Насмешка судьбы

      Засвистевший в ушах холодный ветер сразу пробрал до костей, и Эредин, намеревавшийся выругаться громко и смачно, лишь прошипел нечто нецензурное сквозь стучащие зубы и передернул плечами, прикрытыми лишь тонкой тканью драной рубахи. Реагировать на ситуацию эмоционально не было времени, да и силы на это тратить сейчас не стоило. Поэтому, заслоняя лицо от летящих со всех сторон колючего ветра и снега, он вышел из багровой мути, клубящейся вокруг обелиска, и попробовал осмотреться. Под ногами у Эредина оказалась тропа — довольно широкая и хорошо набитая. С одной стороны она уводила на большой и красивый каменный мост, с другой — упиралась в высокую многоярусную и многоступенчатую лестницу, поднимающуюся к целому комплексу объединенных галереями зданий из серого камня с остроконечными, украшенными причудливой резьбой крышами. Эти строения были совсем не похожи на те башни из черного камня, которые Эредин привык видеть на юге земель изгнанников. Их архитектура была не столь прямолинейна и тяжеловесна, как стиль королей-гигантов — опоры колонн, подножия постаментов каменных жаровен, скаты высоких крыш были сделаны из плоских, обточенных полукругом камней, выложенных рядами так, что каждый верхний наслаивался на нижний, и казалось, что одинаково ровные, выполненные ребристыми рядами конструкции покрыты серой чешуей какой-то исполинской рыбы. В памяти Эредина всплыл рассказ Аркоса о странном заброшенном городе в джунглях, на который команда потерпевшего крушения корабля набрела в начале своих странствий по землям изгнанников. Затем взгляд эльфа вновь упал на широкий мост — красивый и прочный, с высокими парапетами и статуями драконов на массивных постаментах, установленных в нишах над опорами. «Мост Предателя, — сообразил он, вспомнив объяснения Клаэля. — Значит, эти серые рыбообразные строения — Ксаллан, где находится та самая башня, в которой обитает Тирос, с которым, в свою очередь, мне столь необходимо познакомиться. М-да. Негоже идти в гости с пустыми руками и ненаряженным, а у меня сейчас и подарочка для Тироса нет, и справлен я не для визитов. Хреново. Но ничего не поделаешь, придется вернуться. И поскорее, пока я сам не превратился тут в ледяную статую. Как там говорил Клаэль: надо покрутить рубин, чтобы настроить на нужный обелиск? Знать бы еще, как обозначается тот самый нужный. Впрочем, сейчас мне сойдет любой, потому что, хуже, чем здесь, будет, пожалуй, только около Ледяного Храма». Снова передернув плечами и съёжившись от холода, Эредин поспешил вернуться к обелиску, так как он хотя бы с северной стороны давал укрытие от пронизывающего ветра.  — Так, и куда тут надо крутить, — пробормотал он, пытаясь сквозь окутавший его багровый туман разглядеть выбитые на браслете символы. — Вот же зараза, и так ничего не видно, еще и ветер в лицо снег кидает. Это не мир, а задница дьявола какая-то! И будто дополнительным подтверждением этих слов, умножающим свалившиеся на его голову неприятности, до замерзших ушей Эредина донесся уже знакомый хриплый скрежещущий звук — нечто среднее между злобным смехом и торжествующим воплем, причем скрипели пока невидимые весельчаки явно дуэтом и так громко и близко, что их голоса даже перекрывали неумолчный вой ветра. «А про охрану-то ты и забыл», — промелькнуло в голове Эредина. Впрочем, руки опытного и бывалого воина, как всегда в таких ситуациях, были быстрее мыслей. Засунув браслет понадежнее в карман брюк, эльф взял наизготовку Ласточку и, не дожидаясь нападения, сам первым ринулся в атаку. «Ну, хотя бы согреюсь — и то польза», — подумал он, несясь на теперь уже видимых противников. Как верно ранее определил по звуку Эредин, охранников было двое. От неупокоенного воинства Безымянного Города они навскидку отличались лишь тем, что были экипированы — на головах красовались шлемы, тела прикрывала на удивление неплохо сохранившаяся кожаная броня, а на ногах висели лоскутами видимо некогда бывшие теплыми штаны и имелись все еще кажущиеся пригодными к носке сапоги. Вооружены, впрочем, местные неупокоенные вояки были и впрямь получше своих южных коллег: один на бегу размахивал вполне приличного вида боевым топором на длинном древке, второй бежал, направив на Эредина короткое копьё. Эльф, решивший сначала избавиться от более опасного