Китовая песня (Whale Song)

Когда Уоррен просыпается, он не может дышать. У него что-то на груди. Что-то на его ногах, руках, плечах и ладонях. Его левая рука зажата где-то сверху, и он чувствует, как большой палец другой руки прижимается к двум рёбрам справа. Он не может дышать. Он ничего не видит. Он не знает, где находится. Его сердцебиение грохочет в ушах, и что-то слабое, похожее на звук подводной трубки, отдается эхом в левом ухе. Уоррен не может думать. Он не может двигаться, он не может дышать, и он. Не может. Думать. Застрявший. Он в ловушке? Где он? Может, это какая-то шутка? Неужели Уоррен совершил ошибку, доверившись Нейтану, и все, что было до этого момента, было уловкой для его окончательной гибели? Зачем Нейтану это делать? Как он мог казаться таким искренним? Нейтан не был ни актёром, ни мошенником. Он не был способен на такой уровень манипуляций над кем-то в течение длительного промежутка времени. …так ли это? Неужели Уоррен действительно знал Нейтана? Нет, он отталкивает одну из единственных связных мыслей, с которой он справился в отличие от остальных. Нет, Нейтан этого не делал. Что бы это ни было, это не мог быть он. Уоррен отказывается даже думать о такой возможности, потому что это не мог быть Нейтан. Это невозможно. Невозможно. Уоррен не может дышать. Он не может думать. Его грудь болит, и всё, что он может чувствовать — это темноту, окружающую его. Звук искажённого инструмента раздается в его левом ухе, но он всё ещё не слышит его в правом. Справа он вообще ничего не слышит. Он думает, что просто сходит с ума. Затем он внезапно снова теряет зрение. Темнота взрывается белым, и Уоррен издает крик, который он не может услышать. Его горло болит, а вокруг скребётся беззвучный шум. Затем, прежде чем он успевает подумать, всё снова становится черным, но боль не прекращается. Потом кто-то говорит ему, чтобы он не открывал глаза. Не двигался и не разговаривал. Вокруг него раздаются неразборчивые крики, вопросы, замешательство и так много слов, которые он не может понять, и все они звучат так, словно их фильтруют через какое-то желе или густую воду. Возможно, мёд. Или патока. Слова плотные и искажённые, и, боже, это больно. Это причиняет такую боль, какой Уоррен никогда раньше не испытывал. Что-то толкает его и это посылает вспышки боли по всему телу. Он чувствует, как его голова склонилась на плечо, удерживаемая чьей-то рукой, что держала его за шею сзади, а затем его лоб прижался к мягкой, шершавой груди кого-то ещё. Кто-то, кто поддерживает его. Поддерживает его? Он не может сказать точно. Он ничего не может сказать. Это просто больно. Это причиняет боль сильнее, чем он может себе представить. Его тело жалит и пульсирует повсюду, и он не может думать ни о чем, кроме того, как сильно оно болит. Что случилось? У Уоррена не было возможности задуматься — если бы он вообще мог, когда всё, о чем он мог думать, была его боль — потому что шум в его ухе превращается в рёв поезда, и он начинает кричать в панике, когда мышечная память и инстинкт включаются. Он чувствует, как его тело дергается, какая-то животная потребность выжить овладевает им и хочет, чтобы он был в безопасности убраться прочь не позволить поезду ударить его не позволить шторму прийти не снова не снова не снова он исправил это не снова не снова не снова. А потом всё снова замирает, и Уоррен ни о чем не думает.

***

— Какого чёрта? Почему этот ребенок не в реанимации? — В этом нет необходимости. Есть люди, которым помощь более необходима. — Хочешь сказать, что он стабилен? Неужели? — Стабильный, в отличие от мертвецов. — Вы связались с его родителями? — У него нет при себе удостоверения личности. Мы ещё не решили, кому звонить. Начальство собирается сделать поиск по школьным записям, но у них сейчас полно дел с восстановлением средств. — Откуда его забрали? — Под обломками закусочной. В стороне от главной дороги. — Детей Блэквелла отправили не туда. — Мы не думаем, что он был в кампусе, когда была объявлена тревога. — Единственный выживший? — До сих пор было только несколько неопознанных тел. Больше никого живым не нашли. Помощь до сих пор передвигает обломки, но там слои и слои дерьма. Мы не знаем, как он не был раздавлен. Это просто чудо. — Кто бы он ни был, кто-то наверху хотел оставить его живым. Уоррен не может пошевелить головой, не может открыть глаза, но он слышит слова окружающих его людей. В основном. Он не может понять, что происходит, потому что ни одно из этих слов не имеет для него особого смысла. Все, что он знает, — это боль, которую он все еще ощущает волнами онемевшей пульсации, и музыка, которая по-прежнему слабо звучит в его ушах. Он не может думать и медленно чувствует, что его сознание ускользает вновь. Он ничего не понимает из того, что произошло или что сейчас происходит вокруг него. Он чувствует себя так, словно потерял что-то важное, что-то, что он знает; что-то, что он никогда не сможет вернуть, но ничто в нём не может назвать то, что он так сокрушительно потерял. Он хочет думать, хочет попытаться точно понять, что с ним происходит, прежде чем что-то ещё сможет направить его дальше, но он не может заставить себя даже сформировать связную мысль. Не с тем, когда притягательная темнота надвигается на его затуманенный и усталый ум. Не с тем, когда всё остальное кажется ему слишком тяжёлым. Он не может этого сделать. Он не хочет этого делать. Итак, не имея ничего, кроме существования его жизни, полного смятения и бесконечных вопросов, Уоррен принимает темноту и снова погружается в неё.

