Глава 45. Распределение
2 марта 2020 г., 16:02
После возвращения Саши жизнь в гареме пошла своим чередом. Время летело незаметно и ничего значимого не проходило.
С Сулейманом я помирилась. Султан не держал на меня зла, а я не обижалась на него за то, что он подозревал меня. После нескольких выездов на природу с ночевкой я почувствовала, что все обиды забыты и это взаимно.
Сашу Сулейман простил тоже. С этой женщиной он тоже проводил немало времени и даже один раз свозил в охотничий домик на два дня. Не сказать, чтобы я ревновала, но мне было неприятно знать, что такими привилегиями пользуюсь не я одна.
Хатидже, по-видимому, окончательно сошла с ума и предприняла попытку отравиться. Но Катюху вовремя спасли. Кстати, к моему счастью, Ибрагиму было разрешено вернуться из Манисы в Стамбул, и семья продолжила жить вместе, но, по слухам, не слишком счастливо. Ибрагим понял, что больше не любит Хатидже, разводиться не решился, чтобы не навлекать на себя гнев султана, больше никого не любил и просто жил под одной крышей со своей супругой.
В мае 1540 года у меня родилась дочь Кютсаль. Это рождение ребенка было более чем неожиданным, потому что я была уверена, что больше мне не суждено иметь детей, возраст, как-никак. Именно поэтому я все с большей легкостью отправляла в покои падишаха наложниц, понимая, что если у них кто-то родится, то вряд ли будет серьезным конкурентом моему Мустафе или даже Озджану. Но никто из наложниц не западал в душу повелителю так сильно, чтобы он проводил с этой девушкой хотя бы пять ночей, а с одного раза, как известно, забеременнеть далеко не всегда возможно. Поэтому все были довольны: и традиции соблюдены, и новые наследники не рождаются. Конечно, может быть, Сулейман и хотел рождения ребенка, но судьба не дарила ему больше наследников. А Саша, вероятно, была недовольна сложившейся ситуацией, что она так и не стала единственной женщиной султана, но тоже не предпринимала каких-то серьезных шагов.
Я понимала, что теперь моя следующая задача — не допустить к Селиму Нурбану. Именно эта женщина могла сделать Селима подкаблучником и бороться с ним было бы крайне сложно. Насколько мне помнилось, проще всего было бы продать эту наложницу на невольничьем рынке за какую-нибудь серьезную ошибку, благо, их было немало, но тогда был риск, что ее место занял бы кто-нибудь другой, еще похуже. Я вспоминала удачное избавление от Фирузе и появление Афият, спасение Луки, Виктории и Нигяр и их гибель, которая принесла проблемы уже мне, поэтому понимала, что свято место пусто не бывает и нужно быть вдвойне осторожной.
Беда пришла, откуда не ждали. Во время тренировки на мечах Мехмед получил ранение. И вместо того, чтобы сразу же обратиться к врачу, шехзаде просто перевязал свою рану носовым платком. Казалось бы, ничего страшного, но вскоре начался столбняк.
Как человек двадцать первого века, я понимала, что столбняк в это время не лечится. Нет ни антибиотиков, ни какого-то укола, который нужно делать в первое время после травмы.
«Удалось тебе избежать смерти от оспы или еще какой-то там заразы — умер от столбняка», — подумала я.
Летом 1543 года Мехмед умер. Это известие, безусловно, огорчило меня: смерть человека в самом расцвете сил — всегда трагедия. Но, опять же, в глубине души, я понимала, что самый главный конкурент в борьбе за престол у моего Мустафы мертв. Теперь оставалось помочь сохранить жизнь моему сыну и, в идеале, устранить Селима. Баязета я не рассматривала как большую опасность для моих сыновей.
Конечно, я не знала, как поступил бы Мустафа, если бы ему пришлось взойти завтра на престол, но почему-то мне казалось, что он оставил бы в живых не только Озджана, как малолетнего и на сто процентов родного брата, но и детей Шуры. Опять же, дети Шуры могли под влиянием матери поднять восстание против Мустафы, поэтому оставлять всех братьев в живых было бы тоже опасно.
«Убивать — как-то не по-людски, оставлять в живых — страшно», — подумала я.
