Часть 8
1 июня 2020 г., 17:51
Как итог — старшая сестра просто фыркнула на эту странную новость, но было ясно, что она понимала всю ситуацию, как говорят «до самого дна». А может быть я просто думал о ней лучше, чем есть на самом деле, и сестра из-за всей этой неразберихи, завертевшейся в нашей семье, просто хотела побыть только с Настей, без моей опостылевшей хмурой рожи в школе. Впрочем, Настя, обычно тихая и неприметная — даже мне, её брату, не всегда ясны мысли младшей, — намерений своей старшей сестры то ли не поняла, то ли наоборот — тоже «просекла» всё до донышка. Но без объяснения причин и, подозреваю, по похотливым мотивам также начала канючить выходной. Сперва просто, как будто полушутя просила сделать с ней «тоже самое», а затем, осмелев — уже попросту принялась требовать.
Честно сказать, я и раньше подозревал, что в Настёне — робкой и милой тихоне, — сидел целый отряд хитрющих чертенят, баламутящих мысли сестрицы. Вот и сейчас она почти сразу же добилась желаемого, без труда и весьма точно надавив на нужную точку в сознании нашей любвеобильной родительницы. Ведь нашей матери только дай повод и вуаля — увидев заинтересованность младшей дочери, так сказать, рьяной и добровольной продолжательницы «семейного дела», мама ей сразу же пообещала, что сегодня вечером проведёт для нас двоих свой фирменный урок. Именно для нас двоих, то есть разом! Я, разумеется, хотел было возразить, но к своему огорчению и стыду сдался раньше, чем даже открыл рот для возмущенной тирады — ни запала, ни искры на это действие у меня не было.
Насте же эта идея явно понравилась — вновь став скромницей-девочкой, она позабыла «выключить» неприкрытое счастье, просто сиявшее в её бездонных глазищах.
Как я ни ёрзал, пытаясь хотя бы перед самим собой изобразить добродетель, не играл в адвоката для самого себя, но, провожая сестёр и бабушек, невольно почувствовал, что… обрадовался, как это не странно! Серьёзно, раз из этой ситуации мне можно вывернутсья только путём насилия, на что я никогда не пойду, то из этой нелепой безысходности недурно было бы получить хотя бы какие-то плюшки, так сказать в виде компенсации. Чтобы совсем уж обидно не было.
Это если, конечно же, Крис не станет трепаться о том, что я мать свою на «кукан» насадил. Впрочем, старшая вряд ли о таком будет распространяться: как я понял, в Искре свою мамочку натянуть по жёстче — это дело обыденное и даже весьма уважаемое. Думаю, известие о том, что я трахаюсь с собственной матерью, мне только прибавит очков репутации в школе, а Крис на такое не пойдёт. Может мы с ней и стали дружней и ближе, но она всё ещё заноза-сестра, которая хоть и защищает «непутёвого» братца, но и уколоть при случае никогда не поленится. Подставит даже без злобы, а просто так, из любви к «искусству» и что бы я не расслаблялся, оставался в тонусе.
Хотя, в противовес Крис, это может запросто сделать и Настёна, даже при том, что она, обычно, мало разговаривает с незнакомыми людьми. Но вот если рядом с ней закадычный друг, то пожалуйста — расскажет и покажет всё, включая своё нижнее бельё, а также в подробностях опишет, как надевала лифчик и трусики наша мама. Класс седьмой был, ох и получила за это Настюшка.
Скрывшийся за поворотом негромкий шорох автомобиля, увозившего домочадцев на учёбу и работу, стал неким инверсным сигналом для матери — она моментально переместилась вперёд, возникнув напротив и обвив меня руками шею, поцеловала в губы. Попыталась, по крайней мере — я отстранился.
— Милый? — удивилась родительница. Да любой на её месте был бы удивлён, когда, изнывая от желания, ожидает известно что, а происходит нечто подобное.
— Хватит. Между нами более ничего не будет. Вчерашний вечер был простым помутнением рассудка и здравого смысла, ошибкой, — попытался откреститься я от минувшего, в мыслях нелепо назначая виновницей грёбаную чашку «волшебного» чая, из-за которой, разумеется, всё и случилось. А заодно косвенно обвинил в этом и маму, со стыдом не желая принять очевидное.