***

Когда Уоррен просыпается, ему кажется, что он проглотил целую пустыню, а потом запил её водой из мертвого моря. Его горло горит огнем, и всё, о чем он может думать, это о том, чтобы набрать воды — как, однако, его разум не может понять, — мысли только о мучительной жажде, которую он чувствовал. Затем, словно дар богов, что-то длинное и пластиковое помещается между его губ, и он инстинктивно закрывает рот, прежде чем раздается голос, приказывающий ему пить. Я выйду замуж за того, кто изобрел воду, думает Уоррен, едва не плача от облегчения, которое приносит ему эта сладкая прохладная жидкость, а затем решает отчитать себя за явно глупое, смутно напоминающее Тревора, мысленное заявление, как только он заканчивать пить всю воду, которую ему дали. — Полегче, — говорит голос, который велел ему пить, и соломинка выскальзывает от Уоррена прежде, чем он готов её отдать. Он издает протестующий звук, и Уоррен это слышит, но голос только хихикает. — Мы же не хотим, чтобы ты выплеснул всю воду обратно. Методичность — это ключ к твоему выздоровлению, ясно? Я дам тебе ещё через секунду. Это звучит как полная и фактическая чушь для слегка помутившегося мозга Уоррена, но здравый смысл включается в работу, как только он открывает глаза, чтобы поделиться с владельцем этого голоса своими мыслями, и Уоррен в смущении зажимает рот, в тот момент, когда попытался его открыть, почти откусывая себе язык в процессе. — Ой, — хрипит он, и звук, который вырывается из его горла, совсем не похож на тот, который он обычно способен издавать. Теперь Уоррен мог разглядеть незнакомца, говорившего с ним, — человека в светло-голубом халате, — хотя и не успевает увидеть его лица, поскольку тот склонился над столом в другом конце маленькой комнаты. Незнакомец снова хихикает, но Уоррен внезапно слишком поглощен осмотром окружающей обстановки, чтобы обращать на это внимание. Потому что Уоррен в больничной палате. И Уоррен лежит на больничной койке. Уоррен лежит на больничной койке, чувствуя себя так, словно его только что протаранил Стальной Гигант, пилотирующий на самом большом в мире грузовике-монстре. Болит всё, и он может чувствовать неприятное тянущее ощущения в более чем одном месте на своем теле, когда он слегка сдвигается. У него определённо были какие-то швы, теперь украшающие его тело и удерживающие его плоть вместе. Потому что, очевидно, его кожа больше не могла делать это самостоятельно. Он очень, очень надеялся, что это не означает то, о чем он подумал, но вспышка в закусочной, рухнувшей в ничто, и обломки проносится в его голове, и, к ужасу Уоррена, он понимает, что на этот раз это не было ещё одним видением, которое он испытывал. Или чем бы они там ни были. Это даже не имеет значения, потому что происходящее не было одним из них. Это было реальностью. О, Господи. Что с ним случилось? — Что случилось? — Хриплым эхом отзывается Уоррен в тот момент, когда человек снова обращает на него внимание. Грэхем слегка отворачивает лицо, избегая соломинки, которую мужчина — очевидно, его сиделка — предлагает ему снова, и испытывая почти болезненное желание принять её. Что-то подсказывало ему, что это не последствия события, которое он пережил так много раз и в котором он никогда не мог найти другого конца. События, которое он должен был изменить, чтобы этого не случилось; потому что этому не суждено было случиться, потому что они все должны были жить дальше и никогда не знать страха перед бурей, которая должна была покончить с ними всеми. Но слова, вырвавшиеся из обеспокоенного рта няни после секундного колебания, говорят Уоррену всё, что он не хочет слышать. Он рассказывает ему о шторме, разрушениях, остатках закусочной, из которой его вытащили, рассказывает словами, слишком осторожными и мягкими, чтобы дать ему ту информацию, в которой он нуждался. Он не говорит Уоррену, что тот был единственным выжившим. Ему это и не нужно, Уоррен может судить это по его лицу. Все остальные — Джойс, Алисса, чёрт возьми, даже Фрэнк и его собака — мертвы. Уоррен онемел. Он оцепенел и опустел от шока. Он не может переварить это. Это не может быть реальным. Это нереально. Мир, который он спас, был реальным. Это… это была петля. Что-то случилось. Нет. Ему снится кошмар. Очень яркий. Это нервный срыв, вызванный его психозом. Что-то из этого. Что-то из этого. Всё что угодно. Этого не может быть. Пусть это будет чем угодно, только не это. Рука, коснувшаяся его плеча, резко вырывает его из мыслей, и все навыки, которые он приобрел прожив слишком много жизней, включаются и переключает мозг Уоррена в режим блокировки. Потому что у Уоррена нет на это времени. Если это была петля, то должен был быть выход. Не может быть, чтобы это был конец. Буря пришла в этой версии жизни, в которой он находится. Это значит, что происходящее не могло быть концом. Должен быть выход. Уоррен отказывается верить, что это действительно было тем местом, где он должен был находиться. Ничто здесь не казалось правильным. Это не было реальным. Какая-то из его мыслей должно быть отразилось на его внешности, потому что рука, лежащая на его плече, сжимается, и взгляд Уоррена, наконец, фокусируется на обладателе руки. — Твои родители скоро будут здесь, — говорит медбрат, полностью застигнув Уоррена врасплох, потому что это последнее, чего он ожидал услышать. — Они были здесь с тех пор, как тебя привезли и опознали. Но тебя совсем недавно перевели в эту комнату, что позволит им снова навестить тебя. Мы связались с твоими родителями не так давно, чтобы дать им знать, когда проснешься, но ты сделал это быстрее, чем мы ожидали. Требуется мгновение, чтобы мысли Уоррена обрели вербальную форму, и он вздрагивает, когда его голос снова звучит из словно обтянутого песком горла: — Я был под наркозом? У меня была операция? — Нет. Хочешь верь, хочешь нет, но тебе это было не нужно. Медбрат слегка качает головой, но Уоррен чувствует его явное недоверие по поводу того, что Уоррен выжил, хотя ему и не нужно это открыто выражать. Это говорит Уоррену, что он не должен быть жив прямо сейчас, и он не может сказать, что он не согласен. Здесь ему не место. — Что со мной? — спрашивает он, чтобы отвлечься. Медбрат убирает свою руку и наклоняется, чтобы взять карту Уоррена. — Для начала ты сломал себе третье и пятое ребра. И имеешь несколько поверхностных рваных ран. — Сиделка выглядывает из-под своих ресниц. — Тебе нужно было столько швов в стольких местах, что ты, наверное, чувствуешь себя как та лоскутушка из фильма про Хэллоуин. — Кошмар перед Рождеством, — бормочет Уоррен. — Тот самый. Ты вдохнул много дыма от взрыва, что произошел недалеко от закусочной, из которой тебя вытащили, поэтому твои легкие и горло будут болеть некоторое время, но ты был сразу же переведен на кислород в тот момент, когда вытащили тебя. Это… — мужчина колеблется. — Просто удивительно, как тебе повезло. Уоррену нечего сказать на это, потому что он знает, что это так. И сейчас это последнее, чего он хотел бы. Он не хочет здесь находиться. — Я слышу гудение в ухе, — тихо говорит он вместо