Количество и качество

Неправильные реакции Женя распахивает глаза и смотрит куда-то вверх на пустые трибуны полуосвещенного зала. Внешне она абсолютно спокойна, но внутри девушки разливается целая плеяда эмоций. Она не слышала, как закончилась музыка, потому что в ушах стоял только стук собственного сердца. Он пульсациями проходил по всему телу, заставляя почувствовать, насколько живой сейчас была девушка. На губах стоял терпкий вкус, который Женя не могла спутать ни с чем. Он был горьким, с привкусом лимонной цедры. Такой, которую долго жуёшь, кривишься, хочешь выплюнуть и потом с трудом глотаешь. Но по итогу во рту на удивление становится очень сладко, словно все это время ты ложками поедал мёд. Женя знает это чувство и может безошибочно его определить. Это вкус победы — когда так горько, что, наконец, сладко. Но сейчас, стоя в пустом полуосвещенном зале катка, Женя чувствовала самое насыщенное послевкусие в своей жизни. Для самой девушки был удивителен тот факт, что одна, как ей казалось, совершенно незначимая для неё женщина, смогла перевесить все завоёванные золотые медали, выигранных соперниц и овации зала. Было сладко, но может быть ещё слаще, когда Медведева столкнётся взглядом с Тутберидзе, которая явно не ожидала оказаться побеждённой в этой развязавшейся войне. Но Женя опускает глаза и видит лишь одиноко лежащий собственный телефон с горящим на нем экраном. Женщины нигде не было, а на катке было так тихо, что можно было услышать, как с лезвий коньков стекает подтаявший снег. Женя подъехала к бортику, хватая свой телефон в руки, и стала в него внимательно всматриваться, словно пытаясь увидеть хоть какие-то намеки на то, что тренер действительно была здесь. Что она держала этот телефон в руках Что она слышала музыку Что она видела, как ей утёрла нос девчонка, в которой нет «ни харизмы, ни техники». Но каток был все таким же пустым, и девушку отделяло от мысли, что все это было её фантазией только шлейф парфюма Этери, развеянный по помещению зала и музыка, остановленная на последней секунде. — Черт! — выругалась Медведева, с силой открывая калитку и вылетая со льда как ошпаренная. Женя злилась. Потому что это была не победа. Ты выигрываешь только тогда, когда видишь реакцию, а здесь была лишь пустота и очень много недосказанности. Жене хотелось кричать о лживости и подлости Тутберидзе, о том, какая она трусиха, что не умеет достойно проигрывать. Такая победа Медведевой была не нужна. Противное чувство тошноты подступило к горлу, заставляя морщиться и глубоко дышать, чтобы хоть как-то успокоить в себе разъяренную бурю эмоций. Хотелось выбежать из этого зала и больше никогда сюда не возвращаться. Наверное, это было одним из немногих моментов, когда желание Жени совпадало с реальностью. Девушка понимала, что на этом моменте её пребывание в группе Тутберидзе закончилось. Как и говорила Юля - исход один. Если Этери Георгиевна что-то решила для себя, то так и будет, несмотря ни на какие факторы. Эта женщина вообще не смотрела ни на что, кроме себя самой. Её заботила только собственная выгода. И Женю невероятно бесило, то, как все в этой маниакальной истеричке видели гениального тренера, который якобы интересуется их личностью. Сейчас Медведевой стало абсолютно очевидно, что за Тутберидзе ничего не стоит, кроме огромного всепоглощающего эго, которым она прикрывает свою бездуховность. Девушка готова поспорить, что в жизни женщины нет ни одного человека, который бы её любил. Такие люди не созидают, а уничтожают. Как сорняк обвивают тебя и потом душат, высасывают все соки, силы и в конце концов жизнь. С ним бороться можно, но, как показывает практика, мало кому удаётся.