копейщика, уклонился от его прямого выпада и, используя свою длину рук, ударил того сбоку, пока воин пытался развернуться для новой атаки. На совесть сработанная броня достойно выдержала удар хоть и острого, но легкого меча, а вот старые хрупкие кости ее обладателя — нет. Не обращая более внимания на поверженного соперника, Эредин развернулся ко второму неупокоенному, который уже успел сменить позицию и теперь замахивался, чтобы рубануть эльфа. На этот раз уклоняться Эредин не стал, без труда парировав удар слишком медленного для него соперника. От столкновения с мощным противником гораздо более легкий неупокоенный потерял равновесие, и Эредин, видя, что тот раскрылся, и не желая тупить Ласточку о его доспех, просто с силой пнул его ногой в грудь, рассчитывая, что от такого удара скелет просто рассыплется. Его намерения осуществились лишь отчасти, так как падение неупокоенного смягчил снег, а посему тот, хоть и лежал с разбитой грудной клеткой, но еще пытался вздеть себя на ноги и возобновить бой. Эредин не стал ждать, когда мертвяк поднимется и, подойдя к нему, наступил на кисть, держащую топор, а потом раскроил череп ударом Ласточки. От соприкосновения с серебром ведьмачьего меча, неупокоенный издал громкий стон, преходящий в хрип — будто он не был мертв Дана знает сколько лет, и сейчас Эредин убил его по-настоящему — а затем, как и панцирник-нежить, с которым эльф недавно сражался в пещере, рассыпался прахом.  — Вот и все, ребята, — сказал Эредин, убирая Ласточку в ножны и оборачиваясь туда, куда упали кости первого нападавшего. Удостоверившись, что серебро оказалось для того так же губительно, как и для его напарника, он уже собрался было вновь идти к обелиску, чтобы повторить попытку, как вдруг услышал доносящийся со стороны моста громкий и басовитый рев.  — Это что еще за нахрен! — прошипел эльф, пытаясь рассмотреть то, что могло издавать такой угрожающий и устрашающий звук. По всему выходило, что на мосту скрывался какой-то монстр, и, судя по голосу, размеров он должен был быть очень внушительных. Однако никакого чудища в перспективе не наблюдалось, и это сбивало Эредина с толку, так как он не мог понять, откуда ожидать нападения и что за опасность грозит ему на этот раз. Рев повторился — и на этот раз ему вторили многоголосые хриплые воинственные кличи, взорвавшие тишину этого, доселе казавшегося пустым, города.  — Это сигнальный рог, — наконец сообразил Эредин, видя, как по галереям и лестницам на призыв бегут неупокоенные солдаты. — Ни хрена их тут собралось. Впрочем, как сказал Клаэль, здесь стоит дозором Безмолвный Легион. Целый легион, мать твою! Не дожидаясь, когда первые бойцы костяного воинства выбегут на дорогу, Эредин развернулся и понесся к мосту, намереваясь перебежать на другую сторону и рассчитывая, что преследовать его не станут. Уже на бегу он срубил охранника, который все еще продолжал дуть в большой белый рог, издали незаметный из-за кустов и на фоне белого же снега. Это заняло у него не больше секунды, а потом эльф выскочил на мост, но едва сделал по нему несколько шагов, как понял, что перебежать на другую сторону ему будет чрезвычайно сложно, если вообще возможно, ведь на мосту царил прямо-таки ледяной холод, не шедший ни в какое сравнение даже с той стужей, что была в Ксаллане. «Магия! — пронеслось в голове у Эредина. — Как пить дать. Сволочь! Мороз просто лютый. Тут и в ста шубах замерзнешь, не то что в драной рубахе. А мост, скотина, длинный, так мне не удастся добежать до другого берега, придется поворачивать назад, пока я тут не замерз до смерти и пока еще могу переставлять ноги. И про обелиск сейчас можно забыть, пальцы заколенели так, что и браслет не удержат. А мне сейчас для полного счастья не хватало его потерять». Эредин вернулся на тропу, ведущую в Ксаллан. Здесь морозная магия не действовала, и эльфу даже на минутку показалось, что он нисколько не мерзнет и чувствует себя вполне комфортно среди вполне себе обычных снегов и летящего с севера ветра. Но разумеется ощущение тепла было мнимым. Впрочем, огорчаться этим фактом Эредину было уже некогда — первая партия неупокоенных бойцов была уже на подходе.  — Ну ладно, — процедил эльф, вытаскивая уже не Ласточку, а тяжелый полуторник и беря в другую руку нож. — Давайте, покажите мне свои финты и пируэты.