того, чтобы рассуждать об удаче, и указывает на левое ухо, где шум не прекращался. Он уже не был таким громким, как в первый раз, когда он заметил это, но всё ещё мог слышать шёпот искажённого шума, как какое-то эхо духа. Медбрат хмуро смотрит на его карту. — Похоже, у тебя лопнула барабанная перепонка. Я боюсь, что мы не собираемся восстанавливать её с теми повреждениями, которые ты получил, потому что она всё равно должна исцелиться сама. Громкий звон? — Нет, — отвечает он и качает головой до тех пор, пока острая боль не пронзает его череп. Он вздрагивает. — Осторожней. У тебя повреждено ухо. Возможно, тебе удалось выбраться из этого кошмара без каких-либо необратимых повреждений позвоночника или головы, но это не очень хорошая идея, чтобы что-то взволновать в организме. Уоррен поджимает губы. — Это не звон. — Пардон? — Шум у меня в ухе. — Уоррен снова указывает пальцем, хотя и знает, что это ничему не поможет. — Это не звон, как бывает, когда слишком долго слушаешь громкую музыку. Я слышу гудок или что-то в этом роде. Медбрат моргает, глядя на него, и слова Уоррена придают ему насмешливое выражение. — Я никогда не слышал об этом в своё время, но это не так уж необычно для тебя, чтобы иметь звон или фантомные шумы в ухе, в котором вы полностью потеряли слух. Отлично, думает Уоррен. Как будто у меня не было достаточно проблем, чтобы убедить себя, что я не был сумасшедшим, когда у меня была эта маленькая авантюра с тканью времени. Теперь я слышу дерьмо, которого на самом деле нет. Мужчина по-прежнему хмурится, даже после того, как Уоррен ничего не говорит, но Грэхем спасается от ответа, который не звучал бы абсолютно надломленно, когда его родители врываются и делают всё возможное, чтобы не задушить его, — что им не совсем удаётся, но Уоррен может справиться с болью, которую они ему причиняют, потому что он нуждается в контакте прямо сейчас больше, чем заботится о боли, которая вспыхивает в ответ. Несмотря на общее эмоциональное смятение, в которое их всех троих — Уоррена и его родителей — приводит воссоединение, никто из них не пытается начать разговор в пользу напряженной атмосферы и отчаянных прикосновений к лицу, плечам и спине Уоррена, как будто они не могли поверить, что он был цел, жив и бодр. Честно говоря, и Уоррен тоже. Ничего особенного между ними не сказано, — пока Уоррен не говорит им, что хочет покинуть больницу как можно скорее. Он не говорит им почему — потому что он не может, как он вообще может объяснить все это? — но это не устраивает его медбрата, который молчал и наблюдал из угла маленькой комнаты до тех пор, пока Уоррен не заявил о своем желании уйти. — Боюсь, что ты задержишься здесь еще на некоторое время, мистер Грэхем, — мягко говорит ему мужчина, но горло Уоррена всё равно сжимается, потому что ему нужно было как можно скорее выбраться отсюда, чтобы найти дорогу назад. — Твои родители должны быть теми, кто выпишет тебя, если доктор не захочет, но, очевидно, мы все будем против этого. — Что? — Уоррен говорит почти рассеянно, мысль о том, чтобы остаться в этом времени, кажется ему слишком болезненной, — но мне семнадцать. У меня должно быть какое-то право голоса… — Тебе шестнадцать. — Отец с тревогой смотрит на сиделку, но мать не сводит с него глаз. Её непоколебимый взгляд пронзает его насквозь, светясь неприкрытым подозрением, и его захлестывает волна вины, которую он не может унять. Её глаза пытались выудить из него информацию, но что мог сказать Уоррен? Как он мог это объяснить? Как он мог что-нибудь вообще объяснить? — Тебе не будет семнадцати до следующего месяца, Уоррен, — продолжает он, снова поворачиваясь к Уоррену с обеспокоенным взглядом, который только усиливает чувство вины. Блять. Мозг Уоррена стремительно переключается в режим, к которому он привык еще тогда, когда ему нужно было запомнить петли, — усилие, которое он должен был предпринять, чтобы не поскользнуться на каждом повороте и не совершить оплошность каждый раз, когда он настаивал на своём. Всё ещё октябрь, подсказал ему мозг, когда он включил режим. Только начало, но всё равно был октябрь. Снова. Ему не было и семнадцати. Ему было шестнадцать. Снова. Ему снова было шестнадцать. Мне уже почти восемнадцать, бормочет что-то в глубине его сознания. Но он должен игнорировать это, потому что эта временная линия ещё не прошла. Ничего из прошлого не наступало, и ему снова было шестнадцать. Шестнадцать — семнадцать в ноябре. Боже, он ненавидит время. — Ох, — говорит он, затем пытается заикнуться, изо всех сил стараясь казаться смущённым. — Я думал, что провалялся дольше. Парень может надеяться, правда? Наверное, когда я выберусь отсюда, мне всё равно не дадут фильмов категории НЦ-17. Он добавляет к своей словесной шараде подобие улыбки, надеясь, что это добавит глазури, необходимой, чтобы скрыть нестабильность всего этого. Тем не менее, его мать не выглядит убеждённой в его показухе, но плечи его отца заметно расслабляются после того, как Уоррен сделал себе прикрытие. Уоррен считает это необходимой попыткой, которую он больше не совершит. По крайней мере, не так. Ему не нужно изображать усталость, которая одолевает его быстро и внезапно — всего-то через несколько мгновений после того, как его родители выдают целую цепочку информации о том, когда он может быть выписан. Его мать обрывает себя на полуслове, как только Уоррен начинает откидываться на подушки. Он не хочет, чтобы они покидали его, на самом деле. Но он и не чувствует полной пустоты, которую приносит их отъезд, пока они целуют его на прощание и обещают вернуться в течение часа с вещами, которые они побросали в тот момент, когда получили телефонный звонок, в котором говорилось что их сын проснулся — поэтому у него нет необходимых слов, чтобы попросить их остаться, пока они выходят за дверь. А потом, словно бы для того, чтобы он вообще ничего не сказал, в дверях появляется призрак, о котором Уоррен раньше только слышал, но никогда не видел, и любой протест, который он мог бы выразить взрослым, проходящим через это существо, как будто его там и не было, исчезает из его сознания. Призрачный олень молча наблюдает за ним, и в душе Уоррена расцветает хаотическая смесь надежды и обречённости в одном стремительном порыве.