***

Женя старалась не разговаривать с Аней, чтобы не выплеснуть на неё все свои эмоции. Попасть под горячую руку сейчас было не лучшим решением, Щербакова это понимала, потому после пары попыток спросить, как дела у соседки, она просто молча наблюдала за тем, как та лихорадочно моталась по комнате, бросая все подряд вещи в раскрытый старый чемодан. Медведа понимала, что не вернётся обратно в свой город и уж тем более в детский дом. Такого позора там ещё не видели никогда. Главная звезда вернулась восвояси спустя пару месяцев, потухла так же ярко, как и загорелась. Но она была готова к насмешкам и упрекам в свой адрес, проблема заключалась в том, что Женя просто не позволит себе в принципе вернуться туда. Она готова хоть куда, только не обратно. Размышления Медведевой прервала ледяная ладонь, опустившаяся девушке на плечо. Женя вздрогнула, разворачиваясь и в голове пытаясь подобрать слова, как мягче ответить Ане, что они поговорят позже. Но на удивление девушки, сзади стояла Липницкая. По её выражению лица и внешнему виду было понятно, что она сейчас испытывает примерно такие же растерянные чувства, как и сама Женя. Медведева видела, как сейчас достаётся будущей олимпийской чемпионке. Иногда ей казалось, что от отчаяния Юли и гнева Этери Георгиевны трещит лёд. При всем том, как Липницкой хорошо удаётся скрывать эмоции, не нужно быть всевидящим, чтобы понять, как сильно ей это все надоело. Женя не знала, будь она на её месте, смогла бы пройти этот путь и не сломаться. Ведь цена победы у каждого своя. И никому не известно, в каком именно момент ты задашь себе вопрос: а для чего это все? Кто-то приходит к нему ещё в самом начале, когда спорт - это только любительское занятие, кто-то после первого поражения, кто-то тогда, когда находит занятия в жизни интереснее фигурного катания, а кто-то, как Юля, в шаге от Олимпиады. — Мы можем поговорить? — казалось, что выдавить пару слов девушке стоило очень больших усилий. Вглядевшись в неё получше, Женя увидела красные глаза и мокрые ресницы, которые говорили о том, что Юля плакала совсем недавно. — Я сейчас занята. Собираюсь свалить из этого места, — Медведева развернулась обратно лицом к чемодану, продолжая комом закидывать в него помятые вещи. — Пожалуйста, — сначала Юля пару секунд смотрела на раскрытый потрёпанный чемодан, а потом протянула руку и резво взяла Женю за предплечье. Девушка вздрагивает, но руку не отдёргивает. Кажется, это входит в традицию. Причём, не в традицию тактильных отношений, а в традицию выплескивать накопившееся отчаяние. По своей сути и Женя, и Юля были здесь одинокими людьми. Это стало понятно ещё с того дня, когда они столкнулись поздней ночью в душе. Тогда Липницкая её не сдала. И Женя долго не могла понять почему. И только сейчас, когда она крепко держит её за руку, становится понятно - она тогда в душе, смотря на Женю, с красными от вина губами, нашла подобную себе. Быть одиночкой, когда рядом с тобой такая же одиночка, не так одиноко. Как бы абсурдно это ни звучало. — Ладно, пойдём, — Медведева бросила свою тренировочную чёрную майку на кровать и развернулась в сторону Ани, — мы не долго. Девушки вышли из комнаты, отказываясь в полной темноте коридора. Женя не знала, сколько точно времени, но судя по тому, что уже нигде не было света, комендантский час давно наступил. Подойдя к окну, Юля стала его открывать, оглядываясь, нет ли кого-то из охранников на улице. — Мы можем поговорить в душе, — Женя не понимала, что вообще сейчас происходит. Липницкая ещё никогда прежде так странно себя не вела. — Я хочу покурить. Давай быстрее, — Юля резво запрыгнула на подоконник, перелезла через окно и опустилась на землю. — У тебя есть сигареты? — Женя подозрительно посмотрела на девушку, повторяя все то же самое. — Нет. Но я знаю, что они есть у тебя, — она протянула Медведевой руку, чтобы помочь той спрыгнуть на землю. — Так вот зачем тебе именно я нужна, — Женя самостоятельно приземлилась, демонстративно проигнорировав помощь девушки. — Пошли уже, — Юля закатила глаза и едва слышно направилась через траву в сторону беседки, в которой уже так привычно проходили их вечера с