душу наизнанку.

      что-то пищит, не мерзко, но легкая тошнота подходит к горлу, то ли от алкоголя, который внутри заменил еду за весь день, то ли от головой боли, что не унимается уже двое суток. старый аккумулятор зарядного устройства в розетке уже на постоянной основе, механизмы внутри мелко подрагивают от неунимающегося напряжения, еле слышный писк доносится до юнги за долю секунды, пробиваясь через густую пелену тумана, долбя по воспаленным мозгам от мигрени и болезненных воспоминаний прошлого. за окном шумит дождь, уже который час, и мин так хочет встать под него, чтобы смыть с себя все, что прилипло, все, что в него вложили люди, все, что они отдали, рассказывая свои истории. юнги хочет начать сначала, забыться, выкинуть тетрадь и взять новую, прописывать сюжет детально, чтобы без косяков на этот раз, но он не в истории, и его жизнь никто не пишет. капли дождя бьют о крышу, мин живет на последнем этаже, отчетливо слыша, как ливень пытается пробраться в его скромное жилье, к слову, ему это удается, спустя какое-то время, но у юнги нет сил бежать за железным тазом и тряпкой, чтобы скорее убрать лужу. он был бы рад, если вместо воды шла кислота, растворяющая в своей ядовитой жидкости и боль, и радость, чтобы ничего не осталось от этого мира и его самого, последнее, желательно, в первую очередь.        юнги смутно помнит, что было до этого. не хочется лезть в воспоминания, но это необходимо, как воздух, как доза наркотика, всего пару кадров прошлой ночи и ему станет легче на пару секунд, хотя бы вздохнет полной грудью, а потом опять вариться в дерьме, которое кто-то постоянно подкладывает, желая мину задохнуться, наконец-то.        а он и не против. лишь бы добили уже, хватит мучить. хочется прицельный в сердце, навечно успокаивающий душу. в него стреляют каждый раз, когда он видит его. но каждый раз лишь задевая мясо, чтобы болело сильнее, по старым ранам, по запекшейся крови.       он помнит, как они пили горький кофе без сахара, в пять утра в кафе напротив их универа, у юнги изжога моментально началась, то ли от проблем с желудком, то ли от его слов. точно сказать не получится, потому что в тот момент не только изжога пронзила болью.  — мы расстаемся.       два слова, а ударов кувалдой по всем костям разом - несколько. юнги помнит, как начал кричать; как люди оборачивалась на него, смотря, словно на сумасшедшего. он кричал не в себя, вопил от боли, пронизывающей все тело периодами в несколько секунд. он кричал так громко, срывая голос, пока хосок уходил от него, даже не оборачиваясь. хладнокровный убийца светлых чувств.        юнги не винит его. разлюбить может каждый, подумаешь. ему просто не повезло, что его всегда оставляют одного с открытыми ранами, не кинув даже бинты на последок.       юнги помнит, как вечером забрел в какой-то бар и пил, пил, пил, до потери бдительности и инстинкта самосохранения, когда перед глаза плывет, и все вмиг становятся самими добрыми. он смутно помнит, как позвонил хосоку и признавался ему в бесконечной любви, слыша в ответ тишину, а после долгие монотонные гудки. плевать.        юнги говорил, что ему плевать сотни раз и сотни раз возвращался на места их свиданий, присаживался на землю и тихо плакал, не боясь осуждения, внутри все так болит, что мнение других совершенно не волнует.        болит не потому, что предали, а потому, что от чувств распирает, сдавливает внутренности, разрывает грудную клетку. и проблема в том, что никто не похож на хосока, которого юнги видит на оборотной стороне век каждую ночь.        юнги хотелось бы ненавидеть хосока, но невозможно любовь превратить в чистую ненависть, не выходит, как бы он не пытался. все равно, там - глубоко внутри океаны нерастраченных чувств к хосоку, только к нему. юнги знает, что не будет больше такой сильной и светлой, как к чону. с кем-то что-то, конечно, будет, но не искренне, не нежно. юнги не из тех, кто отдает себя кому-то просто так, раз отдал - навсегда.        время идет, раны все еще открытые, пусть и болят через раз, юнги видит, что они не зарастают, болят и болят, безбожно временами, когда погода меняется с теплой на холодную и наоборот, поэтому выстраивает новые стены вокруг них, заведомо не разрешая их трогать кому-либо. касаться их может только один человек, пусть его пальцы войдут в раны полностью, пусть вырвут сердце к чертям с корнями нервной системы, но только хосоку можно давить на них, сыпать соль и вгрызаться зубами, остальных юнги убьет, едва потянутся у самому дорогому, что у него осталось.        он не скучает, знает, что это глупо, так глупо, что до абсурда. может первое время его и ломало, но сейчас все изменилось. стало легче, но не так, как хотелось бы. хотя он и представить не может, чего на самом деле хочет.       все же редко скуля в подушку, он мечтает о том, что все это сон, а хосок рядом, обнимает его крепко и дышит в спину, очаровательно морща носик от солнечных лучей.        ночами соседские дети просыпаются в страхе, юнги вновь воет и бьет посуду. любовь так душит. юнги останется висеть в петле еще пару дней, пока не придет хозяйка требовать плату за квартиру.        любовь так прекрасна, говорили они. принцесса, принц и волшебный замок.