Махидевран 2.0. Воскрешение любви

      Мустафа приехал в Топкапы со своей беременной фавориткой Румейсой и дочерью Нергисшах, родившейся от некой наложницы Айше. Это разделение внимания шехзаде меня радовало: ни одна из наложниц всецело не завладела сердцем моего сына, поэтому было наиболее вероятно, что все решения Мустафа будет принимать самостоятельно, а не под влиянием какой-либо женщины.       Незадолго до объявления того, кто поедет в Манису, Джихангир прошел посвящение в корпус янычар. Глядя на бедного молодого человека, который от волнения забыл слова клятвы, я не смогла удержаться от комментария:       — Бедный шехзаде, так расплачивается за чужие грехи…       Мне было действительно жаль Джихангира, но Саша восприняла мои слова как издевку.       — Ищешь настоящего грешника? Посмотри в зеркало, — ответила Саша. — Я государственной изменницей никогда не была.       — А я никогда не изменяла повелителю, — сказала я.       Разговор был тихим, но Гюльфем его услышала. Когда нам пришло время расходиться, Гюльфем чуть-чуть отстала от Саши, Михримах и Фариде и спросила меня:       — Госпожа, простите мне этот вопрос… Но что имела в виду Хюррем-султан?       — Дневник Луки, Гюльфем, — ответила я. — Тот самый, второй, который все так же лежит на полочке у повелителя. В одном из них доказательства измены Хюррем, в другом — то, что можно назвать государственной изменой.       — Госпожа… — изумилась Гюльфем. — Да что же вы такое говорите?       Если еще лет пять назад я бы не захотела что-то подобное обсуждать с Гюльфем, то сейчас я не видела в ней соперницы. Все мы уже были недетородного возраста, с каждой из нас Сулейман проводил время исключительно, как с подругой, интересным собеседником, кроме того, Гюльфем не делала мне подлянок и я ее если ревновала, то исключительно в душе, не говоря ничего вслух. Именно поэтому я сказала:       — Гюльфем, помнишь, уже столько лет назад… Даже страшно вспоминать, сколько именно…       Я на какой-то момент замялась и сказала:       — У стен есть уши, так что если интересно — все расскажу тебе в своих покоях.       Я чуть прибавила шаг, пришла в свои покои и увидела, что вскоре ко мне пришла Гюльфем.       — Выйдите, — велела я служанкам. Оставшись наедине, я сказала своей собеседнице. — Гюльфем, ты человек честный, я тебе доверяю. Сейчас я тебе скажу такие доказательства, которые могли навредить в свое время что мне, что Хюррем. Повелитель о них знает и предпочел забыть. Я тебе все расскажу, но об этом забудь и ты.       — Конечно, госпожа, — ответила Гюльфем.       — Помнишь художника, Луку? — спросила я. — Так вот, уже давным-давно повелитель увидел, как он с Хюррем беседовали наедине. Хюррем отправляют надолго в темницу, потом повелитель смягчается, выпускает ее оттуда и наказывает на фалаке. Казалось, все закончилось, но это было только начало…       Я перевела дыхание и продолжила:       — Луку и Викторию-Садыку, которая пыталась убить повелителя, Матракчи должен был утопить в море. Но что-то пошло не так и этим двоим удалось спастись чуть ли ни с морского дна, — я не стала выдавать тайну Матракчи и продолжила, — после чего они обвенчались и стали жить вместе.       Посмотрев на Гюльфем, я продолжила:       — Тем временем, Ибрагим нашел дневник Хюррем и отдал его повелителю. В этом дневнике было сказано, что Хюррем изменяла повелителю с Лукой. Причем изменяла не разговорами наедине, а именно грешила. Именно за это Хюррем наказали плетьми.       Выдохнув, я сказала:       — А потом, если помнишь, Нигяр согрешила с Ибрагимом. Хатидже-султан, узнав об этом, взбеленилась и решила казнить Нигяр после родов. Я случайно встретила Викторию на базаре, разговорилась, пришла к ним с Лукой домой и предложила освободить Нигяр. Лука это сделал, а чуть позже Нигяр, Лука и Виктория устроили покушение на повелителя, но погибли Афият и двое шехзаде. Повелитель разгневался на Хюррем и сослал ее в Эдирне, считая тоже в какой-то мере соучастницей этого преступления.       Я вздохнула и продолжила:       — А потом Хюррем дала указание Рустему найти второй дневник Луки, будто предчувствуя его существование, отдала его повелителю и была прощена. В том дневнике были доказательства уже моей вины, того, как я не просто разговаривала с врагами народа, но еще и поучаствовала в освобождении Нигяр и, самое главное, дала в руки злодеев сообщницу. За это уже я была наказана плетьми.       По коже пробежал мороз от невольно нахлынувших воспоминаний, я будто снова оказалась в ташлыке и сказала:       — Столько лет прошло, а волосы дыбом встают каждый раз, когда вспоминаю. Видишь?       Я показала Гюльфем руку, по которой прошлись пупырышки от этих воспоминаний, и добавила:       — А потом уже Фариде решила за меня отомстить. Да, у меня самой были планы мести, но Фариде меня опередила. Она написала письмо Хюррем, будто от Селима, потом Хатидже-султан устроила нападение на карету Хюррем, а потом Хюррем сама решила какое-то время попрятаться ото всех, чтобы устроить уже нам ловушку. Так что, Гюльфем, вроде, на этом все и окончилось.       На моих глазах невольно выступили слезы, а Гюльфем неожиданно сказала:       — Госпожа… Вы обнажили передо мной душу, я тоже должна вам в чем-то признаться. Когда повелитель велел Малкочоглу допросить нас, я поняла, что вас могут во всем обвинить, поэтому хотела сказать, что не уверена ни в чем, но считаю именно вас виновной в этой ситуации. Тогда бы вас сослали куда-нибудь и я, оставшись без соперниц, могла бы снова стать единственной женщиной повелителя. Но я не смогла пойти на сделку со своей совестью, поэтому сказала правду.       Мне ничуть не стало легче от этого признания Гюльфем, больше полегчало именно от того, что я хоть кому-то смогла открыть свою душу до конца. Поэтому я коротко ответила:       — Ты чего-то не знала, я чего-то не знала. Теперь мы обе знаем все. Но скажи мне, Гюльфем, видишь ли ты во мне соперницу?       — Нет, госпожа, — ответила Гюльфем. — Теперь мы все равны. Каждая из нас родила шехзаде, только одним повезло больше, другим меньше. Но я не жалуюсь: на закате своей жизни я остаюсь с дочерью.       — Да, Гюльфем, теперь мы все равны, жаль только, что одна из нас не понимает этого, — ответила я, намекая на Сашу.       — В санджак наследника, по справедливости, должен отправиться Мустафа, — сказала Гюльфем. — Но вскоре мы узнаем решение повелителя.       — Да, узнаем, — согласилась я.       После разговора с Гюльфем мне стало гораздо легче. Понимая, что эта женщина теперь мне не соперница, я успокоилась и уже в который раз понадеялась на то, что Сулейман примет решение именно в пользу Мустафы.