***

Он ничего не говорит призраку — ни тогда, когда впервые замечает его в дверном проеме, ни тогда, когда тот, будучи обнаружённым, отваживается войти в его комнату и пристально смотрит на него с края кровати. Потому что его сиделка, похоже, этого не замечает, и одного взгляда, которым Уоррен пялился на олениху, было более чем достаточно, чтобы он не раз в течение нескольких минут спросил, не чувствует ли Уоррен чего-нибудь странного. Это заставляет его перестать пялиться, и Уоррен изо всех сил пытается переключить свое внимание на что-то другое, пока медбрат не выйдет из комнаты. Как только он уходит, взгляд Уоррена снова возвращается. Призрак не шевельнулся. — Что ты здесь делаешь? — Первым делом спрашивает он шёпотом, потому что понятия не имеет, о чем ещё спрашивать. Это вполне может оказаться просто галлюцинацией. Лань, однако, не отвечает, но Уоррен все равно продолжает. Потому что, если она не была галлюцинацией, то она должна быть здесь по какой-то причине, верно? — Ты тот олень, которого видела Макс? Когда мы пытались всё исправить? На этот раз олениха слегка опускает голову, и неожиданное движение вызывает такой всплеск волнения, что Уоррен оказывается на полпути из своей кровати, прежде чем осознает, что вообще двигается. Боль от этого движения отдаётся в глубине его мозга. Он ухмыляется оленихе, вопросы сыплются сразу из-за отсутствия у него ответов на них, и он почти извергает каждый на лань в своём нетерпении, пока один из них не касается кончика его языка и не высасывает из него все, кроме страха, прежде чем он даже начинает задавать вопрос, из-за чего у него выходит сдавленное: — Почему… я здесь? И вот тут-то начинается паника, и Уоррену приходится изо всех сил удерживать свои мысли на месте, даже когда они вываливаются у него изо рта, а олениха только и делает, что молча наблюдает за происходящим. — Почему я здесь? — выпаливает он на призрака, чувствуя, как его горло сжимается от этих слов, когда он переходит на крик. Потому что она должна была знать. Она была частью этого, она должна была знать. Она была там все это время, и если она не была здесь из-за Макс, то… — Почему я вернулся сюда? Что я такого сделал?! Но олениха просто наблюдает за ним, его ухо дёрнулось один раз, а прозрачные глаза неотрывно смотрят на Уоррена. Уоррен раздраженно скрипит зубами, а потом издаёт хриплый резкий звук. — Что тебе нужно? Как мне вернуться? Как, чёрт возьми, мне отсюда выбраться? — умоляет он, сжав кулаки так сильно, что ладони пронзает боль от того, как ногти впиваются в кожу. — Что же мне делать? Как мне попасть домой?! Я хочу домой, Рейчел! Мне здесь не место! Скажи мне, как вернуться домой, пожалуйста. Голова оленя качнулась в сторону, и Уоррен почувствовал, что перестал дышать, когда его внезапно осенило. Рейчел. — Ты?.. — он пытается говорить шёпотом. На мгновение мир становится белым, и когда цвета возвращаются, Уоррен понимает, что он согнулся пополам в своей постели, запутавшись руками в жестких белых простынях, а лань стоит рядом с ним. Она так близко, что Уоррен чувствует каждым дюймом своей кожи, чувствует как мурашки по ней пробегают. Это чувство он знает слишком хорошо. — Рейчел, — шепчет он ей, и, наконец, она опускает голову так низко, что её ухо проходит через его колено. — Почему ты здесь? Почему… что, чёрт возьми, происходит? Почему я здесь? В голосе Уоррена звучит мучительная мольба, его слова рвутся прямо из сердца, когда он умоляет разъяснений, но он знает, что не может получить от неё ответа. Потому что призрачный олень не может говорить. И, словно подчеркивая то, что она не ничем не может ему помочь, Рейчел отворачивается от Уоррена и выходит из комнаты. Уоррен, в своём замешательстве и разочаровании, не следует за ней сразу — пока она не останавливается прямо за дверью и не смотрит на него до тех пор, пока до него не доходит. — Что ты делаешь? — Спрашивает Уоррен, наконец поднимаясь и следуя за ней, и вздрагивает, когда кто-то в розовом халате с рисунками кошек бросает на него встревоженный взгляд, когда он выходит из комнаты без какого-либо сопровождения. Всё верно. Призрачного оленя больше никто не видел. Уоррен выглядел так, словно разговаривал сам с собой, несмотря на отсутствие повреждений мозга. Прекрасно. Уоррен зажимает рот, не успевая выдать дюжину вопросов, которые он хочет задать — или, на самом деле, закричать, потому что ничто не имело смысла, и он хотел получить ответы, которые, он знал, не сможет получить от призрака, — хотя бы потому, что он действительно не хотел, чтобы пациенты начали волноваться из-за его поведения или из-за чего-то еще. Он молча следует за ланью по длинному коридору, который она пересекает с грацией, присущей только животному-духу, и он чувствует себя слегка глуповатым со своими носками на резиновой подошве и больными ногами, которые делают его еще более неуклюжим, чем до того, как он проснулся в развалинах ресторана и получил обширные травмы. С прежним дерьмовым балансом и относительным отсутствием элегантности со своей стороны. Уоррен почти проходит сквозь Рейчел, когда она резко останавливается перед дверью в комнату с открытой дверью, и ему приходится сдерживаться, чтобы не выругаться, когда он недооценивает натяжение своих носков и чуть не падает, пытаясь остановиться. Он на мгновение приходит в себя (и бросает на олениху косой взгляд), прежде чем заглядывает в комнату, куда Рейчел так явно хотела, чтобы он проник. Это одноместная комната, почти такая же, как у Уоррена: с кроватью, стулом, телевизором и всеми другими вещами, которые обычно есть в больничной палате. Занавески на кровати раздвинуты, а на самой кровати сидит темноволосый мужчина, склонивший голову над журналом, что лежит у него на коленях. Он старый, если судить по седине на висках, очки на нём сидят на самом кончике его носа, в ожидании, когда их сдвинут обратно. Что-то в нём кажется знакомым, но туман в голове Уоррена хочет, чтобы парень поработал над этим самостоятельно, и ему необходима секунда, чтобы действительно взглянуть на мужчину и начать рассматривать его. Продолжающийся гудок в ухе никак не помогает процессу. Это занимает достаточно много времени, чтобы взгляд Уоррена достиг, по крайней мере, третьего уровня ползучего сталкера, но, наконец, он узнает мужчину, и тело Уоррена вспыхивает мурашками. Потому что на кровати сидел уборщик из Блэквелла. Он пережил бурю. Призрачная лань игнорирует шок Уоррена и проходит сквозь стену, дверной проем отсекает её левую ногу у плеча таким образом, что все это кажется Уоррену еще более нереальным, а уборщик — Сэмюэл Тейлор, как гласит табличка на его номере, потому что Уоррен забыл, как его зовут, — слегка наклоняет голову, чтобы посмотреть на неё. Значит, он может видеть её так же, как и Уоррен. О’кей. Тогда какого хрена это означает? Уоррен делает глубокий вдох, достаточно громко, чтобы Сэмюэл услышал его, и входит в комнату с намерением поприветствовать Сэмюэля, но останавливается как вкопанный, не успев по-настоящему приблизиться к краю комнаты. Потому что, когда Уоррен входит в комнату, Сэмюэл смотрит на него, и выражение его опухших глаз шокирует Уоррена до глубины души. — Ты знаешь, — выпаливает Уоррен, даже не поздоровавшись. Это не вопрос, который Уоррен ставит перед ним. Это даже отдалённо не похоже на то, чтобы быть вопросом как таковым. — Ты знаешь об этом, — настаивает Уоррен, его руки сжимаются в кулаки, а нога в носке слегка ударяется о ступеньку, о которую он снова чуть не спотыкается. Его горло превращается в наждачную бумагу, а слюна — в пыль, делая его слова сухими и болезненными. — О том, что случилось. Ты знаешь, что со мной случилось. Взгляд Сэмюэля не дрогнул. По всей его голове замотана марля, приклеенная от линии волос до челюсти, с повязками-бабочками, огибающими ушибленную и впалую на вид глазницу. Как и Уоррен, Сэмюэл чудом выжил, потому