* * *

То ли местный легион мертвяков кто-то сильно проредил, то ли назывался он так чисто для красного словца, но к счастью для Эредина, количество напавших на него неупокоенных воинов для такого внушительного подразделения было явно маловато. К тому же, нападали они разрозненными группами, без строя и тактики, видимо, рассчитывая задавить числом. Однако, пытаясь навалиться кучей, они создавали сумбур и больше мешали друг другу, чем создавали проблемы противнику. Еще перед боем Эредин занял, как ему казалось, стратегически удобную позицию, встав спиной к массивному постаменту со статуей страховидла, который служил и первым столбом мостового парапета. Таким образом он обезопасил себя от нападения с тыла. А берег, практически сразу круто обрывающийся к реке слева от моста, не давал противникам растянуться широкой линией и атаковать Эредина с двух сторон. Сейчас, отбив первые несколько атак, он стоял перед уже внушительной кучей из порубленных доспехов и изломанных костей и, пользуясь временной передышкой, прикидывал, можно ли отсюда сбежать, не используя зачарованный мост. Путь влево был закрыт — высокий крутой берег упирался в невысокую, но отвесно гладкую скальную гряду, преодолеть которую без магии или специального снаряжения не было никакой возможности. Берег справа был более пологим, но единственная вроде бы угадывающаяся между купами голого кустарника тропка вела к полузамерзшему озеру. Эредин был уверен, что протоптали ее явно мертвяки, которым были нипочем ни стужа, ни ледяная вода, да и возможность утонуть их наверняка тоже не беспокоила. Эльф же не горел желанием принимать ледяные освежающие ванны, а также справедливо опасался, что лед, сковавший прибрежные воды, может оказаться недостаточно прочным и не выдержать вес его далеко не хрупкого тела. Впрочем, Эредин полагал, что ему придется рискнуть и попробовать сбежать этой дорогой, если здесь станет уж очень горячо. Конечно, можно было еще раз попробовать воспользоваться браслетом рядом с порталом-обелиском. Но Эредин опасался, что находясь среди багрового тумана и увлекшись процессом, он может прозевать очередную атаку нежити, а он предпочитал встречать их подготовленным и имея хоть и выработанный на ходу, но какой-никакой план действий. К тому же передышки, которые ему давали неупокоенные защитники Ксаллана, были определенно малы для того, чтобы нормально разобраться в телепорте. Его размышления прервали хрипы и скрежет, издаваемые очередной группой неупокоенных, появившихся на одной из галерей и бегущих в атаку.  — Вот чем вы мне, ребята, нравитесь, так это своей прямотой и честностью, — процедил сквозь зубы Эредин. — Всегда предупредите о своем появлении и никогда не нападете молча. Молодцы, что тут скажешь! Ну, кто ко мне пожаловал на этот раз? Копейщики? Это, конечно, похуже, чем мечники, но ладно! Главное, что опять не лучники. Возможно, хоть в этом-то мне повезло, и в этом вашем легионе они отсутствовали в принципе. Неупокоенные воины бежали на Эредина строем, ощетинившимся остриями копий. На этот раз эльф не стал ждать, пока враг подбежит к нему, а рванул навстречу сам, намереваясь навязать мертвякам ближний бой, в котором они со своими копьями были явно в проигрышном положении по сравнению с мобильным эльфом с тяжелым мечом, способным к тому же перерубать древки их оружия. Без труда найдя прореху в неплотном и неровном строе атакующей