Глава 42. Озджан
1 марта 2020 г., 13:12
Из покоев султана я вышла довольная: несмотря ни на что, Сулейман меня простил.
«Но ты жестокий, все-таки, — подумала я. — И так в кровь меня отхлестали, а так, без смягчения, я бы точно померла».
Мстить Сулейману уже не хотелось. Единственное, что оставалось неизменным, было желание сделать ответную гадость Шуре. Умом я понимала, что попала в зеркальную ситуацию, которую сама же подстроила Саше, но желание отомстить не проходило.
Конечно, с походами в тот же хаммам были проблемы: я не хотела мочить спину, чтобы не удлинять время заживления, мыть голову приходилось стоя, наклоняясь вперед, но я понимала, что все эти мелочи временны и вскоре обязательно пройдут.
Окончательно мое самочувствие пришло в норму через месяц: прошла усталость, сошли последние следы побоев. Я практически уже забыла все, что произошло, но каждый раз, когда видела Сашу, сразу все вспоминала.
— Махидевран, — как-то сказала Саша. — Тебе повезло, сейчас тебя повелитель не приглашает в свои покои из-за твоей беременности, а так бы не приглашал из-за твоих грехов.
— Не сравнивай себя, изменницу, со мной, — ответила я.
— И не думаю, — сказала Саша. — Мои грехи по сравнению с твоими — песчинка, ерунда.
— В чужом глазу соринку замечаешь, а в своем бревна не видишь, — ответила я и пошла дальше своей дорогой.
Приезд Мустафы я очень ждала: наконец-то я должна была встретиться с сыном. Правда, я не понимала, почему именно Сулейман решил вызвать сына в столицу и догадывалась, что грядет очередной скандал, однако, я верила в то, что все будет хорошо. Кроме того, я очень хотела увидеть своего сына.
— Матушка, — поприветствовал меня Мустафа, прибыв в Топкапы.
— Я очень рада тебя видеть, Мустафа, — ответила я.
— Матушка, — сказал Мустафа. — За что повелитель так поступил с вами?
— За своеволие, — коротко ответила я. Говорить правду Мустафе я не хотела.
— Матушка… — шокировано сказал Мустафа. — Вас, свободную женщину, жену повелителя…
— Мне бы не хотелось больше это обсуждать, — ответила я. — На все воля падишаха.
Конечно, я бы хотела поговорить об этом, но поливать султана грязью при сыне мне казалось в корне неверной идеей, а говорить в другом ключе обо всем произошедшем я не хотела. Пару раз я шепотом разговаривала сама с собой, уткнувшись в подушку, говорила, вроде, «Марфуша, что поделать, жизнь такая», планировала это сделать еще несколько раз, но обсуждать свои проблемы с детьми я не желала.
Надо сказать, Мустафа тоже особенно не желал со мной делиться своими проблемами. Поэтому я просто узнала, что Сулейман отправляет Мустафу в Амасью. Причем опять юлит, не говорит ничего прямо, а пытается придумать сказку, что Амасья — это санджак, который гораздо больше важен стратегически.
«Никто в этом дворце не желает говорить правду, все юлят», — подумала я и сказала сыну. — Мустафа, пойми одно: не столь важно, каким санджаком ты управляешь, гораздо важнее то, кто потом станет султаном. Просто делай свое дело, как положено, и все будет хорошо.
— Конечно, матушка, — ответил Мустафа.
Меня утешало одно: Мустафа останется во дворце на то время, пока султан Сулейман будет в походе. Меня это радовало: возможность спокойно пожить вместе с сыном грела мою душу.
Но очередная волна злости на Сашу захлестнула мою душу: ведь это она что-то напела Сулейману, что-то сказала, может быть, намекнула, что у государственной изменницы и дети выросли соответствующие. Мне хотелось пойти к Саше, устроить ей очередной скандал, может быть, ударить, но интуиция шептала мне: не стоит после такого крупного скандала и прощения, да еще и в положении, затевать что-то подобное.
— Повелитель изгнал меня из рая, — услышала я вдалеке голос Мустафы. — Теперь я в аду.
«Интересно, с кем он разговаривает?» — подумала я.
Вскоре стало понятно, что Мустафа разговаривает с Хатидже. Как бы я не ненавидела эту женщину, наговаривать на нее Мустафе я не хотела. Именно поэтому я решила ничего не предпринимать, слушая какие-то наивные утешения Хатидже, которые были слышны издалека.
Подумав, я решила пройти на второй этаж и посмотреть, что творится в гареме. Афифе-хатун раздавала от имени Сашки сладости наложницам, а едва она ушла, девушки начали обсуждать моего Мустафу.
— Мустафа огорчил Махидевран-султан, — сказала одна из девушек.
— Да, теперь понятно, кто станет султаном спустя годы, — поддакнула другая.
В гневе я спустилась вниз и сказала наложницам:
— Вот ты и ты, кем вы себя возомнили? Позволяете себе обсуждать шехзаде! Вам заняться нечем? Ничего страшного, я найду вам работу. В один прекрасный день договоритесь до того, что вам языки поотрезают!
Я отправила девушек заниматься нудной и бесполезной работой: отмывать лестницы гарема. И только поздним вечером, вспомнив о наложницах, я решила прийти и посмотреть, как у них успехи.
Разумеется, за это время все отмыть было невозможно. Я посмотрела на девушек и сказала:
— Возвращайтесь в ташлык.
После чего, найдя Сюмбюля-агу, я сказала ему:
— Сюмбюль-ага, слушай меня внимательно. Мне плевать, что ты служишь другой госпоже, твоя должность — евнух. Следовательно, ты должен воспитывать девушек. Поэтому если я еще раз увижу такое неподобающее поведение, виноват в этом будешь только ты.
Не слушая какие-то оправдания Сюмбюля-аги, я вернулась к себе. Злость на сплетниц не проходила и я подумала:
«Еще и вы туда лезете, идиотки».
За всеми этими хлопотами и проблемами свадьба Михримах с Рустемом-пашой прошла мимо меня. Я понимала, что пора выдавать замуж и Фариде, но спешить пока что не хотела. Тем более, совсем скоро должен был родиться мой ребенок.
В начале января 1538 года родился мой сын Озджан. Как мне показалось, Сулейман дал это имя сыну, как бы намекая на свое великодушие в ситуации, когда он узнал о моей беременности. Но в любом случае я была счастлива от того, что я наконец-то снова познала радость материнства.
«Только бы он был здоровым, — подумала я. — Вон Шурка родила позднего ребенка и болеет бедный Джихангир».
Вообще, конечно, мне не было поводов переживать: беременность проходила нормально, каких-то проблем во время нее не было. А вот тот самый случай в начале беременности, как я надеялась, не должен был никак повлиять на моего ребенка.
«Как говорится, было бы что-то не то — был бы выкидыш и он бы не родился», — попыталась успокоить себя я.
Но, несмотря на это беспокойство, я была полностью счастлива. И больше всего меня радовало то, что Сулейман окончательно простил мне все мои грехи и отношение ко мне стало точно таким же, как и было раньше. Я наблюдала за сложившейся ситуацией и была всем довольна.
