Про царя
8 января 2020 г., 03:32
Царей в фильме даже два как и хотел Эрнст. Один – Александр (мы помним – он не захотел пить с Муравьёвым-Апостолом, чем нанёс ранимому юноше неизлечимую психотравму). Второй – собственно, Николай. Есть ещё Константин, царь потенциальный, но он в кадр не попадает, и слава Богу, а то бы уже перебор.
Николай настолько мудр и гуманен, и справедлив, и богобоязнен, и честен, и чист душой, и где-то даже милосерден, - в общем, он настолько явно олицетворяет собой ум, честь и совесть своей эпохи, что актёр, которому поручена данная роль, играть даже не пытается. Просто ходит туда-сюда. Но чаще стоит или сидит на лошади. Оно и понятно. Как сыграешь ум, честь и совесть?.. причём одновременно.
Абсолютно с одним и тем же выражением тихой праведной муки смотрит царь на восставшие полки, на Милорадовича, на Трубецкого, на жену и наследника, на лошадей, на диваны, на паркеты, на фамильные портреты…
Складывается впечатление, что откуда-то из-за кадра в него целится из трёхлинейки режиссёр (а может быть, даже Эрнст) и беззвучно, но угрожающе говорит: «Только не играй! Не вздумай, царская морда, хоть что-то сыграть!!!».
Незабываемо хорош в роли молодого Николая был молодой же Ливанов – резкий, нервный, лощёный, с жестоким профилем и глазами в одно и то же время холодными и испуганными. И мундир на нём сидел на диво.
А этот… ну, мужчина видный, не скрою. И на этом его достоинства, к сожалению, заканчиваются.
И миссия у этого кинематографического монарха очевидно иная. Ливанов-Николай бунтовщиков боялся и мстил им за свой страх. Именно так советские кинематографисты трактовали личное участие монарха в следственных действиях, хотя не царское это дело, казалось бы. И мнится, не так уж далеки они были от истины. Конечно, мстил. Разумеется, у него там было «личное», чуть ли не к каждому. Своего же ведь круга люди. Близкие, можно сказать. Он и императором-то быть не собирался, а они с ним – вот так. Нехорошо. «Заковать в железа, содержать как злодея», - говорит этот царь с явным удовольствием, со злорадной оттяжечкой. А вот так, думает он, что, съел? Теперь-то не забалуешь у меня. Конституцию им подавай. Да щас прям. И, хотя симпатии он не вызывает, понять его можно. Испуганный человек опасен.
Что же касается Николая-Колесникова, то он играет не живого человека – мстительного до мелочности, злого от растерянности, но изо всех сил старающегося держать лицо, - а некий собирательный образ мудрого родителя, строгого, но, безусловно, справедливого. Который и хотел бы всех простить, да не может – для их же пользы. По-отечески «тыкая» нашкодившим бунтовщикам – примерно ровесникам своим, кстати, а кое-кто из них и постарше был, - он не за себя, конечно, мстит, это было бы мелко; нет, он осуждает, воздаёт по заслугам, карает и милует. Потому что это же широко известный факт – как только человек становится императором Всея Великия, Малыя, Белыя и Пушистыя, пусть даже и произошло это волей случая, в него волшебным образом проникает Вселенская Мудрость, и отныне он уже не человек, но рупор неких высших сил и проводник их воли. Нет нужды, что Николай на самом деле боялся, боялся всю жизнь, от страха учредил Третье отделение, от страха не освобождал крестьян, от страха сделался «рыцарем самодержавия»; нет нужды, что при нём прогоняли людей по двенадцать раз через тысячу палок (!), но смертная казнь при этом как бы не применялась – потрясающее иезуитство! – нет, мы об этом ничего знать не хотим, ведь византийские очи Колесникова не могут лгать. Месседж бьёт в лоб, как шлагбаум, своей ужасающей, примитивнейшей прямолинейностью – Порядок против Хаоса, свет против тьмы, долг и честь против эгоистичной экзальтации и преступного легкомыслия, благочестие против безбожия (а Муравьёв-Апостол несколько лет не был у исповеди), радение за Отечество против безродного космополитизма (а Рылеев бредит Америкой), нежелание крови против готовности к террору (а Пестель вообще злобный больной ублюдок).
Правда, тут режиссёру становится вдруг как будто слегка неудобно перед декабристами, так что он даёт им парочку гордых и правых реплик – но перед беспощадной, лютой правотой воплощённого Порядка это всё равно звучит как жалкая бравада двоечников, которые пытаются хорохориться, будучи вызваны на ковёр к директору школы. Трубецкой-Матвеев прозрачно намекает на необходимость диалога власти с подданными (ну, хотя бы), но нам ясно дают понять – власть будет вести диалог только в том случае, если её хорошо и правильно об этом попросят. А не вот так, ясно вам?
Да что ж это такое? Что это такое было, я вас спрашиваю? Да, декабристы не святые, советский кинематограф их, конечно, до неприличия романтизировал, там они просто в белых венчиках из роз, они такими не были. Но даже неправота одной из сторон не делает противоположную сторону автоматически правой во всём. А эти запоздалые воздушные поцелуи в спину Николаю Палкину выглядят просто патологически – шо это было?! Неужто правду говорит народ-богоносец, что, дескать, поротая жопа батогов просит?..
И, что самое главное, именно благодаря этому бесстыдному панегирику самодержавию, была достигнута цель, диаметрально противоположная поставленной изначально (а эта участь неизбежно постигает любую бездарную пропаганду) – то, что должно было расположить, оттолкнуло. Спасибо «Союзу спасения» (нет) – благодаря ему слово «патриот» в русском языке станет ещё чуточку более ругательным, чем до сих пор. Благодаря ему некоторая часть поколения ЕГЭ, мнящая себя «прогрессивной» и привыкшая получать информацию готовыми «кейсами», не разобравшись, начнёт искренне считать декабристов святыми – только потому, что здесь они были объявлены мерзавцами. Благодаря ему снова зашевелились либерасты, ощутив непреодолимое желание сравнивать себя с декабристами, отсутствие пармезана – с крепостным правом, нежную посадку в автозак – с двадцатилетней каторгой, а несколько часов в «обезьяннике» - с казнью через повешение. Ну спасибо, чо. Эрнст и Кравчук, как всегда, сделали хорошее, доброе дело.
Узок круг этих кинематографистов. Страшно далеки они от народа.