что он выглядел как живой мертвец, и Уоррен не сомневался, что он выглядит так же. Сэмюэль медленно наклоняет голову. — Сэмюэл знает, что случилось с молодым путешественником, — медленно произносит он, его гнусавый голос звучит хрипло и слабо. Уоррен делает еще один шаг вперед, и лань поворачивает к нему свою бесплотную голову, а Сэмюэль продолжает: — Буря принесла Сэмюэлю истории, которые проходили мимо. Ты ведь много посетил времён, не так ли? Уоррену требуется мгновение, чтобы понять, что Сэмюэл имеет в виду «времена» не в смысле дней или посещений, а именно петель. Сам факт, что Сэмюэл говорит о них, почти заставляет Уоррена с облегчением упасть на пол, потому что это было первое настоящее доказательство (если это вообще можно назвать доказательством), что путешествие Уоррена не было полностью в его голове даже сейчас, несмотря на то, где он оказался. — Слишком много, — почти в отчаянии соглашается Уоррен. Его руки сжимают подол рубашки, и ему приходится держать рот слегка приоткрытым, чтобы приспособиться к небольшим судорожным вдохам, которые он делает, но он не сводит глаз с Сэмюэля. — Ты… ты знаешь, что со мной случилось? Ты… знаешь почему? Сэмюэль качает головой. — Время течет не так, как мы ожидаем. Сэмюэл хотел бы, чтобы ему больше рассказали о твоём путешествии, но стражам лучше знать чем с нами делиться. Они очень бережно хранят свои секреты. Не могу сказать тебе, что случилось, но ты поступил правильно, юный Уоррен. Ты очень хорошо поработал. — Но ведь все погибли, — невольно выпаливает Уоррен и чуть не прикусывает губу (опять), когда спешит остановить ход своих мыслей в пользу другой. — Я имею в виду… — бормочет он, — я имею в виду, на этот раз. Все мертвы, верно? Мне так сказали. — Но это время не для тебя, не так ли? — Сэмюэль говорит спокойно, как будто разговаривает сам с собой. Уоррен колеблется.  — Но ведь я здесь. Вот тут я и проснулся. — Уоррен был прав? Разве сейчас не его время? Это не было тем местом, к которому он принадлежал? — Я не… Рейчел послала меня сюда, верно? Разве не так? — Он прямо спрашивает оленя, а потом чувствует себя немного глупо, когда она, конечно, не даёт ответа на его вопрос. Губы Сэмюэля приподнимается в полуулыбке, раны не дают ему закончить выражение, которое он хотел передать. — Мертвые не всегда так мудры, — тихо произносит он, переводя взгляд на место рядом с Уорреном, где стояла Рейчел, наблюдая за ними обоими. — Нет-нет. Она не хотела этого. Ах, ты, дух — проводник? Нет. Больше петель, чем ты хотела. Ошибки, ошибки. Глаза Уоррена метнулись к призраку рядом с ним. — Ты… Что? Рейчел? — Взгляд Уоррена снова возвращается к Сэмюэлю, спутанность происходящего всё ещё крутится в его голове. — Ты думаешь, она сделала это со мной? Все эти петли? Она не подошла ко мне, когда я впервые сделал петлю — она только показалась Макс! А ты… — взгляд Уоррена снова возвращается к лани, и он почти уверен, что ни разу не моргнул. — Это ты со мной так поступила? И с Макс? Почему… блять, подожди, ты даже говорить не можешь! Дерьмо, — прошипел он последнее слово в основном про себя, наконец закрыв горящие глаза и разочарованно качая головой. Почему всё не может быть просто так? Только в этот раз, в этот единственный раз, это было бы действительно здорово! — Может быть, не все тайны нуждаются в ответе, — мягко говорит ему Сэмюэл, когда Уоррен немного приходит в себя. — Лань очень вредная. Может быть, вы отвергли её. Или, может быть… — Сэмюэль почти задумчиво замолкает, его взгляд возвращается к призраку, стоящему рядом с Уорреном, как часовой. — Может быть, это является концом. Как только ты уйдешь, ты больше никогда не будешь перемещаться. — Я не знаю, как уйти, — выдавил Уоррен сквозь стиснутые зубы. — Чёрт побери, до этого я думал, что умирал, когда все перезапускалось, но оказалось, что я мог жить все это время! Во всяком случае, Уоррен не хотел бы этого в конце концов. Кто-то другой, возможно, смог бы жить с последствиями того, что все были убиты в конце, но Уоррен никогда не смог бы справиться с таким видом вины. Даже если бы он знал, что останется в живых, он всё равно попытался бы спасти всех. Даже если бы потребовалось десять петель, двадцать, больше, чем он мог сосчитать в конце концов — Уоррен не позволил бы всем погибнуть из-за его собственной неудачи. Не всех. Не всех. (И он это знает. Он это знает. Он не позволил бы никому умереть, если бы мог спасти их. На этот раз Уоррен знает, что он продолжал бы пытаться, потому что никто не достоин смерти, только из-за того, что он сдался) — Может быть, смерть — это единственный способ уйти. Может быть, смерть — это второй шанс. — Хриплый гнусавый голос Сэмюэля врезается в мысленные размышления Уоррена, и взгляд, который Уоррен инстинктивно бросает на него, не имеет названия, потому что он чувствует себя так, словно ему рассказали тайну, которую он никогда не должен был услышать, и его разум отправляется в круговорот, как только слова Сэмюэля обретают для него смысл. — Что? — он спрашивает медленно, затем с отчаянием: — что ты имеешь в виду, говоря про смерть?.. — Сэр, вам нельзя здесь находиться. Мистер Тейлор сейчас не принимает посетителей. Уоррен поворачивается на пятках (и чуть не спотыкается, когда делает это, но тут же появляется чья-то рука, поддерживающая его) и видит невысокую хмурую медсестру с дико вьющимися волосами, собранными в пучок на макушке. Её хватка тверда, поскольку она помогает ему удержаться от падения через призрачное существо, которого она, очевидно, не видит, и выражение её лица очень сурово. Уоррен даже не может найти слов, чтобы поспорить с ней, когда она выводит его из комнаты с помощью хватки, которая не ослабевает, пока он не выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается (и через Рейчел, но она, кажется, не возражает — или даже не замечает, на самом деле, основываясь на том, что она не сразу отодвигается от куска двери, что разрезает ее торс пополам). Уоррен слишком занят тем, что ему рассказал Сэмюэл. Слова до сих пор отдаются в его ушах (ухе), чтобы по-настоящему начать протестовать, когда медсестра выгоняет его из комнаты. Он даже не слышит, что она говорит ему, когда уводит его, и не понимает о чем она вообще говорит с ним, пока женщина не касается его плеча и не возвращает внимание к себе. — Ты ещё один выживший из Блэквелла, — говорит она ему с озабоченным выражением лица, и в голове Уоррена вспыхивает предупреждающий огонёк. Ты не хочешь об этом говорить, говорит ему сознание, и он принимает это во внимание на полной грёбаной самоотдачей, даже не колеблясь. — Ага, это я, — пискнул он явно неуместном ответ на вопрос, если судить по тому, как изменилось лицо медсестры. Он делает шаг назад, потом ещё один, его руки подняты вверх, как бы отгоняя её. — Я… мне нужно вернуться в свою комнату. Я просто… Уоррен не заканчивает фразу — он поворачивается и уходит, его ноги быстро шаркают — и идёт в неопределенном направлении, в котором, как он знает, была его комната, и он может сказать по ощущению, что Рейчел не далеко позади