нежити, Эредин устремился туда, попутно отбив атаку копейщика справа, а затем, крутанувшись, ударив ножом левого противника. Выйдя в тыл сбившегося и окончательно нарушившегося строя, он, воспользовавшись воцарившейся неразберихой и хаосом, быстро уменьшил количество противников почти наполовину. Впрочем, тупые покойники, даже неся такие огромные потери, не сообразили сменить практически бесполезное для них сейчас оружие на нечто более действенное, продолжая бессмысленно орудовать копьями, видимо, в надежде хотя бы случайно попасть по слишком стремительному для них сопернику. Хотя возможно, к удаче Эредина, у них никакого другого оружия и не было. Ему удалось отколоть от общей группы двоих неупокоенных, оттеснить их к обрывистому берегу и столкнуть вниз. И теперь нападавших осталось всего четверо. Эредин рассчитывал, что ему хватит одной удачной атаки, чтобы расправиться с ними и получить очередную передышку. А отдых был эльфу необходим: в пылу боя ему было не до этого, а теперь он начал чувствовать, как потягивает ноющей, а временами и вспыхивает острой болью плечо, как местами царапает кожу коленеющая от крови рубашка, как при слишком резких поворотах ощущением противной неловкости напоминает о себе колено. «Наплевать на них и попробовать все-таки удрать через портал, — подумал Эредин, отчаянным и злым ударом разбивая череп не успевшему увернуться копейщику. — Уходить берегом — не вариант. С раненым плечом провалиться под лед — верная смерть. — Еще один неупокоенный свалился ему под ноги костяной трухой. — А даже если лед достаточно прочный и сумеет меня выдержать — куда идти и что искать? Без теплой одежды я просто-напросто замерзну. — Он перерубил древко направленного на него копья и практически тут же с разворота сильно ударил ножом в грудь второго из двух оставшихся воинов. — И Дана знает, кто попадется мне на пути: очередные мертвяки, чудища или просто недружелюбно настроенные аборигены. Не в моем положении продолжать испытывать судьбу и удачу». Эредин уже без труда добил единственного оставшегося «в живых» неупокоенного и уже намеревался было, не теряя времени даром, бежать к обелиску, но перед этим все-таки привычно кинул взгляд на лестницы и галереи Ксаллана — и сплюнул в сердцах от досады. По одной из дальних галерей двигался очередной отряд — Эредин насчитал в нем пятнадцать голов, сразу отметив про себя, что эти мертвяки отличаются от остальных. Во-первых, они не неслись беспорядочно, а четко и слаженно маршировали по каменному настилу галереи, во-вторых, ростом заметно превосходили тех неупокоенных, с которыми доселе сражался эльф. Часть воинов была вооружена длинными двуручными мечами, часть — стальными трезубцами, еще четверо имели при себе щиты и короткие мечи.  — Ишь ты, — сощурившись процедил сквозь зубы эльф. — Шаг печатают как на параде. Это, надо полагать, местная элита. И, видимо, козырь и он же последний аргумент Тироса. Часто ли он пускал его в ход? Может, они засиделись без дела и за долгие годы растеряли навыки? Не-ет, надеяться на это не следует. К тому же я уже немного утомился, а эти ребята устали не знают, дай им волю — могут махать мечами до пришествия Белого Хлада. Ну что ж, зато это, скорее всего, последняя преграда на моем пути отсюда. Всего пятнадцать дохлых рыл. Или все-таки целых пятнадцать? Вот сейчас и разберемся. Эредин поудобнее перехватил меч и приготовился к бою.