— Всё было настолько ужасно? Тебе не понравилось? Я… я тебе отвратительна?! — со страхом в голосе произнесла мама… Боже, некоторые индивидуумы теперь совершили бы суицид из-за таких слов. Вот чёрт, теперь у неё забегали глаза, а руки начали дрожать.
— Успокойся, мам, — тряхнул я её за плечи, тем самым приведя в некое стабильное состояние. — Дело не в тебе, а во мне. Я, мой мозг и моя натура… Мои моральные устои — всё это… Давит и я не могу вот так сразу взять и разглядеть в тебе не только мою маму, но и вдову, женщину, футанари, в конце концов. Мои действия и мысли — они автоматичны, я не могу их всегда контролировать. Просто… Забудь вчерашний вечер и эту ночь. Прости, мам, но я так не могу…
Не могу точно сказать, оправдался ли я в её глазах, сумел ли я объяснить свой поступок по отношению к ней. Скорее всего нет — это просто детский лепет, за которым так удобно прятать те простейшие чувства, что так трудно завернуть в форму слов. Но мама… Она успокоилась или сделала вид, что совладала с собой. Перестала трястись, перестала быть такой испуганной, такой… что ли, женской в плане логики. Она точно обдумывала мои слова, ведь вчера я чётко дал понять ей, что готов… А сейчас вот так просто и с такой силой рушу мнимый мир, где я люблю её и как мать, и как женщину.
Разрушать такой чудесный фантастический мир мне тяжко, действительно жаль, но то запретное, что желало для нас с мамой стать повседневной реальностью, окажется намного болезненней, чем самая горькая, но правдивая явь.
Развернувшись, я спокойно вошёл в дом, направившись вверх по лестнице. Но уже на полпути «запал» кончился и я остановился, как локомотив без угля, посередине маршрута. Внутри становилось… не мерзко, но как будто обидно, словно презрение к себе самому росло без моей воли, даже не взирая на все доводы и оправдания, что я приводил.
«А что дальше? Скрыться от неё в своей комнате и сидеть там взаперти до вечера, а может и вовсе до скончания времён? Или всё же послушать совет бабушки, пойти искупаться — даже если мама тоже туда придёт, — и сделать наконец-то первый осознанный в жизни выбор, значивший для меня «не мешать ходу вещей»?»
Мысленно плюнув со злости на всё и махнув рукой, в итоге я пришёл к этому проклятому бассейну! Не разберусь в себе, так хоть освежусь, прочищу мозги от всяческой дурости…
Настоящий рукотворный пруд на нашем заднем дворе был довольно большой — где-то десять на восемь или на девять, — но он не был классическим прямоугольником, а являл собой дикую мешанину всевозможных фигур, вписанных в его бортики. Плавные дуги овалов, острые бухточки, волнистая кафельная линия «побережья». Бассейн где-то сужался, превращаясь в почти лягушатнк — как раз, чтобы просто сесть по грудь в воду и удобно облокотится. А кое где эта больная фантазия архитектора становилась так глубока и широка, что можно было довольно просторно разместиться вместе с пятью или шестью футанари с комплекцией, как у мамы.
Хоть что-то было на моей стороне в это странное утро и это «что-то» — жаркое солнце, греющее меня и саму воду в придачу, которая оказалась чуточку прохладной. Поэтому, размявшись, я на мгновение отбросил все треволнения и с головой сиганул в кристально чистую гладь, вонзаясь в толщу прозрачных вод. Но стоило только вынырнуть на поверхность, как в голову сразу же буквально ударили не самые приятные и какие-то «растерянные» воспоминания.
Хоть моя память и не идеальна, но я не помнил, чтобы мама была в купальнике хоть раз. Да она нормально-то ни разу не загорала. А сёстры… Только в младшем возрасте, где-то до десяти-одиннадцати, а потом… Будто мы забыли про реки, пруды и всякое подобное. И вправду, сейчас я сам стал вспоминать все те отговорки, все те «прости, завал на работе» и тому подобное. И даже отец не мог меня свозить искупаться. А причина была проста и одновременно сложна… Какая глупость.
— Батюшки мои, да это как-никак живая легенда! — внезапно над моей головой, витавшей в раздумьях, раздался женский голос, отчего я, невольно вздрогнув от испуга, стремительно обернулся, вздымая тучу брызг. То ли от неожиданности, то ли из-за игр бликов и теней, но я увидел перед собой… молодую женщину довольно бунтарского облика, что была просто усеянной пирсингом и тату. — ХА-ХА-ХА! Вот это лицо! Умора!