В один прекрасный день, сидя в покоях султана вместе со своим мужем, я узнала, что повелитель решил вызвать всех шехзаде в столицу, чтобы решить вопрос, кто отправится в санджак наследника. Мне очень нравилось то, что именно я, а не Саша, узнавала все первой. Саша же узнала об этой новости только после меня. Сказать по правде, я переживала, что по итогам этого распределения Мустафу могут отправить в самый дальний санджак, ведь повелитель его не особенно любил. С другой стороны, я надеялась, что именно сейчас Сулейман сможет оценить моего сына по достоинству.
Претендентов на санджак наследника было трое: Мустафа, Селим и Баязет. Джихангира я не брала в расчет из-за его болезни, а семилетний Озджан был слишком мал для этого распределения. Я понимала, что Озджану уж точно не светит перспектива быть султаном, однако, из-за его возраста у моего сына было большое преимущество: в нем старшие братья могли не видеть конкурента и, следовательно, ему бы вряд ли могли сделать подлянку.
Расстановка сил в гареме была неоднозначная: «основных политических центров», выражаясь терминами из уроков истории, было три. Во-первых, это я с Гюльшах. Во-вторых, Саша с Сюмбюлем и Фахрие. В-третьих, это Гюльфем. Гюльфем, несмотря на то, что то пользовалась вниманием султана, то была им забыта, сейчас стала кем-то, вроде советницы, человека, с которым можно было бы поговорить по душам. Из любовницы эта женщина стала «боевой подругой» и, вероятно, ее мнение тоже было небезразлично султану.
Я не ссорилась с Гюльфем и не дружила, отношения были исключительно ровные. Я не знала, что могла бы ответить Гюльфем на вопрос: «Кого мне отправить в Манису», но предполагала, что самым вероятным ответом было бы: «Вам виднее, повелитель».
Еще не стоило забывать об Афифе-хатун, которая, наверное, единственная из персонала гарема соблюдала нейтралитет или почти нейтралитет. Фахрие-калфа и Сюмбюль-ага, наверное, полностью перешли на сторону Саши и только Афифе-хатун была непредвзятой. Эта женщина понимала, что нужно быть на стороне истины, ведь ветер в гареме переменчив и то одна, то другая султанша может быть то в фаворе, то в опале.
На сегодняшний день Сулейман не держал зла ни на меня, ни на Сашу. Да, я помнила, как во время пропажи Александры он считал именно меня виновной во всем, явно в душе припоминал то, что можно было назвать и государственной изменой, но потом все, со временем, сгладилось, успокоилось и забылось. О каком-то недоверии ко мне не было и речи, султан относился ко мне очень хорошо, безумно любил, пусть и не забывал уделять достаточно внимания Александре. Но, все же, сравнивая свое положение и положение Александры, я могла сделать вывод, что и в покоях повелителя я бываю чаще, и на прогулки меня приглашают чаще, и вообще, ко мне Сулейман относится с большей нежностью, нежели к Саше.
Исключительно по канону я знала, что за это время Саша как-то умудрилась сделать себе тайную комнату, чтобы подслушивать советы Дивана, но ловить ее за этим занятием мне не хотелось. Я решила, что если Саша сделает мне подлянку, то я приложу все усилия и найду эту комнату, если же мы будем жить мирно, то я не буду лезть в бутылку.
За некоторое время до совета Дивана Сулейман позвал меня к себе в покои и спросил, какой шехзаде, по моему мнению, должен будет поехать в санджак наследника.
— Повелитель, — сказала я. — В санджак наследника должен поехать тот шехзаде, которого вы считаете наиболее достойным. Кто же это — решать только вам.
— Но все же, Махидевран, кого ты считаешь самым достойным? — не унимался султан.
Конечно, я очень хотела назвать Мустафу. Потому что мне хотелось, чтобы именно мой сын поехал в Манису. Но так прямо проталкивать своего сына я считала не слишком вежливым, поэтому сказала то, что так неожиданно пришло мне в голову:
— Джихангир, повелитель.
— А почему ты считаешь, что именно Джихангир должен поехать туда? — изумился султан.