него, как холодок, который щекочет его позвоночник. Он действительно не хочет думать об этом слишком глубоко, поэтому он этого не делает. О призрачных вещах можно было порассуждать и в другое время, когда у него не было других забот, о которых стоило бы беспокоиться еще больше. Его медбрат… чёрт, как же его зовут? — приветливо здоровается с ним, когда Уоррен возвращается, что-то записывает на доске и говорит ему что-то об обеде, что Уоррен даже отдалённо не может уловить, но всё равно кивает; его мысли всё ещё далеко от того, на чем он, вероятно, должен был сосредоточиться, хотя бы на мгновение, чтобы он не пропустил, как выражение лица его сиделки становится подозрительным, когда он смотрит на Уоррена через плечо. Уоррен слишком озабочен другими делами. Потому что… что Сэмюэль имел в виду под смертью? Может быть, Сэмюэл говорит Уоррену, что ему нужно покончить с собой, чтобы вернуться туда, где он хочет быть? Была ли смерть выходом из этого места? Или Уоррен действительно умер прямо сейчас, и все, что было до этого, было ложным утверждением о том, что он приготовил для своей загробной жизни? Но… нет. В этом не было никакого смысла. Зачем ему возвращаться сюда? Убить себя и найти путь назад? Может, это какой-то тест? Но для чего? И кто, чёрт возьми, испытывает его? Что имел в виду Сэмюэль? И насколько безумным Сэмюэл считал Уоррена? Каким же грёбаным безумцем был Сэмюэль, чтобы предложить что-то вроде смерти, чтобы найти другой путь? …И было это тем, что он предлагал в первую очередь? (И, несмотря на то, что Уоррен не хотел слишком много думать об этом, разве не это происходило в каждом цикле? Неужели всё это снова повторяется?) Ну, пиздец. Неужели ничто не может быть для него так простым, хотя бы в этот раз? Неужели он так много просит? — И ты даже не можешь мне помочь, не так ли? — С горечью бормочет Уоррен оленихе, когда она поднимает голову и с любопытством смотрит на него, потому что его медбрат вышел на минутку из комнаты по какой-то причине, о которой Уоррен даже не задумывался. — Никто не может мне помочь, потому что Макс ушла, Нейтан, вероятно, заперт и снова ненавидит меня до самых атомов благодаря этому мудаку Джефферсону, а ты — невербальное чертово телесное существо, которое не может сказать мне ни хрена! Аргх. Уоррен крепко зажмуривает глаза, глубоко вдавливая ладони в глазницы, как будто они могут стереть отпечаток лани, который был приклеен к тыльной стороне его век. Это не работает, но давление снимает часть напряжения в нем, поэтому он не сразу прекращает это движение, чтобы вернуться к призраку прямо сейчас. Он еще оттягивает несколько мгновений для себя, зная, что у него, вероятно, есть много времени для этого, если он хочет вернуться к своей петле. Особенно если он работает с оленихой, которая не могла с ним разговаривать. А это значит, что Уоррен, как и все те разы, когда он создавал петлю, прежде чем понял, что нуждается в помощи Нейтана, снова был сам по себе. Да, это будет замечательно. Уоррен вздыхает, глубоко втягивая в себя воздух, а затем снова открывает глаза, только чтобы сильно пожалеть о своём решении. Потому что когда он это делает, оленихи уже нет. Когда он это делает, то снова оказывается в закусочной, где дождь и ветер свистят снаружи, а окна бесполезно забаррикадированы от поезда, который он инстинктивно сосредотачивается и слышит все ближе и ближе. Он ничего не успевает почувствовать, кроме смятения и зарождающегося дикого ужаса, прежде чем шум в его ухе завывает достаточно громко, чтобы заставить его схватиться за голову от боли, когда поезд врезается в закусочную, бросая его боком в бар и в темноту, которую он слишком хорошо знает. Уоррен задыхается, резко выпрямляется, и в следующее мгновение он уже лежит на холодном твердом полу, задыхаясь от падения со стула. Брук смотрит на него из-за своего стола, беспокойство быстро начинает вытеснять смех, который только что скривил её губы. Уоррен не может думать. Не может дышать. Нет. — Уоррен? — Тихо зовет Брук, когда люди начинают кружить вокруг него. Уоррен слышит её, знает, как он должен выглядеть, растянувшись на полу в своём шоке, но не может прекратить это, не может отвлечь внимание от сцены, которую он создает. Что с ним происходит? — Ты в порядке? Неужели кошмар приснился? Нет. Нет. Уоррен вскакивает с пола. Табурет, на котором он сидел, с визгом ударяется о линолеум, и люди отступают от него, разрушая толпу, которую они создали над ним в почти абсолютной тишине. Мисс Грант окликает его, приближаясь с зажатым в руке школьным телефоном, но он игнорирует ее, бросаясь к своему столику и разрывая руками ежедневник в попытке дотянуться до даты, отмеченной в закладке. Его сердце падает в пятки, когда он находит её, и все вокруг превращается в белый шум. Он снова вернулся. Почему он снова вернулся? Почему он не в своей комнате, как бывало раньше? Почему он снова вернулся?! Белый шум в комнате превратился в крики в голове Уоррена, его сердцебиение билось в беспорядочном ритме, который побеспокоил бы его в любой другой момент времени. Именно тогда он понимает, что его ухо не перестало звенеть от странного шума, который сохранился с того момента, как он оказался в другом будущем, что было за пределами понимания Уоррена, у которого нет времени разбираться с этой конкретной константой. Ему наплевать на всё это, несмотря на то, что это было единственное из того, что с ним приключилось и осталось прежним. Уоррену на все наплевать, потому что он слишком занят, расталкивая людей с дороги, задыхаясь и выбегая за дверь своего научного класса, чувствуя себя таким же безумным, каким, вероятно, выглядел. Нет! — Мистер Грэхем! — Зовет Мисс Грант, но Уоррен уже убежал, один раз ударившись о шкафчики, когда слишком резко свернул в коридор в стремительной попытке вырваться за пределы школы. Это неправильно. Этого не может быть на самом деле. Что бы ни случилось, он должен выбраться. Он должен проснуться. Это неправильно. — Нет, — выдыхает он, наконец, в тот момент, когда входные двери оказываются в пределах его видимости, и он почти падает из-за собственного равновесия, когда бросается на них, как бык из ада, неуклюже спотыкаясь об самого себя. — Нет, нет, нет, нет. Дверь распахивается со звуком, похожим на пушечный выстрел, когда Уоррен бросается на неё, и все в коридоре подпрыгивают и кричат в тревоге. Дверь с резким звуком отскакивает от стены, а затем возвращается к Уоррену — который тяжело дышит и лихорадочно обыскивает место, которое определенно не было школьным двором, — и он даже не вздрагивает, когда дверь почти разбивает его нос и его лицо. С отскоком его локоть выступает, чтобы оттолкнуть дверь снова. Общежитие. Он был в общежитии. Он вышел из главного здания и каким-то образом вошел внутрь— Какого хрена— Как, почему, что за— — Эй, — окликает кто-то знакомый, и глаза Уоррена устремляются к источнику — он видит Тревора, медленно приближающегося к нему с протянутыми руками, что обычно должно было быть успокаивающим жестом. — Грэхем, верно? Где-то пожар? — продолжает он, по-прежнему