Медведевой. Девушки сели на лавочку и просто молчали, никто из них не решался первым начать разговор. Это была странная ситуация, учитывая то, в каких отношениях они находились. Но почему-то именно сейчас между ними не было какого-то напряжения. Ночная прохлада приятно остужала тело и голову, заставляя мысли немного успокоиться. Женя молча вытянула из кармана куртки всю ту же потрёпанную пачку сигарет и протянула Юле одну сигарету, а вторую взяла себе. Щелчок зажигалки в полной тишине казался невыносимо громким, словно выстрел в висок из пистолета. Как правило, он всегда фатален. — Ты давно куришь? — прерывая молчание, спросила Юля. — Не помню, — Женя пожала плечами, — а ты? — Если честно, в первый раз. Я даже не знаю, как это. Но почему-то именно сейчас захотелось,— девушка неумело держала сигарету, не зная, как к ней подступиться. Медведева выхватила её из рук Липницкой, подожгла и сделала глубокую затяжку, выдыхая обильный дым в холодный воздух. — Держи, в этом нет ничего сложного, — она вернула Юле тлеющую сигарету,— но ты же меня позвала не курение обсуждать? — А если даже и курение? — девушка попыталась повторить за Женей, но тут же закашлялась, — меня так все достало. Я в своей жизни не видела ничего, кроме коньков, льда и вечных тренировок. Мне семнадцать лет, а я никогда не курила, никогда не сбегала по ночам с друзьями из дома, я не видела ничего за пределами Хрустального, понимаешь? — Липницкая вертела в руках сигарету, не решаясь сделать ещё одну затяжку. — Ты сама выбрала этот путь, разве нет? — Я никогда ничего не выбирала сама, если ты не заметила, — девушка горько усмехнулась, — за меня всегда это делал кто-то. Иногда мне кажется, что само мое рождение было каким-то одним большим планом. Сначала мама, которая решила, что её дочь должна стать знаменитой фигуристкой, теперь она, — Юля бросила взгляд в сторону Хрустального, — но никто и никогда не спросил меня, чего хочу я. Может быть, мне этот спорт совсем не нужен. Может, я хочу стать поваром-кондитером и открыть своё кафе на Чистых прудах, влюбиться в человека, уехать просто так на море на пару дней или курить с другом на лавочке, не боясь, что нас могут поймать. Женя резко подняла голову на словах про друга. Она была очень удивлена тому, что, скорее всего, Липницкая подразумевала её. Это было странно слышать от Юли, тем более, что их отношения совершенно не напоминали дружбу. — Ты всегда можешь уйти. Ты в праве решать, как поступать со своей жизнью. Юля нервно засмеялась, делая ещё одну затяжку, на этот раз успешно. — Это так не работает. Я не принадлежу сама себе. Я - не ты, мне не понять, каково это быть свободной птицей. Потому что всю мою жизнь мне постоянно говорили одну и ту же фразу: «будь благодарна». Я захочу - не смогу взять и бросить это все. Я подвязана, как марионетка, за которую дёргают, как хотят,— девушка дрожащими пальцами держала почти стлевшую сигарету,— знаешь, почему тебя так не любит Тутберидзе? Потому что ты не прогибаешься, не смотришь ей в рот, как другие. — Ты ничего не знаешь о моей жизни, чтобы делать такие выводы. Ты говоришь, что несчастна, но ты понятия не имеешь, каким несчастным можно быть за пределами катка и Тутберидзе. Я не прогибаюсь под неё, потому что вижу, как она несправедлива и заносчива, но посмотри сама, сделала ли я себе лучше? Возможно, твоя жизнь говно, но ты уже с именем и возможностями. А я со своей гордостью возвращаюсь в детский дом, где буду гнить, пока мне не исполнится восемнадцать. — Ты все-таки уезжаешь? — Юля подняла голову, смотря на Женю испуганным взглядом, даже не пытаясь скрыть своё расстройство,— Этери Георгиевна видела твою произвольную? — Не знаю, — Медведева пожала плечами, ловя на этот раз вопросительный взгляд Юли,— она ушла. Ей не хватило совести даже досмотреть программу до конца и послать меня. Я расценила это как вполне очевидный ответ. — Мне жаль…— девушка выглядела расстроенной, словно это её выгнали из лучшей группы. Юля немного придвинулась к Жене, кладя руку ей на плечо, несильно сжимая пальцы и чувствуя под ними напряжённые мышцы, которые сейчас были натянуты как струна. Ей не была нужна жалость