— Повелитель, Джихангир — наиболее начитанный и образованный из шехзаде, поэтому я считаю, что именно он достоин поехать в Манису. Тем более, многие шехзаде начинали с Манисы: Мустафа, Мехмед. Пусть теперь туда отправится и Джихангир, чтобы ему было проще.
Конечно, в моих словах был неприкрытый стеб: я вспомнила, как когда-то давно примерно так же говорил Сулейман об отъезде Мустафы из Манисы. Но и доля правды тоже была в этих словах: раз падишах считает, что любому шехзаде будет проще начинать с Манисы, значит, нужно дать этот шанс Джихангиру.
«Все равно Джихангира никуда не распределят», — подумала я.
Тайная комната мне, по сути, была не нужна: все было прекрасно слышно с балкона.
«Просто и законно», — подумала я и вышла с чашкой чая на свежий воздух, чтобы послушать, кто и что скажет султану.
Следующей за мной была Гюльфем. Как я и догадывалась, эта женщина дипломатично утверждала о том, что только султан вправе решать такие вопросы, поэтому она не может на него ответить. И только после, наверное, десятого предложения высказать свое мнение Гюльфем сказала:
— Повелитель… Самым достойным шехзаде мог быть Мехмед, но его уже нет с нами. Поэтому я считаю, что на сегодняшний день самый достойный шехзаде — это Мустафа.
«Весьма дипломатично», — подумала я.
Уже поздним вечером в покои падишаха пришла Саша. После уже таких набивших оскомину фраз, что о подобных вопросах она задумываться не вправе, Александра сказала, что в Манису должен поехать Селим.
«В сериале, помнится, ты считала, что больше доверяешь Баязету, но решила бросить на передовую Селима, — подумала я. — Железная логика».
— А Махидевран сказала, что в Манису должен поехать Джихангир, — неожиданно сказал Сулейман. — Что ты считаешь по этому поводу?
— Повелитель, безусловно, Джихангир — очень достойный шехзаде, но я считаю, что в Манисе будет больше шансов проявить себя у Селима, — ответила Саша.
Немного замерзнув, я решила вернуться в свои покои. Но спать было еще рано, поэтому я решила немного прогуляться по коридорам.
— Махидевран, — чуть ли ни из-под земли появилась передо мной Саша. — Считаешь, значит, Джихангира самым достойным шехзаде? Надо было мне порекомендовать повелителю отправить в Манису Озджана.
— Да, Хюррем, я считаю Джихангира очень достойным и подающим надежды шехзаде, — ответила я. — А неужели ты, его мать, не веришь в своего сына? Или, может, ты бы вообще предпочла отречься от него из-за его маленького недостатка? Только помни, Хюррем, у кого-то недостатки видны невооруженным глазом, а кто-то их успешно прячет в глубине своего сердца. Кто изменил повелителю с Лукой?
— Я, в отличие от тебя, не ставила под угрозу жизнь повелителя, — не преминула ответить Саша. — И из-за меня не погибла фаворитка султана и двое его шехзаде.
— Они и из-за меня не погибли, — сказала я. — Виновные в этой ситуации были казнены уже давным-давно.
— И не надоело ли тебе, Махидевран, ворошить прошлое? — спросила Саша. — Вспоминаешь одно и то же.
— Да, Александра, каждая из нас в чем-то изменила султану, только кто-то один раз опозорился в ташлыке, а кто-то — дважды, — ответила я.
«Блин… — пронеслось в моей голове. — Назвала Шурку Шуркой… Теперь осталось Хатидже Катюхой назвать и все, полный провал!»
Я приготовилась к новой волне препирательств и решила, что не буду их выслушивать и уйду, но Саша на удивление тихо ответила:
— Александры нет, Александра умерла. А увядающей осенней розе, тем более, недолго осталось.
— И не надейся, ангел бескрылый, я раньше тебя в этом дворце госпожой стала и позже его покину, Александра… — сказала я.
Вообще о моей странности забывать новые имена в гареме знали многие, но никто из девушек не возмущался так, как Саша. Только она каждый раз буквально бесилась и напоминала, что Александра умерла. Вспомнив давнишнюю ситуацию с праздником в гареме, когда Айше назвала Сашу Александрой и получила в ответ грубость, я подумала:
«Впрочем, ничего не меняется».
