Пусанские супруги

На кухне все ещё пахло алкоголем, едким запахом дешёвого спиртного, на которое тратил деньги отец Чонгука. Дверь, находящаяся в этой комнате была открыта, точно также как и окна в остальных комнатах, в надежде проветрить хоть немного это помещение. Они сидели на кухне. Не включали свет, наслаждались рассветом. Тишиной. Чонгук поднял руку, проводя по кривым косичкам, которые заплетал с помощью Чимина, опустил вдруг взгляд на свои руки, потом поднял на чиминово лицо и замер. Смолчал. Давящая тишина, жаль без шёпота сверчков, сковывала грудь удушающими тисками. Чимин смотрел в стол и хмурился, раз за разом прогоняя в памяти момент со стычкой с коллегами, когда у него фактически не было выбора, чтобы поступить иначе. Просто. Не было. Вот и сидят. Один переживает за другого, наслаждаются тишиной, давятся вздохами, стараясь делать их тише, чтобы не мешать приятной симфонии вздохов в полной темноте. Чонгук даже не дёргает коленом, как делает обычно, чтобы не создавать шум от скрипучего стула. Чимин не тыкает пальцем по телефону, создавая шум. Оба продолжают сидеть в тишине. В голове мыслей — полный рой из целого нуля. Вроде много, можно купаться как в чёрной дыре, а вроде и нет ничего, белая полоска и шум, когда телевизор лагает. Включите кнопку загрузки, здесь начинает пахнуть отчаянием. Депрессией. Когда первые яркие лучи начинают помалу освещать комнату, Чимин тянется к своему телефону. Включает нужную песню и делает звук не на всю громкость, соблюдая их молчаливое обещание для тишины этой ночью. Чонгук поднимает взгляд, всматривается в глаза своего парня, сидящего напротив. Он чувствует. Больничный запах, родной пшеничный. Он видит блестящие глаза за чёлкой и обещает себе, что не заплачет. Он обещает, что больше не будет позволять себе болеть. Морально, физически — как угодно. Чимин отбивает кончиками пальцев по столу мелодию песни, коротко вздыхает и хмурится ещё сильнее. Прячется за чёлкой, скрывается от всех, прекрасно зная, что Чонгук будет видеть и читать его, как раскрытый журнал, оставленный на столике в гостиной. Мелодия набирает свои обороты, звучат громче, отчаяннее. Почему эта песня? Почему бы просто не протянуть руку и не увести поспать? Почему бы не уткнуться головой в привезённую подушку, вдохнуть крепко родной запах и прижать тело близко к себе, к сердцу, к душе, к нутру. В самое нутро. А он ведь давно уже там. Чимин понимает, что плачет, потому что перед глазами опасно начинает мутнеть, а в мыслях вопрос «Почему? Зачем плачешь? Ты хорошо держался». Пак молчит до последнего, даже когда первая горячая слеза катится к кончику носа, срываясь и падая на ногу. Что это? Боль? Сожаление? Страх? Пустота? Что это такое? Как от этого сбежать? А надо ли сбегать? Чимин знает — не должен сейчас сидеть здесь, в доме умершего отца Чонгука, сидеть с самим Чонгуком за одним столом, убежав от реальности и привычной жизни. Чонгук рядом. Маленький, но такой смелый. В нём храбрости больше, чем в Бэмби. Он готов на всё ради родного человека, ради Чимина. Чимин для него больше — чем родной. Это нечто иное, выстроенное путём жизни. Самый значимый небосвод. Самая изученная чёрная дыра. Самый любимый космос. Чимин не может не любить Чонгука — своего храброго маленького мальчика. Который свалил всё на свои плечи, не жалуется, что чувствует боль, не признаётся, что устаёт и ему тоже страшно, тоже тяжело. Молчит, но любит. И даже сейчас, в период очередной бессонницы, мог бы пойти лежать в кровати, укрывшись одеялом, крепко спать, оберегая своё здоровье, но продолжает сидеть. Не лезет в душу с расспросами, не просит посмотреть ему в глаза, лишь молча находится рядом. А что просить? Что заглядывать? Он и так всё знает, всё понимает. Маленький храбрый Чонгук. Взрослый глупый Чимин. Идеальная пара, не правда ли? Как бывает в этом мире? Судьба, Вселенная, рок и прочее, да? Вздох, взмах ресниц, первый взгляд. Говорят, нужно смотреть в глаза ровно двенадцать секунд, чтобы влюбиться. Им обоим хватило двух секунд. Переиграли эту жизнь, скрепив её своими отношениями. Наплевали на слова всевышних богов, забили на правила и заветы. Сцепились своими душами и всем нутром, прямо как липучки, не имея возможности отцепиться. Больше — не имея желания. Чонгук нарушает своим движением тишину. Он поднимает руку и кладёт