Липницкой. Это делает лишь слабее, заставляет искать себе оправданий, которых в случае Жени не было и вовсе. Девушка была уверена в своих действиях и словах, но все равно расстраивалась. Сорвать куш, но упустить его - звучало так глупо, но, к сожалению, было правдой. Пожалеет ли она о своих действиях? Уже пожалела. Смогла бы она по-другому? Нет, не смогла бы. — Каждый выбирает сам себе путь, даже если это сложно. Самое важное в этом - оставаться верным себе. Этери Георгиевна постоянно говорит о теории чистого хвоста, но в чем она заключается? Я думаю в том, что, несмотря ни на что, нужно оставаться чистым в своих мыслях,— говорила Женя, сама не веря, что в какой-то степени цитирует тренера. — А как это сделать? — еле слышно спросила Юля, расслабляя свою руку и опуская ее от плеча Жени ниже по спине. — Перестань чего-то бояться. Девушка чувствовала руки Юли на своей талии и не понимала, почему они были такими горячими. На улице осень и ночь, погода промозглая, но ладони Липницкой сейчас разили таким жаром, словно она только что оторвала руки от разгоряченной батареи. Возможно, если на них посмотреть, они будут как два уголька, способных выжечь в тебе много дырок. Её руки были совершенно не похожи на руки Этери Георгиевны, которые сейчас так некстати лезли в голову. Они тоже обжигали. Но только не огнём, а своим холодом. Когда она касалась тебя, это место потом еще долго покалывало и щипало. Возможно, помимо льда, в её ладонях была ещё какая-то химия, которая вступала в реакцию не только с кожей, но и с телом. Женя не могла объяснить, почему прикосновения женщины всегда были настолько приятными. Их было не так много, но места, которых она касалась, до сих пор отдавали приятной тянущей болью. Они напоминали холодовые ожоги, которые затягивались очень долго и тяжело. Возможно, они могли обездвижить Женю и перекрыть ей дыхание, если бы их было больше. Юли же Этери касается каждый день по много раз, но почему она не чувствует то же, что и Женя? Почему Липницкая все ещё не превратилась в заледеневшую статую, а все так же водит по спине Медведевой кипящими руками? Она бы так не смогла, она бы поддалась ледяным ладоням. Женя шумно выдыхает, когда чувствует на своих губах легкое прикосновение губ Юли. Ей в нос ударяет терпкий запах ёлок и дешёвых собственных сигарет, и в этот момент она четко осознает, что этого не должно было случиться. Липницкая не так её поняла и сглупила, о чем сама потом наверняка будет жалеть. Юля - это совершенно не то, что нужно было Жене. Она может быть её конкурентом, врагом, знакомой и даже другом, но никак не девушкой. Так глупо, что Липницкая именно так поняла её слова. — Не нужно,— Женя отстранилась, видя, как девушка напротив тут же заливается краской,— я не это имела в виду. — Да, я знаю. Извини,— Юля всклочила с лавочки, отряхивая со штанов воображаемые крошки и растерянно смотря по сторонам. Но в секунду её взгляд остановился на собственном телефоне, лежащем на лавочке. На экране светился звонок от человека, который в последнюю очередь должен был узнать, где они сейчас находятся. — Это Этери Георгиевна, — испуганно сказала Юля, боясь даже подходить к телефону, — она все узнала. Звонок продолжал идти, но Липницкая, видимо, даже не думала отвечать на него. — Может быть, нет. Возьми трубку и сделай вид, что тебя только что разбудили,— Женя взяла лежавший на скамейке телефон и протянула Юле. Та нерешительно его взяла, нажимая на зелёную кнопочку ответа. — Этери Георгиевна, что-то случилось? Девушка слышала, то как женщина разговаривала с Липницкой и понимала, что ничего хорошего из этого звонка вынести нельзя. Она определённо все знала и говорила сейчас Юле явно не лестные слова. За их минутный разговор девушка не произнесла ни слова, лишь эмоции на её лице менялись со скоростью света. От страха до отчаяния и обратно. И даже по завершении звонка Юля только и смогла, что промямлить о том, что они срочно должны подойти к главному входу общежития. Дело пахло жареным, и если Жене было нечего терять, то на кону у Юли стояло очень многое. Из-за деревьев показался знакомый силуэт. Женщина шла как всегда быстро и уверенно, словно