медленно приближаясь к Уоррену, но ясно, что Уоррен нервирует всех в зале, включая его самого. — Где Нейтан? — Спрашивает Уоррен голосом слишком паническим, чтобы звучать разумно, и отворачивается от Тревора, чтобы увидеть, был ли Нейтан одним из тех людей, которых он напугал, но Нейтана, кажется, нет в коридоре, и он не появляется, когда его окликают. Тревор не может скрыть своего удивления; он останавливается, и его руки дрожат. — Нейтан? — В замешательстве повторяет Тревор. — Не знаю. Наверное, в своей комнате? Эй, тебе надо немного остыть. Ты пугаешь людей. Что происходит? Что Прескотт сделал с тобой? Его комната, думает Уоррен, полностью игнорируя Тревора, когда тот спрашивает Уоррена, не хочет ли тот позвать кого-нибудь на помощь. Он должен найти Нейтана. Сейчас. Уоррен протискивается мимо Тревора и пробирается по коридору, не обращая внимания на людей, которые тут же убегают с его пути и настороженно смотрят на него, когда он проходит мимо них, и он даже не останавливается полностью, когда достигает места, где находятся двери Нейтана и Уоррена. Он хватает ручку Нейтана и поворачивает её в своей ладони, в то время как его тело изгибается в талии из-за собственной инерцией, а затем он открывает дверь в комнату Нейтана способом, не похожим на тот раз, когда он столкнулся с Нейтаном и исправил все раз и навсегда. По крайней мере, так он думал до того, как всё это случилось. — Нейтан! — Отчаянно кричит Уоррен, бросаясь через порог двери, внезапно потеряв дневной свет, который мог бы помочь в его путешествии в затемненной комнате Нейтана, — коридор не предлагал ничего в качестве света, несмотря на то, как он был освещен перед тем, как Уоррен открыл дверь. В комнате есть единственный свет, дающий возможность видеть, но это всё, что нужно Уоррену, чтобы увидеть двух жильцов, на которых он только что наткнулся. Несмотря на свою способность воспринимать всё это, Уоррен, кажется, не может понять, что он видит. Хлоя полулежала на кровати Нейтана, её растрёпанные волосы прилипли к лицу, а покрасневшие глаза широко раскрылись и испуганно смотрели на Уоррена. Её шапочка пропала, брюки расстегнуты — а рубашка вот-вот порвется от хватки Нейтана, и сам Нейтан, казалось, застыл в замешательстве от присутствия Уоррена в дверях. Хлоя по очереди обеими руками сжимает его куртку, но ни один из них, кажется, не понимает этого, поскольку оба смотрят на Уоррена. Он совсем не изменился, лениво думает Уоррен, когда он неожиданно осознает всё происходящее вдруг, вызывая в нем такой ужас, какого Уоррен никогда прежде не испытывал. Хлоя резко поворачивается к нему, и это движение снова привлекает его внимание. — Не стой там просто так! — она кричит на него, хотя слова невнятны и искажены до такой степени, что, если бы Уоррен не привык расшифровывать речь Нейтана, когда тот достигал точки невозврата, он никогда бы не понял, что она пытается сказать. Ирония не ускользнула от него. — Помоги мне! Её слова, кажется, встряхивают Нейтана, и он немедленно начинает вырываться из дерьмовой хватки, которую Хлоя, очевидно, одурманенная наркотиками, держала на его куртке, выкрикивая то, что, вероятно, могло бы быть настоящими проклятиями, если бы Нейтан когда-нибудь научился делать что-нибудь, кроме как смешивать слова вместе и надеяться на лучшее, когда он был взбешен и невыносим. Его пистолет, единственная разумная часть, оставшаяся в мозгу Уоррена, предупреждает его почти беспечно, когда Нейтан вырывается и, шатаясь, бредёт в другой конец комнаты. Если бы Уоррен не был так потрясен открывшейся перед ним сценой, он, возможно, действительно прислушался бы к той части своего сознания, которая пыталась удержать Прескотта от выстрела. Но он этого не делает, потому что вид Нейтана, готового… изнасиловать? Нет, нет, он этого не сделал бы, он это не сделал бы, ни одна версия Нейтана никогда не опустится так низко, и Уоррен отказывался верить, что это было то, чему он стал свидетелем, войдя в спальню Нейтана. И все же, зрелище настолько потрясает Уоррена, что он не двигается, даже когда Нейтан вскакивает с того места, где он прятал свой пистолет, и направляет его прямо на Уоррена (с дрожащей рукой и ужасной стойкой, вы никогда не должны использовать одну руку, чтобы держать оружие так — он действительно не знал, как использовать оружие, не так ли?), ни когда Хлоя вдруг кричит Уоррену, чтобы он бежал. Уоррен не двигается, и Нейтан стреляет. Выстрел, каким-то образом, достаточно точен, независимо от того, куда целился Нейтан, и Уоррен чувствует силу пули, пронзающей плоть его шеи, видит рывок разорванной артерии, встречающейся с воздухом, прежде чем мысль о боли даже проявляется, и тогда Уоррен падает. Он отключается ещё до того, как падает на пол, а затем приходит в себя с криком, застрявшим в горле, его разум окутан чувством абсолютного предательства. Идёт дождь — сильный, хотя и не такой сильный, как если бы налетела гроза, — но рёв чистого ужаса в голове Уоррена останавливает его от немедленных попыток понять, где он находится и почему он промок до трусов в одежде, которую, как он знает, не носил минуту назад. Уоррен понятия не имеет, где он находится, и Уоррен понятия не имеет, что с ним происходит. Он не может думать, и он не может двигаться. Его руки обхватывают горло — целое и не окровавленное, если не слегка влажное от холодного дождя — жестом, которое он не помнит. Всё, что он слышит, — это дождь, и ничто не кажется ему правильным. Мозг Уоррена не может работать. Затем, сквозь барабанную дробь дождя пробивается крик, далекий, но резкий, и Уоррен инстинктивно поворачивается к нему и видит сквозь ливень фигуру, сошедшую с бетонной ступеньки в нескольких футах от него. — Нет, — понимает Уоррен, и эта мысль остра, несмотря на вату, заполнившую его голову. Ни шагу назад. Выступ. Край здания, достаточно высокого, чтобы Уоррен заметил тени деревьев сразу за местом происшествия, которое, кажется, внезапно замедлилась перед ним. Уоррен стоял на крыше какого-то здания. Нет, не просто какого-то здания. Уоррен находился на крыше школьного общежития. Нет. — Кейт, — шепчет Уоррен, наклоняясь вперед на носках своих ботинок без единой рациональной мысли, которая могла бы проявиться за действием чистой предрасположенности. Это не было действием памяти, точно, но у Уоррена нет другого слова для того, что он делает, когда он наклоняется к выступу. — Кейт, — пытается он снова, не останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и обрывает себя, когда начинает кричать. — Кейт, нет! Стой! КЕЙТ! Но еще до того, как второе слово прозвучало в воздухе, Уоррен понял, что опоздал. Кейт спрыгнула через край ещё до того, как каблук Уоррена поднялся с пола, и Уоррен знает, что у него никогда не было шанса спасти её. Он никогда не был тем, кто должен был спасти ее. Позади него с грохотом распахивается дверь, и мужской голос кричит ему, но когда Уоррен отчаянно оборачивается, чтобы посмотреть на мужчину, он обнаруживает, что уже не на крыше, а его одежда сухая, как будто они никогда в жизни не касались