её на стол, разворачивая ладошку кверху, протягивая её Чимину. Чуть наклоняет голову вниз, медленно, почти сонно моргает, но ждёт. Ждёт, что близкий человек снова протянет руку, примет руку помощи и не отдалится, будет любить. Всегда любить. Как в сказке. Чимин знает, что не должен тут сидеть. Он должен был обезопасить Чонгука, отпустить его, отдалиться и пропасть с радаров его бешеного сердца. Получилось? Успешно? Редкие слёзы всё ещё собираются и готовятся пролиться по розоватым щекам, а Чонгук хочет губами поймать это солёное море и не дать ему пролиться. Как не вложить свою ладонь? Ну как? Чимин не понимает, именно поэтому шумно всхлипывает, не удержавшись, дёргает плечами в предстоящей истерике и со всей силой кусает губы, чтобы не издать ни звука. Чонгук научен опытом. Не важно, что они обсуждали проблемы, что сидели прошлой ночью на крыльце, что Чимин учил его самостоятельно заплетать косички самому себе, и… не важно. Пока болит — оно будет болеть. Нарывать, саднить, кровоточить. Здесь нельзя приклеить один пластырь и сказать «я люблю тебя», надеясь на то, что это пройдёт. Это не пройдёт так сразу и так скоро, не пройдёт так быстро и бесследно. Чонгук встаёт первым, опирается бедром на стол и с силой тянет Чимина вверх, заставляя встать на ослабшие от сиденья ноги. Двигаться совсем не хочется, Чимин чувствует себя развалившимся подобием человека, потому что нижняя губа болит от зубов, а глаза всё ещё плачут, самостоятельно даже, он не контролирует этого. Чонгук старается улыбаться, обхватывает своими ладонями чиминовы руки и двигает ими в разные стороны, вслушиваясь в мелодию песни, играющей на телефоне. Хочется двигаться быстро, весело, громко смеяться и сорваться на бег, а Чонгук поддерживает это — улыбается широко и двигает их руками, словно они единое целое, и почему бы он был не прав? Чимин поддаётся, позволяет собой манипулировать в хорошем смысле, сдерживает тяжёлые вздохи. Он улыбается Чонгуку в ответ и это так разбито выглядит, что хочется кричать. Вот бы вся боль выходила криками, удушающим стоном в подушку, мольбами и молитвами. Чонгук протягивает руку быстрее, чем думает, обхватывает затылок Чимина и притягивает его к своей шее, поближе к своему плечу, чтобы больше не глядеть в глаза. Не потому что они не красивые — даже полные солёных слёз они прекраснее остальных во всём мире. Тот купол боли, та грань, через которую они проходят, качаясь в резковатом танце на вонючей кухне, освещённой лучами яркого восходящего солнца. С малым количеством денег, без планов на дальнейшую жизнь, со шрамами на теле и в душе… с любовью. Огромной, бесконечной и крепкой. Чимин шумно дышит в шею Чонгука, мочит его влажным носом и сжимается, чтобы не стонать от боли, потому что боль на самом деле сильная. Чонгук прижимает Чимина за затылок ближе к себе, обнимает другой рукой, чтобы не показывать, что тоже плачет. Тихо, свободно, успокоится через минуту-другую, но всё равно не хочет сдерживать внутри себя эту боль. Лучше выплеснуть сейчас эту каплю, чем потом утонуть в океане. Чонгук оставляет привычные слова «я с тобой навсегда» или «я буду рядом всегда» на потом. Тогда, когда они хорошенько выспятся, отключив мозги от внешнего мира, когда будут лежать в теплоте и нежности в родной постели, обнимаясь и нежно целуя голые плечи, проводя пальцами по родинкам и татуировкам на руке Чонгука. Хорошее — напоследок. Напоследок, туда, поближе к старости и семейной жизни. Сейчас — пройти через всё, через огонь, воду, ржавые гвозди и медные трубы. Переболеть, пересилить, перестрадать сейчас, пока чувствуется. Пока чувства не дают жить спокойной жизнью. Вот так. Ещё кружок на тесной кухне, ещё один, снова. Провести ладонью по спине и ласково поцеловать в висок. Почувствовать руки на своей спине, обнимающие в ответ, и знать, что пока вы вместе — остальной мир может постоять в сторонке, понаблюдать за вами и позавидовать. Дыхание становится ровнее, слёзы иссыхают до новой молчаливой истерики. — Спасибо, — безгранично хриплым, побитым голосом. — Люблю, — всегда в ответ. Спасибо, что рядом, Чонгук. Люблю, всегда буду любить, Чимин. Вот так, на маленькой тесной кухне, двигаясь по кругу под звуки песни, плача и обнимаясь. Вот так — в любви. Каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Вот так. Каждый миг — в любви.