* * *

Его взор застилала багровая пелена ярости, безудержной и беспощадной. Он больше не чувствовал ни усталости, ни боли, послал к чертям расчеты и тактику, сейчас для него важно было лишь одно: меч в руке и враг, которого нужно было уничтожить. И Эредин рубил, отбивал удары, снова рубил, не обращая внимания на адскую какофонию воплей и хрипов неупокоенных, которым вторил вой ледяного ветра. Он давно потерял счет поверженным врагам, твердо зная лишь одно: пока перед ним маячит очередная безносая харя, а рука способна держать оружие, он будет драться. Он больше не задавался вопросом, сколько их осталось — бой будет длиться до тех пор, пока не упокоится последний. Впрочем, последним защитникам Ксаллана, видимо, передался неукротимый боевой дух их соперника — истерзанные и изломанные, они раз за разом поднимались с земли, щедро усеянной обломками костей их братьев по оружию — и шли в атаку, чтобы рано или поздно таки пасть под ударами тяжелого меча, рассыпавшись желтыми сухими осколками по мерзлой земле ненавистного про́клятого города, который они обречены были охранять вечно. Эредин давно оставил свою позицию у постамента и теперь сражался уже на мосту, медленно, но неуклонно отступая под напором неупокоенных воинов. Сейчас в горячке боя он не замечал холода, практически забыв о нем и о магии, сковавшей мост морозом и напитавшей воздух лютой стужей. Лишь где-то на задворках затуманенного азартом яростного боя сознания слабо трепыхалась мысль о том, что его жизнь сейчас зависит от того, сумеет ли он уничтожить всех своих врагов раньше, чем начнет замерзать. Ветер, летающий над заснеженным и теперь уже действительно и окончательно мертвым Ксалланом, пел погребальную песнь своим поверженным защитникам, раздражая слух Эредина заунывным злобным воем. Но вдруг в его вибрирующий свист ворвался некий новый звук — звонкий сигнал боевого рога. «Кто-то празднует победу, — промелькнуло в голове Эредина. — Интересно только, кто?» Сквозь начинающую застилать глаза тьму он увидел ковыляющего к нему последнего еще держащегося на ногах однорукого неупокоенного, который с тихим, но по-прежнему злобно-торжествующим сипением замахивался мечом, зажатым в единственной костяной руке. Эредин вскинул меч, опережая врага лишь на мгновение и встречая его отчаянным ударом, в который он вложил все оставшиеся силы.  — Моя… Взяла… — выдохнул он, втыкая меч в груду разбитых костей и тяжело опираясь на рукоять. Постояв так с минуту, Эредин сделал пару шагов, привалился к постаменту и медленно осел на землю.

* * *

Первое, что увидел Эредин, открыв глаза, была темная матица крыши с ребрами-перекрытиями на скатах. Он вновь зажмурился и прислушался к своим ощущениям: раненое плечо ныло по-прежнему, правому, видимо сильно ободранному боку было жарко, как собственно и свободной правой руке, под пальцами и ладонью которой Эредин ощутил что-то ворсистое и мягкое. «Шерсть? Точнее, шкура», — предположил он и вновь открыл глаза, а затем слегка повернул голову, чтобы осмотреться и понять, где же он все-таки находится. Как выяснилось, лежал он в большой деревянной кровати на груботканной простыне, укрытый одеялом, сшитым из волчьих шкур. Сама кровать стояла у стены довольно просторной избы. В центре комнаты располагался небольшой очаг, в нем, уютно потрескивая, горели поленья, распространяя вокруг себя свет, приятное тепло и едкий дым, которому явно не хватало узкого отверстия в крыше, чтобы полностью выветриться из избы. Рядом с печкой на низенькой скамейке сидел светловолосый мужчина в меховой накидке и плотных кожаных штанах и грел у огня руки. Заметив, что Эредин открыл глаза и смотрит на него, тот одобрительно и дружелюбно кивнул:  — Ну что, герой, очнулся?  — Герой? — голос Эредина звучал тихо и хрипло, а вопрос был совсем не тем, который он намеревался задать в первую очередь.  — А то! — в тоне собеседника не было ни малейшего намека на насмешку, более того, он смотрел на Эредина уважительно и даже с восхищением. — Ты ж в одиночку положил весь дохляцкий гарнизон этого клятого Ксаллана. В Асгарде много доблестных и прославленных воинов, но никому из них такое было бы не под силу.  — Значит, теперь Ксаллан свободен от нежити?  — Да, мы позаботились, чтобы они больше не восстали.  — А что, они это могут? — насторожился Эредин.  — Ну да, — кивнул мужчина. — Клятое колдовство! Тролли бы жрали того, кто его навел. Мы-то сначала не понимали, в чем дело: приходишь, рубишь сигнальщика, чтобы тревогу не поднял, изничтожаешь охрану и караульных на берегу, а потом спокойно собираешь лотос, что растет у подножия скал, там, где лед более всего запорошен снегом. А идешь туда через неделю в полной уверенности, что на берегу чисто — ан нет, стоят, регочут, скрипят и воют. И сигнальщик, скотина неупокоенная, опять на месте.  — Так может, это уже другие? — предположил Эредин.  — Хрен да ни хрена, — покачал головой мужчина. — Мы их уже узнавать стали по отметинам на броне, что наши мечи оставили. Особливо эту тварь сигнальную — её-то мы в первую очередь крошили, чтобы она все жмурьё к мосту не созвала.  — Вон что, — кивнул Эредин. — А я-то этого сучонка и не приметил. Поэтому так все и получилось.  — А как ты вообще попал в Ксаллан? — спросил мужчина. — Как смог через ледяной мост пройти в одной легкой рубахе? Или, может, ты с той стороны, что за городом, которая от вулкана?  — Знаешь, мне бы сначала пожрать, — Эредин попробовал сесть в кровати. — И узнать, что было, когда я отключился. Вы же, я так понимаю, нордхеймцы из Нового Асгарда? Как вы меня нашли и как я оказался здесь? И, собственно, «здесь» — это конкретно где?  — Вообще-то наша верховная жрица Ладагара велела ее позвать, когда ты очнешься. Она сама хотела с тобой поговорить. Вот у нее ты все и спросишь.  — Жрица, — Эредин поморщился. — Чё-то не хочется мне с ней говорить. Не доверяю я всем этим жрецам, колдунам-ведунам, магам и прочей подобной пиздобратии и блядосестрии. — Понимаю, — кивнул мужчина. — Мы, нордхеймцы, сами этой волшбы сторонимся, а к колдунам — хоть стигийским, хоть гиперборейским — относимся с опаской. Но Ладагара — другое дело. Ведь она — дочь самого Имира!  — Надо же! — с голосе Эредина сквозило недоверие. — А что она в таком случае делает среди людей? И в чем её божественная сущность выражается? А то сказать-то, что у него папаша бог, каждый может.  — Не, наша Ладагара — настоящая. Потому что она умеет управлять и командовать йотунами.

* * *

Представляя себе дочь Имира, Эредин ожидал увидеть высокую и статную, светловолосую и синеглазую северную красавицу. Однако вошедшая в избу Ладагара внешне оказалась полной противоположностью того образа, что нарисовал себе в воображении эльф. Она выглядела молодой (навскидку Эредин определил, что ей едва ли исполнилось двадцать, впрочем для детей богов возраст, возможно, роли и не играл или впечатление юности было обманчивым), роста была совсем невысокого, а деликатностью сложения и вьющимися, черными как смоль волосами напоминала, скорее, все тех же стигиек, разительно отличаясь от них лишь необычно светлыми серыми глазами и странной бледностью кожи, которую еще более подчеркивали обрамляющие лицо темные волосы.  — Лицо белое, как снег. Глаза цвета холодного северного неба, — заметил Эредин. — Так вот как выглядит дочь сурового нордхеймского бога.  — Разве ты скальд, который хочет сложить обо мне хвалебную песнь? — подняла ровные темные брови Ладагара в ответ на слова Эредина.  — Будь я скальдом, так непременно сложил бы, — Эредин улыбнулся, пристально глядя прямо в светлые глаза Ладагары. — Но я — воин. Поэтому говорю лишь о том, что вижу.  — Ты не просто воин. Ты — герой, деяние которого достойно саги. Но чтобы воспеть твой славный подвиг, скальду нужно знать имя воителя, которому будет посвящена песнь.  — Звучит заманчиво, — вежливо склонил голову Эредин. — Но я не честолюбив. Я хочу остаться в памяти безымянным героем, совершающим подвиги не ради славы…  — А ради чего? — внимательно и серьезно глядя на Эредина, спросила Ладагара.  — В двух словах не обскажешь. А насчет саги… Ты знаешь, я подумаю. Только если ты сначала мне расскажешь ее окончание. Потому что отключился я на мосту, а очнулся на кровати во вполне себе обжитом, теплом и уютном доме. И мне, сама понимаешь, интересно знать, как это случилось.  — Все просто, — пожала плечами Ладагара, оставив высокопарный стиль и перейдя на обычный разговорный язык. — Мы отправились за цветами морозного лотоса, которые — ты понимаешь, какая неприятность — растут только подле этого клятого Ксаллана. Ну так вот, идем мы вдоль берега к мосту, цветочки собираем — а вокруг тишина-а. Жмурьё как вымерло — никто не бежит, никто не скрипит — собирай в свое удовольствие. Тут и стало нам тревожно, ибо в этих местах отсутствие говна привычного означает наличие говна еще большего. Стали мы прислушиваться, тут и расчухали за воем ветра, что где-то неподалеку сталь звенит да нежить хрипит. Выбежали на бережок глянуть, что да как, а там — батька мой Имир — костьми все устлано. И ты среди всего этого великолепия — сидишь к столбу привалившись, на волосах и на ресницах — иней, сам побелел весь, рубаха в лоскутах окровавленных. А меч стиснул так, что пальцы не разжать. Мы сначала думали — помер ты. А потом присмотрелись — дышишь, хоть и еле-еле. Мы тебя до лодки дотащили, переправились через озеро и устроили тут, на нашей стоянке рыбацкой, растерли тебя, чтобы согрелся, раны перевязали.  — Значит, вам я обязан своим спасением, — сказал Эредин. — Ну что ж, тогда я ваш должник.  — Может, теперь ты все-таки расскажешь, кто ты, откуда и как попал в Ксаллан?  — Меня зовут Эредин. Я пришел с юга, с пустошей из-за гор. Оттуда, где к небу возносятся черные башни, на их вершинах горят сигнальные огни, а среди выжженных солнцем и иссушенных песчаными бурями равнин лежит мертвый город, полный чудищ и нежити. В Ксаллан же я попал случайно. Вы видели странный обелиск, стоящий на тропе, ведущей в город?  — Да, — кивнула Ладагара. — Дрянная штука. Вокруг нее клубится багровая муть, которую мы называем скверной. На моих воинов она действует очень плохо — находясь рядом с ней, они теряют рассудок. Поэтому никто из них не приближается к этим обелискам.  — Обелискам? — переспросил Эредин, делая особое ударение на окончание. — То есть здесь есть еще такие?  — Есть еще один. Он находится довольно далеко от наших поселений. За западными дозорными башнями, за рекой, за странным и зловещим кругом, обозначенным исполинскими каменными мечами, среди курганов и холмов, где бродят мертвые.  — Хм, интересно, — пробормотал Эредин.  — Если тебе хочется узнать об этом побольше, можешь расспросить Ракниса. Он — парень странноватый и вообще-то никчемный и дурной, к тому же болтун и хвастун каких мало. Но, думаю, тебе он расскажет правдивую историю о том, что он видел в своем путешествии на запад.  — Почему ты так уверена, что мне он не солжет? — поинтересовался Эредин.  — Потому что он ужасный трус. А один твой вид нагонит на него страх. Ведь беседуя с тобой ему придется оч-чень высоко задирать голову.  — В моем нынешнем положении — сомневаюсь, — Эредин покачал головой, глядя на перетянутое чистыми белыми тряпицами плечо.  — Это ты зря. Наш лекарь сказала, что раны неглубокие и неопасные. Разве что их вычистить нужно было обязательно — хрен знает, что за дрянь может оказаться на оружии этих дохляков.  — Кстати, о дохляках, — Эредин немного подвигал плечом и, видимо, навскидку убедившись в правдивости слов Ладагары, перевел разговор на другую интересующую его тему. — Я слышал, окончательно упокоить их не так-то просто.  — Правильно слышал, — кивнула Ладагара. — Эти гады имели вредную привычку воскресать. А те последние, с которыми ты воевал, когда мы пришли, были и вовсе неубиваемыми. Те из них, от скелетов которых еще что-то осталось, даже лежа на земле, пытались ударить мечом или ткнуть копьем хотя бы по ногам. Таких, как эти, мы, по правде сказать, раньше в Ксаллане и не видели. Ты сумел вытащить на бой всю гнусь, которая там засела.  — Видимо, эти сидели в башне. Мертвяцкая элита, резерв, который Тирос держал про черный день. Действительно стояли до последнего, то есть буквально, пока было на чем стоять. А я уже не понимал, как получается, что я их бью, а они все не кончаются.  — Я пустила погулять по ним моего ручного йотуна, — не без гордости сказала Ладагара. — А потом мы выжгли эту костяную труху к нергальей бабушке! Теперь Ксаллан чист. И можно не только безвозбранно собирать лотос, но и пошурудить в башнях, а потом прогуляться к вулкану и посмотреть, что делается там.  — У тебя есть ручной йотун? А где ты его… прячешь? Они же, насколько я слышал, такие… не маленькие.  — У меня есть подарок батюшки — вот эта вещь, — Ладагара продемонстрировала Эредину висящий на поясе небольшой рог в оправе из странного льдисто-голубого металла. — Стоит в него подуть — и передо мной появляется инеистый великан. Стоит мне скомандовать — и он пойдет ломать и крушить то или тех, на что или на кого я укажу.  — Полезная штука, — заметил Эредин, внимательно глядя на рог.  — На всякий случай предупреждаю, работает он только в моих руках. Не то чтобы я подозреваю тебя в намерении завладеть этой «полезной штукой», но лучше все-таки предупредить, чтобы избежать неприятных недоразумений.  — Я так и подумал, — поспешил успокоить Ладагару Эредин. — Что рог должен быть как-то защищен. А то любая девка могла бы его, допустим, украсть, а потом выдать себя за дочь бога. Да и йотуны наверняка не слушались бы кого попало.  — Да, — просто и коротко ответила Ладагара. — В этом ты совершенно прав.  — Тогда давай поговорим о башнях. Я бы не ходил туда, даже имея в отряде йотуна. Ты спросишь, почему? В одной из них обитает бессмертная тварь — Тирос-Душегуб. И с ним не справитесь ни вы, ни йотун, ни даже я. Сейчас это по силам разве что твоему батюшке Имиру, но не уверен, стоит ли беспокоить его по таким пустякам.  — Тирос! — воскликнула Ладагара. — Я слышала это имя, когда… Впрочем, это неважно, потому что ты точно знаешь о нем больше меня. Эти странные земли пропитаны черной волшбой и набиты секретами и тайнами, которые совсем не хочется разгадывать. Так что я просто велю своим воинам не ходить в башню. Ослушавшиеся моего приказа любопытные могут лезть туда на свой страх и риск, но их гибель будет только на их совести. Но, я вижу, для обитателя пустошей ты неплохо осведомлен о том, что происходит на севере, — заметила Ладагара.  — Вернее сказать, о том, что происходило здесь когда-то, — поправил ее Эредин. — Тирос-Душегуб и Черная башня — это отзвуки былого, одна из тех самых страшных тайн, касаться которых тебе не хочется. Возможно, и к лучшему.  — Мы, нордхеймцы, не любим колдовства и сторонимся его. Но в этих землях от него никуда не деться. Оно сочится мерзкой красной скверной из камней-обелисков, проникает в разум жутким и таинственным шепотом, доносящимся из страшных и мрачных черных башен, заставляет замирать от древнего необъяснимого ужаса при звуке барабанов, стучащих у капищ бога дикарей-дарфари.  — Ты говоришь так, будто сама пережила все это — видела и слышала, — заметил Эредин. — Но откуда тебе, северянке, знать о том, чей голос говорит с тобой из башен, которые древнее, чем мертвый Ксаллан? И почему дочь Имира, повелевающая йотунами, боится музыки каких-то грязных дикарей. Которых, к слову, здесь на севере вроде бы и нет?  — Сет и его змееныши! — с досадой воскликнула Ладагара и добавила уже более спокойно. — Эх, так и знала, что когда-нибудь мой обман раскроется. Правда, не думала, что так быстро.