— Кто ты, чёрт возьми?! И какого хрена подкрадываешься?! — чтобы хоть как-то скрыть неловкость от того, что меня застали врасплох, я попытался изобразить праведный гнев. Желания изображать всепрощение не было совершенно.
— Да, я вижу у тигрёнка-то зубки прорезались?! — с неприкрытой иронией в голосе продолжила нести свою ахинею эта дамочка. — Давай, малец, вылезай, у меня есть разговор к тебе.
Она не внушала доверия ни грамулечки, лишь подозрение и желание спровадить её с территории нашего дома. Но вот применять силу не позволял мне мозг, отчетливо давая понять, что становится первым преступником в Искре не самая лучшая идея. Так что, выбравшись из бассейна, я подошёл к ней почти что вплотную и уставился в лицо незнакомки, старательно копируя надменность во взгляде. В эту игру можно играть и вдвоём.
С более близкого расстояния и избавившись от волнений испуга, я без труда смог рассмотреть, что брови, крылья носа и губы незнакомки были нечасто простёгнуты полированными капельками металла, сиявшего на солнце. Блеск этот оттеняла пара татуировок на щеках и шее.
— Что ты тут делаешь? И зачем я тебе понадобился? — заговорил я, стараясь, как хозяин этой территории, вкладывать в слова побольше властности и неудовольствия.
— Да так, ничего особенного. Просто решила опробовать милый девственный роток сладкого мальчика, о котором все только и говорят. Пока другие меня не опередили… — незнакомка попыталась тронуть мой подбородок, но в тот же миг рука этой ненормальной была перехвачена мной.
— Ого!.. Я вижу, у тебя есть стрежень. Какой-никакой, но есть, — ухмыльнулась татуированная.
— Мой «стержень» поперёк тебя шире… — я глухо едва ли не прорычал ей в лицо, чувствуя, что начинаю неслабо так злиться, злиться по настоящему. — Чего ты хочешь? Кто ты такая и какого хрена ты ведешь себя, будто хозяйка тут?!
То ли меня взбесила наглость этой идиотки, то ли просто захотелось выплеснуть на кого-то всё скопившееся у меня на душе, а «расписная» незнакомка подвернулась под руку — этого я не мог понять. Но точно знал одно — она начинала меня дико выбешивать одним фактом своего присутствия.
— Валерия!.. — внезапно раздался около входа голос матери. Ошарашенный голос. Будто увидела призрака. — Боже…
— Да чтоб моя мать конским хуем подавилась! Стесняшка-Маришка! Любительница двойного, тройного и четверного проникновения! — радостным тоном пропела незнакомка с пирсингом, вырвав из моей руки своё запястье и направившись к моей матери. Мама же, видя приближение то ли подруги, то ли недруга — я пока что окончательно не решил — отступила назад на шаг, тем самым дав зелёный свет моим действиям, хоть в каком-то вопросе внося предельную ясность.
В ту же секунду я вновь схватил татуированную за руку и не церемонясь оттолкнул в сторону, встав перед матерью.
— А ты не промах, парень, — с улыбкой на лице произнесла Валерия, восстановив равновесие. — Мать защищаешь, себя в обиду не даёшь. А я то думала, что тюфяк тюфяком будешь, раз твоя мама — наша ненаглядная любительница мазохизма и глубокой ебли Мариша. Знаешь, я даже готова с тобой сразиться, чтобы снова засадить твоей мамуличке по самые гланды и увидеть довольно забавную картину кончающего личика Мариши, на котором смешались слёзы, слюни и наша конча.
Чересчур самоуверенная или просто больная на голову психичка явно пыталась вывести меня из себя и ей это удавалось — я с удовольствием поддавался на провокации. Не знаю зачем и почему, но мне показалось, что ей явно было скучно, а увидев меня… Нет, строить догадки я не буду, лучше сам выужу всё из неё.
Слегка расслабив ноги в коленях и едва заметно развернув корпус, я уставился на странную женщину. Не хватало ещё с ней подраться, но если уж дама просит, то как я могу отказать?
— Нарываешся… — из моих уст это прозвучало не как вопрос и даже не как угроза, а словно констатация очевидного факта.
Но незнакомка пропустила мимо ушей предупреждение, беспечно заговорив.