сейчас не было два часа ночи и она не была после долгого и сложного трудового дня. И вообще было удивительно, как она оказалась здесь так быстро. Возможно, шутки про то, что она даже ночует в Хрустальном, были вовсе не шутками. — Ничего не хотите мне объяснить? — скрестив руки на груди, спросила Этери. Только когда женщина приблизилась, Женя заметила, что выглядела она не так, как обычно. Наполовину расстегнутая рубашка, взлохмаченные волосы, осыпавшаяся тушь под глазами - все это было так не свойственно Тутберидзе, но сейчас казалось так натурально и даже привлекательно. — Что молчите? — чуть громче сказала женщина, — я не пойму, у тебя так много энергии оказывается есть, Липницкая? Только где она тогда на тренировках? Ты же вроде только ноешь и лёд полируешь. Или вся активность в ночи появляется? Хорошо, тогда тренироваться ты будешь до двух часов ночи, поняла меня? — Этери медленно проговаривала каждое слово, а от её голоса разило холодом настолько сильно, что, казалось, будто её губы покрылись инеем. — Поняла, — наконец Юля подняла голову, сталкиваясь с тренером абсолютно подавленным взглядом. Таким же, с каким она сегодня пришла в комнату к Жене. Медведева понимала, какими обидными сейчас эти слова были для девушки. Она не заслуживала получать их в свой адрес ни от кого, а особенно от той, кто саморучно довела её до такого состояния. Все это было до ужаса несправедливо и незаслуженно, потому что Этери в очередной раз демонстрировала своё неоправданное доминирование, которое призывало не помогать спортсмену, а уничтожать его, втаптывать в грязь. — Я была о тебе лучшего мнения, Юля, — Этери холодно посмотрела на Липницкую, беря её за локоть и подталкивая в сторону калитки, — я начинаю задумываться, что отправить тебя на Олимпиаду было ошибкой. Эти слова послужили для Жени спусковым механизмом к тому, чтобы высказать женщине все, что она о ней думает. — Хватит!— девушка сама не ожидала, что смогла настолько сильно разозлиться. Но какие-то факторы, которые вынуждали бы её тактично промолчать, полностью отсутствовали вместе с инстинктом самосохранения. Возможно, это их последний разговор, так пусть же он будет таким, о котором потом не будешь жалеть, что чего-то не сказал. А женщина в свою очередь узнает, какая она на самом деле бездушная сволочь. — Ошибка - это то, что вы стали тренером! — выпалила Медведева, подойдя ближе к Тутберидзе, — как по мне, вам больше подошло бы быть надзирателем в лагерях. Вы только и умеете, что манипулировать и унижать других людей. Вы - гнилой человек, и все ваши заслуги - пустое место, потому что за ними ничего не стоит, кроме шантажа и манипуляций, — девочка не отрывала взгляда от леденеющих глаз женщины, — какой вы тренер после этого? Если вы даже программу не можете досмотреть до конца, — выплюнула Женя, понимая, что после этих слов больше ей терять нечего. Эти слова зрели в девушке, как вишня в летнем саду, которая только что сорвалась с ветки и полетела вниз на холодную землю. Это было смело даже для Медведевой, потому что такого не ожидал услышать никто. Ни Юля, которая молча стояла все это время сбоку, стараясь лишний раз не дышать, чтобы не спровоцировать прорыв ещё одной дамбы гнева собственного тренера, которой почему-то тоже не спится в два часа ночи. Ни сама Этери Георгиевне, которая, наверное, никогда в жизни не слышала подобной дерзости в свой адрес. Потому что Женя даже не успела понять, как тренер смогла так быстро преодолеть расстояние между ними и уже наседать сверху девушки, прожигая её ледяным взглядом свысока, но при этом находясь так близко к её лицу. Медведева чувствовала, как от гнева вздымается тело женщины и при каждом новом вздохе она едва касается её опущенной вниз руки, тут же оставляя на ней те самые ожоги. Она была ледяной даже через одежду. — Пошла вон отсюда, — едва слышно, но очень четко сказала Этери, чувствуя, как дыхание девушки сбивается ещё сильнее, — и чтобы я больше никогда тебя не видела. Тутберидзе развернулась, подталкивая Липницкую одной рукой вперёд, и зашла вместе с ней на территорию общежития, оставляя Женю совершенно одну с ворохом мыслей и неправильных реакций.