дождя. Комната странно освещена — как студия, которую Уоррен раньше видел только в кино, и Макс прилеплена скотчем к стулу в сцене, которую он хорошо помнит, но она не приходит в себя, как в прошлый раз, когда он был свидетелем этого события. Кровавые следы из обеих её ноздрей — Макс жаловалась, что это всё ещё случается иногда, даже спустя долгое время после того, как силы покинули её; силы, которая являлась причиной кровотечений из носа не один раз. Она выглядит… мёртвой. Воздух с хрипом входит в легкие Уоррена, когда он втягивает его с вдохами, которые он не осознавал, что перестал воспринимать свой шок, и он падает на колени с хриплым, тихим криком, который пробуждает Макс от её сна и посылает головокружительный удар облегчения прямо в живот Уоррена. Её голова дергается на груди раз, другой, в такт дыханию, которое Уоррен, кажется, не может сделать спокойно, и её рот беззвучно открывается, а глаза трепещут, открываясь. Слава богу, думает Уоррен и едва не задыхается от крика, рвущегося к горлу. — Макс, — вместо этого пытается позвать Уоррен, но ему не удаётся. Потому что он всё ещё задыхается, и он всё ещё не может понять, что происходит. Это слишком много… всё слишком много. Уоррен вскакивает на ноги и скользит к ней, его руки поднимаются вверх, чтобы обхватить её щеки ладонями. Он тяжело сглатывает, безмолвно умоляя её прийти в себя. Он никогда не испытывал этого — по-настоящему. Он был частью спланированного похищения, но не настоящего. Такого с ним никогда не случалось, и он не знал, что делать. — Уоррен?.. — бормочет Макс, её голова опущена, а глаза растерянно моргают. Она наблюдает за ним прищуренным взглядом, когда он неуверенно кивает головой в знак подтверждения, а затем внезапно полностью просыпается. — Нет, — говорит она, её глаза мгновенно вспыхивают паникой и бросают взгляд через плечо Уоррена. Она пытается вырвать свою голову из рук Уоррена, и Уоррен отпускает её, как будто она шокировала его. Его руки находятся по сторонам от её лица, но он не хочет прикасаться к ней снова после отказа. — Нет, — шипит она, — Нет, ты должен уйти. Он здесь — он убьёт тебя, если найдёт. Ты ничего не можешь сделать, Уоррен, ты должен пойти за помощью. Позови Мэдсена, позови полицию — кого-нибудь! Позови на помощь! Убирайся отсюда!» — Но… — начинает Уоррен, уже поднимаясь на ноги и делая шаг назад, но взгляд Макса, возвращающийся к нему, обрывает его. Она выглядит испуганной. — Уоррен, уходи, — умоляет она тихим шепотом. — Пожалуйста. Это всего лишь одно слово, но чувство, стоящее за ним, настолько невыразимо в своем отчаянии, что оно проникает глубже, чем Уоррен может выразить словами, проникая глубоко под его рёбра и разрывая его на части в ту секунду, которую Уоррен позволяет себе, прежде чем он уступает мольбе Макс. Ей нужна была помощь. Он не мог сделать это в одиночку. Он не мог справиться с Джефферсоном, когда ему нечем было с ним бороться. Ему нужно было спасти Макс. Даже если это не та Макс, которую он должен был спасти, он не мог просто уйти от неё. Он должен был попытаться. Уоррен должен был уйти. С самым ободряющим кивком, который он только мог дать Макс, Уоррен поворачивается, согнув пальцы ног, как будто принимая движение, которое подстегнуло его к бегу, и неожиданно, как будто кто-то переключает радиоприёмник на мёртвую станцию, ум Уоррена становится совершенно опустошенным. В следующую секунду в его голове возникает чистый, всеохватывающий статический шум, похожий на низкий гул, мгновенно перерастающий в рёв, и его сердце начинает колотиться немедленно, пульсирующие удары отдаются эхом по всей длине его горла и душат его, и он фактически оглушен тем, где он. Боже. Нет. Нет, нет, нет. Кровь, едва остывшая и наполовину застывшая, прилипает к подошвам его ботинок, когда он, наконец, спотыкается на полшага в сторону от этого зрелища, прилипая к полу, которого он касается. У дальней стены, рядом с высоким стеллажом с фотоматериалами, распласталась фигура с пулевым ранением, кровоточащим неровным кругом на левой стороне груди и рваным порезом на плече, как будто он пытался спастись; кровь брызнула на стену прямо над ним и потянулась вниз, пока не исчезла за телом. Темная, практически густая тень падает на лицо, скрывая всё, кроме рта и самого кончика носа, но Уоррен знает, кто это, чисто инстинктивно. Он знает это лицо лучше, чем своё собственное, но никогда так, как сейчас. Однажды его предупреждали об этом в письме, которое он получил не сразу, но Уоррен никогда об этом не знал. Уоррен поворачивается и даже не смотрит, куда идёт. Его не волнует, где он и как долго идёт. Ему нужно выбраться отсюда. Ему нужно уйти сейчас, пока он не потерял контроль над всем и никогда не сможет вернуться. Грубый, прерывистый стон вырывается из его груди, когда он переваливается через порог тёмной двери, которую он не узнает, и аккуратно обрывается, когда он опрокидывается и падает на ящик, поставленный на его пути. Его подбородок резко ударяется о деревянный пол, и зубы болезненно клацают, без сомнения, отколов один или два зуба. Он едва успевает издать звук боли, когда вздох предупреждает его, что он не один, и он задерживается на мгновение в чувстве боли и потери, прежде чем открыть глаз, чтобы убедиться, что это не кто-то, с кем он оставил плохие отношения. Он не узнает комнату, в которой находится — она похожа на деревянную лачугу или какой-то дом на дереве. По деревянным дощатым стенам, под стать полу под ним, гроздьями расклеены десятки фотографий, а пространство вокруг него усеяно горсткой деревянных ящиков, похожих на тот, о который он грациозно споткнулся, пытаясь покинуть— По всей видимости, эти ящики были переделаны под столы, если судить по их расположению и тому факту, что тот, который он перевернул, был покрыт газетами и журналами, которые теперь были разбросаны повсюду вокруг него. Журналы со стройными, красивыми женщинами, одетыми в то, что, вероятно, было модной одеждой, но выглядящей так, как будто они были сделаны с большой морокой, чем мог себе представить Уоррен. Бумаги с заявками, нацарапанные подробности и беспорядок зачеркнутых и переписанных перечней. Уоррен переводит свой испытующий взгляд в другую сторону, чтобы посмотреть на диван, который он находит в другом конце комнаты, и особенно на пару туфель, с которыми он находится на одном уровне, целуя пол своими теперь окровавленными губами. С тихим стоном Уоррен прижимает руку к ноющему рту и медленно начинает подтягиваться, давая себе лучший обзор того, что было прямо перед ним, и это быстро возвращает его обратно в полное замешательство. На диване сидит девушка, положив голову на сжатый кулак, и наблюдает за ним, и на мгновение всё, что может сделать Уоррен, — это ошеломленно смотреть на неё, когда её лицо запечатлевается в памяти Уоррена с толчком, подобным чистой молнии, пробегающей по его спине. Потому что он действительно узнает её, даже если до этого она представлялась ему только в оттенках серого. Она была единственным человеком, которого Уоррену так и не удалось спасти. Рейчел Эмбер.