— Выбирай: сумо, уличная драка, бокс на ринге, я ко всему готова, лишь бы сделать это снова, — Валерия вальяжно ткнула указательным пальцем в мою сторону, а затем взглянула на маму, стоявшую у меня за спиной. — Мариша, вспомни, как тебе было хорошо, как ты радовалась и как радовались мы, какое это было блаженство. Боже, я не могу терпеть!..
Может быть мой мозг сработал быстрее, чем я ожидал, или эта сумасшедшая идиотка на что-то такое и рассчитывала, поэтому не планировала сопротивляться. Я беспрепятственно сделал шаг ей навстречу и от души, без финтов и уловок, всем своим весом, врубил смачный лоу-кик пирсингованной сучке по её мясистой ляжке, как будто в макивару вложился.
Собственно, это было всё, что я сделал для своей победы — Валерия, выпучив глаза, рухнула, словно сбитая тараном, чуток проехавшись носом по земле, и, заворочавшись с приглушенным сипеньем от боли, разумно не торопилась вставать. На бедре быстро краснело большое пятно.
А вот мне было мало. Мало этого нелепого боя, занявшего одну секунду, мало, попросту мало! За последние дни я только и слышал, какие в Искре футанари крутые, невероятные, жёсткие, но вот одна из них уже «склеилась», не рассчитав своих сил и сунувшись, куда не следовало. В этом городе и рыло разбить не кому — вокруг одни бабы!..
Конечно же, мне с детства говорили, что насилие — это не выход, тем более теперь, когда я пришёл в чужой монастырь со своим уставом и пытаюсь привить любовь к другому «божеству». Но эта дура, покрытая татуажем, сама предложила решить конфликт при помощи драки, так кто я такой, чтобы отказать в подобной просьбе футанари? А то, что я просто хотел выплеснуть всю скопившуюся злость, всё давившее на меня, оказалось для Валерии неприятной неожиданностью. Зато впредь будет умней.
Вот только бой закончился, даже не начавшись толком. И если я был совершенно не против без зазрения совести влепить пару прямых по этой наглой пирсингованной мордашке, возомнившей о себе невесть что, то пинать ногами поверженного противника, тем более такого, мне пока было не по силам. Однако, бурлящая кровь, вскипевшая в один миг, требовала жёсткой разрядки!
Впрочем, и из этой ситуации был найден выход — секс.
Быстро скрутив Валерию — силёнок хватило, — и сложив её чуть ли не пополам, я поднял немало удивленную даже сквозь раздражение гостью и отнёс на столик, стоящий рядом с шезлонгом. Так и подмывало ляпнуть что-нибудь вроде: «Я сын футанари и не слабее тебя, овца ты безмозглая…», но это было бы совершенно излишним позёрством.
Безо всяких слов, резко опустив Валерию на жалобно хрустнувший пластиком стол спиной вниз, я, совсем без утайки окинув тело «пленницы» взглядом, начал замечать пирсинг не только у неё на лице, но и на сосках, на пупке и на члене. Боже, да эта психованная сделала себе пирсинг на члене, в пять пар шариков по всей длине.
Пирсинг, может быть, имелся ещё где-нибудь, но от дальнейших поисков меня отвлекли, ибо фута принялась хохотать, всем своим видом давая понять, что она порядке, а я — не победил.
— И это всё, малец, на что ты способен?.. Да ты слаб… — начала Валерия, но договорить я ей не дал, схватив «размалёванное» трепло за волосы и, грубым толчком прижав головку своего члена к пухлым губам женщины, заткнул в её грязный рот своей уже возбужденной плотью. Вошёл махом на всю длину, шлёпнув яйцами футанари по носу — та только булькнула горлом, брызнув слюной изо рта, безропотно заглатывая всю длину моей мясистой «палки». И… блять, какая же она была там узкая. А ещё… Двойной язык?! И с пирсингом?!
— УГРХ! только попробуй укусить!.. И, кстати, а чего ты такая тугая в горлышке, сучка, м-м-м? Как болтать, так это запросто, а как принимать в себя нормальный член, то целка и ни-ни до свадьбы? Я прав, шлюшка ты пирсингованная? Татуированная блядь, пытающаяся вспомнить былые времена и насилующая чьих-то матерей… — замерев и не двигаясь, глядя, как наглая гостья пыталась сделать вдох с заткнутым ртом, я от души ругался. И даже не замечал, что мне становится легко. Как будто всё это уходило на второй план или вообще пропадало, оставляя место новым, неизведанным ощущениям.
