже хорошо, ведь мы знаем друг друга столько лет, что можем удовлетворить лучше любой футанари. — Я не знаю… Уже ничего не понимаю… — тревога всё нарастала и нарастала во мне и я… Боялся… Боялся неправильности моих действий, но… Ещё больше страшился того, что всё больше хотел поддаться саблазну, откусить от запретного плода! Словно «сын» и «мужчина» боролись во мне за право решать в этот миг. И с всё нараставшим возбуждением одна из сторон стремительно теряла позиции.       Кто будет меня осуждать за подобное? Если… если мама права, то футанари… Они делают это и не стесняются, любят душою и телом… Так почему… — Если все будут счастливы, то что же в этом плохого? — тем временем спросила мама и поцеловала меня… в губы, приподнявшись на носочках… Это был лишь легкий поцелуй… Мимолётный, как дуновение ветра, но… Но каким же приятным было это касание мягких губ моей соблазнительной мамы…       Она, отстранившись, горячо зашептала, дрожа голосом от возбуждения:       — Милый… Мой возлюбленный сын, давай… давай станем сегодня едиными!.. Умоляю, сделай это если не ради себя, то хотя бы ради меня… Сделай хоть раз, как того простит твоя милая мама… Иначе, любимый…       Я вздрогнул, услышав это заветное слово, что она говорила мне сотни раз, но сегодян оно значило совершенно иное…       — Иначе я просто свихнусь и сгорю от желания… — прошептала мама, сверкнув глазами, полными слёз.

Продолжение следует