Однако очень скоро наслаждаться «новым и неизведанным» начали мешать рывки футанари, пытавшейся вырваться из моего захвата.
— Мамуль, ты не могла бы мне помочь? А то тут одна сучка хочет что-то сказать, да я слышать её не могу и не хочу, — намеренно растягивая слова, неспешно заговорил я, обращаясь к родительнице.
До этого мама, тихо стоящая и обескуражено хлопающая ресницами от вида происходящего и внезапного преображения сына, была просто ошарашена моими действиями. И действительно, хоть я и не слушался её, хоть и был против её принятых, но запретных решений и действовал так, как хотел, но сейчас поступил, нарушая собственные же слова. Не мудрено, что родительница испугалась, совершенно не понимая, что творил её вчерашний «сыночка-корзиночка», который мгновенье назад махом срубил с ног футанари, а теперь заправил член ей за щёку.
Прости, мама, но я не могу ничего с собой поделать. Мне это нужно, а делать с кем-то из вас я не хочу, не буду и не смогу, моих сил и моей наглости не хватит. Но… Похоже, она что-то обдумала, раз медленно, но уверенно подошла к ней сзади и остановилась, решая что-то для себя. И она решила, улыбнувшись с оскалом.
— Да, милый. Тут и вправду какая-то шлюшка пытается нам с тобой помешать. Я думаю, она заслужила наказание, — мама облизнула свой пальчик, а потом…
Произошедшее следом слилось в какой-то неразборчивый взмах — я только и смог, что невольно позавидовать отточенность интимных движений своей матери. Она просто шагнула к столику, опуская ладони на задранные бёдра гостьи. На члене родительницы, уже весьма крепком и возбужденном, вмиг проступили толстые вены от напряжения — внушительный фаллос поднялся в один миг, словно кровь в него нагнетало не сердце, а сумасшедший насос. А в следующий миг Валерия забилась и замычала, изгибаясь и пытаясь царапаться, сипением силясь втянуть через нос хоть немного воздуха — мама без смазки вошла в её задницу, грубо протаранив непрошеную гостью.
Пришлось мне взять руки татуированной футанари в замочек, скрестив их на её большой груди с пирсингом в сосках.
— Она и вправду целка, мой милый… Анальная целка — у неё совсем не разработан задний проход, — тем временем закатив глаза от удовольствия и тоном знатока и ценителя вин любовно проворковала мама, а затем взглянула на Валерию. — Но ничего, я решу эту проблему и хорошенько тебя разомну, дурочка, пока мой прелестный и такой мужественный сынок разработает твою глотку.
Для меня не стало открытием, что эта Валерия смогла запросто раздвинуть ноги на сто восемьдесят градусов, что и сделала с ней мама — пухлые бёдра нарушительницы спокойствия не должны были стать помехой для секса. Хотя тут уже не секс, а изнасилование намечается. Но сейчас меня это мало заботит, ибо мой член атакуют разом узкое горло и змеиный язык незнакомки, увенчанный жемчугом пирсинга!
А страстная мамуля, сотрясая всем своим телом и колыхая сочными сиськами, с жаркими стонами долбила в зад нашу «гостью», тараня своим «агрегатом» узкую дырочку задушено верещавшей от боли футанари.
И даже движения её были совсем не простые — бёдра то и дело меняли угол атаки, вгоняя жилистый член в упругую плоть под углами, намеренно, чтобы Валерия не могла приспособиться и оставалась по-прежнему узенькой!
Вид моей матери, с молодецким азартом ебущей сладкую попку на всю глубину своего массивного фаллоса неожиданно оказался… весьма возбуждающим!
Вскоре маме надоело колотить на сухую пухлую задницу неудачницы, попавшей к нам в руки. Взяв со стола ранее поставленную бутылочку какой-то жидкости, она полила место соприкосновения своего члена и сфинктера Валерии, принявшись ещё мощней толкаться вглубь поверженной футанари, входить в неё сильнее и резче. Сейчас она прямо-таки светилась, нет, даже сияла, словно была очень яркой звездой. Радостной, счастливой, сексуальной звездой. Моей родной матерью.
— Мам, — позвал я и родительница подняла на меня взгляд. Глаза её в этот момент лучились искренней радостью, а на губах сияла счастливая улыбка.
Секунда, две три, минута или вечность мы смотрели друг другу в глаза, общаясь даже не взглядом, а бьющим из нас наслаждением, а затем, неожиданно друг для друга, поцеловались. Снова, опять, как это было той ночью, переходя сразу к французскому, без прелюдий, без детских неловкий шевелений губами, без «поцелуйчиков». Наши руки сразу сцепились вместе, образовав тот самый замочек, словно мы в унисон испугались, что в этот момент нас сможет что-нибудь разлучить. Всё, кроме этого сладостного единения, утратило всяческий смысл: нас не заботила незваная гостья-нарушительница, заправленная с двух сторон крепкими членами, не заботили её жалкие потуги выбраться, ничего больше меня и мою маму не заботило. Лишь только я для неё и только она для меня.
— Боже… Блять… Я сейчас кончу! — проворчал я, ощущая обжигающее дыхание родительницы, также подбиравшейся к пику своего удовольствия.
— Давай, милый! Я тоже… Сейчас кончу! — мама сладко и томно дышала в ответ, ритмично вздрагивая от влажных фрикций в тугой попке Валерии. Её чудесные груди, сочные холмы зрелой женщины, то и дело вздрагивали от толчков, ударяя тугими сосками по моей коже. — Не вынимай, кончай в неё! Излей в эту суку всё, на что способен!.. Изо всех сил!..
Неуместные указания милой мамы сейчас звучали развратной музыкой для моих ушей, единственно верными словами, что возможны в этот момент. Плевать на пузырившуюся смазкой изо рта и задницы Валерию — в этот миг она просто вещь, нужная лишь для того, чтобы показать нежной родительнице насколько щедро моё тело. Поэтому просто кивнув, я ощутил напоследок игривый укус на своих губах, а затем наши руки расцепили объятия. Я тотчас, теряя себя от подступавшего пика экстаза, сдавил пальцами шею Валерии, задавленно булькавшей ртом и захлёбывавшейся от тягучих вожжей слюны, заливавших её лицо. Под моими ладонями, насилуя и раздувая узкое горло заносчивой футы, мощно двигался мой собственный член — да я, чёрт побери, хорош!
Мама же в это момент вцепилась рукой в пирсингованный член сучки, грубо и явно болезненно сжав его, в порыве страсти прижимая к своему животу, втирая в кожу предэякулят, непрестанно тёкший из «недовольной» Валерии, тело которой было совершенно другого мнения. Без сомнения, родительница не хотела, чтобы эта шлюшка кончила, ибо стиснула чересчур уж крепко, даже яйца сдавив у «разрисованной» футанари.
Подступающее давление в члене заставило меня рывком войти на всю длину, как будто я собирался выебать не её рот, а желудок — даже яйца звонко шлёпнулись о лицо этой дамочки. И не знаю как я понял, но всё же сдержался и всё ради того, чтобы снова поцеловать такую живую и настоящую маму, со сладостным рыком кончив вместе с ней в эту любительницу мазохизма. Чуток так постояв, содрогаясь от всплесков бившего из нас семени, наполнявшего глубины сексуального тела жертвы, и полностью сжав её между нами обоими, я ясно увидел опадавший член этой футки. Превращённая в нашу живую игрушку, эта дурочка не смогла даже сбросить нагрузку — мы не дали ей кончить. От этого её даже стало немножечко жалко. Но тут же я подавил эту глупую жалость в себе.
Ещё я буду сопереживать какой-то подстилке, заносчиво пытавшейся трахнуть мою мать без моего разрешения!
Похоже, закачали мы в неё преизрядно, заправив как следует с обоих концов — живот футанари раздулся прилично, а как только мы из неё вышли, тугие всплески излишнего семени хлынули наружу изо рта и развороченного ануса нарушительницы нашего спокойствия. Она же, как мне показалось, вроде была в сознании, что хорошо, а мы сделали ужасную вещь, что уже не есть хорошо, но я… ни коим образом не чувствовал себя виноватым или хотя бы расстроенным. Не было даже малейшего угрызения совести — Валерия родом из Искры, а значит была готова к последствиям своих действий.
В этот момент я думал только о том, как же это было шикарно и насколько же мне сейчас хорошо. Даже становилось немного страшно от собственной непринужденности, ведь мы с мамой, по факту, насильники…
— Вы… КХА! КХА!.. Пожалеете об этом! И ты, сын сукин, и ты, блядская Маришка! — очухавшись, затараторила Валерия, кашляя хлопьями спермы и приходя в себя. Она уже скатилась со стола на траву и пыталась встать, а мы с довольными лицами уселись на два шезлонга, что были рядом.
— Ещё раз заявишься к нам в дом, ещё раз попытаешься хотя бы прикоснуться к моей маме или, храни тебя боги, трахнуть её на моих глазах без моего разрешения и её согласия — клянусь, на своей шкуре узнаешь шестиствольное проникновение и анальный фистинг с двух рук. Просто поверь — мне будет плевать на всех, я устрою тебе такую незабываемую еблю, что если не сдохнешь, то сама попросишься в монастырь, — вальяжно выплёвывая слова, я пригрозил вдогонку футанари, медленно шагавшей прочь и ронявшей густые капли семени на траву, словно помечая свой пройденный путь. Как только Валерия скрылась за поворотом, я с наслаждением откинулся на шезлонг. Не думал, что так выдохнусь от одного залпа, но, скорее всего, тут сыграли чувства, так что мне простительно.
Мама, восстанавливающая дыхание во время всего моего то ли монолога с самим собой, то ли банальной угрозы, вдруг встала и, неторопливым движением переступив через шезлонг на котором разлёгся я, нежно опустилась бёдрами на мой пах. Но в этом движении не было неуёмного желания, молившего о запретном соитии. Сейчас она просто мягко потерлась гениталиями о мою промежность, смешивая наши любовные соки и словно попросту заявляя свои права собственности на юное тело и душу своего любимого сына.
Ни я, ни она сейчас не хотели секса, не решились бы опорочить подобным действом прекрасный момент. Единственное, чего желали наши сердца в этот миг — признаться в любви. И по взгляду прекрасной женщины, оседлавшей меня, я понял, что не ошибся — наши чувства были взаимны.
— Я люблю тебя, дорогой, — томно прошептала мама, нависнув надо мной и прижавшись своим разгоряченным телом.
Её нежные, мягкие пальцы коснулись моего лица, а ниспадающие вниз волосы, как воздушная ширма, трепетавшая в порывах тёплого ветра, закрыла нас от всего мира. Отсекали всё лишнее и ненужное, укрывали от мира, приковывая мой взор к прекрасному лику напротив, к сиявшим любовью и вожделения прекрасным глазам, к нежной улыбке.
Ладонь женщины скользнула вниз меж наших тел и я понял, что мама прикоснулась к своему животу.
— Когда-то я создала чудо, зачав тебя, мой возлюбленный сын, выносив долгие месяцы под своим сердцем и явив этому миру… Моё плодородное тело было верным слугой для тебя, мой малыш… — шептала она голосом, звеневшим от эмоций. — И теперь я снова твоя, теперь уже навсегда… Всё моё естество мечтает только о том, что бы ты вновь наполнил собой материнское лоно…
И как я мог отказать ей после такого признания? Каким чудовищем нужно быть, и как изголяться посреди нелепых запретов, чтобы не ответить взаимностью на подобную искренность? Впрочем, мне совершенно не пришлось делать даже каких-то усилий над собой, ведь к своему удивлению я с полной ясностью осознал, что… я тоже её люблю больше жизни.
— Я тоже тебя люблю, мам, — прошептал я ответ не отводя взгляда и опуская ладони на упругие ягодицы родительницы, скользя ими вверх к талии. — Люблю тебя не просто, как маму, а как женщину. Как свою извращенную ненаглядную мамочку, влюблённую в член своего сына… Ты самое чудное, что есть в этом мире, и я не откажусь от этого решения…
Слова признания хотя и были слегка грубоваты, но прозвучали от всего сердца, поэтому моя первая в жизни девушка, с которой у меня только что начались отношения, всё поняла верно — через миг мы слились в поцелуе. Я уже, фактически, изнасиловал одну девушку, так зачем мне думать над мнением других? Отец, прости, но ты меня очень плохо воспитал. Или наша мама-обольстительная ведьмочка, способная развращать куда сильнее твоих заветов. Поверь, с её глаз больше никогда не упадёт слеза боли и печали. Только радостные слёзы и слёзы счастья. Только улыбка, не сходящая с её лица никогда, как солнце, которое никогда не заходило над одним известным флотом. Я буду беречь её, любить и лелеять, как делал ты. Пускай и по извращенному, но по своему, по Кривошеевскому. Как футанари, она засияет, словно звезда. Я обещаю, отец.
Продолжение следует
