Махидевран 2.0. Воскрешение любви

      Подобное предложение было для меня удивительным. Да, я иногда ездила в санджак к сыну, но предложение поехать в Манису к Селиму меня шокировало. Однако отказывать султану я не планировала.       «В конце концов, я покажу Селиму, что госпожа в Топкапы одна, и это я. А Саша — никто и звать ее никак. Кроме того, я смогу своими глазами увидеть, есть ли какая-то постоянная баба у Селима или ее нет», — подумала я и сказала. — Повелитель, почту за честь сопроводить вас.       Сборы не заняли слишком много времени. Я уже была готова к поездке, как неожиданно для себя встретила Ибрагима.       — Госпожа, — поклонился мужчина. — Как хорошо, что все осталось в прошлом и вам ничего не угрожает.       — Я тебе буду вечность благодарна, Ибрагим, — ответила я. — Но расскажи мне, в чем было дело? Почему повелитель был так уверен, что виновата именно я?       — Госпожа, — сказал Ибрагим. — О том, что Хюррем-султан постоянно говорила повелителю о том, что вы виноваты и вас нужно казнить, я уже рассказывал. Но дело было гораздо сложнее…       — Рассказывай, — ответила я. — Пусть спустя столько времени, но я должна знать правду.       — Госпожа, — начал Ибрагим. — Сперва повелитель не выделял кого-то одного в качестве виновного. Но доказательства были не в вашу пользу. Против вас было много косвенных улик и одна весомая — сережка. Против Хюррем-султан улик не было, как и против Гюльфем-султан, хотя обе госпожи тоже, как и вы, были под подозрением. На допросе Гюльфем-султан вела себя крайне ровно, но вот этот ровный тон сыграл злую шутку: повелитель решил, что Гюльфем-султан что-то от него скрывает.       — Что говорила Гюльфем? — не выдержала я.       — Гюльфем-султан говорила о том, что не имеет ни малейшего представления, кто мог желать смерти Назенин-хатун. Ее прямо спросили, не могла ли это быть Хюррем-султан или вы. На что Гюльфем-султан ответила, что она не уверена наверняка, но мотив есть и у вас, и у Хюррем-султан. Вам обоим было обидно, что повелитель переключился на Назенин-хатун. Гюльфем-султан сказала, что для нее совершенно не новость сначала попасть в фавор, а потом быть забытой, а для вас и Хюррем-султан это довольно болезненный момент.       «Пыталась тихо слить меня, выставить виноватой? — подумала я. — Или просто решила жить по принципу «моя хата с краю»?»       Поразмыслив, я пришла к выводу, что Гюльфем, наверное, вряд ли бы хотела умышленно убрать меня из Топкапы — я приносила явно меньше вреда, нежели Саша. Поэтому я вскоре пришла к выводу, что эта женщина решила просто не брать грех на душу и не говорить лишнее, ведь она сама ничего не знает.       — Против Гюльфем-султан тоже была улика, пусть и косвенная, — сказал Ибрагим. — Накануне убийства госпожа была на кухне, что было для нее нехарактерно, и тоже провела немало времени возле кувшина с молоком. Но, так как Гюльшах была возле кувшина с молоком позже Гюльфем-султан и против вас были более серьезные улики, повелитель сделал вывод, что в смерти Назенин-хатун виноваты именно вы.       «А чего же ты, Шурка, не подбросила в покои Валерии платочек Гюльфем? — подумала я. — Решила, что улики против сразу двух женщин — уже перебор? Решила, что я приношу тебе больше вреда, нежели Гюльфем? Или захотела сначала избавиться от меня, а потом от второй соперницы? Какие уже могут быть соперницы в нашем возрасте? Или тебя деменция раньше времени посетила, уже ничего не соображаешь, только врагов видишь на каждом шагу? Так в этом нет ничего нового…»       — Спасибо тебе, Ибрагим, — ответила я и стала ожидать султана.       Дорога в Манису была достаточно длинной. Как я поняла, наш визит был неожиданным для Селима, поэтому надеялась на то, что он сильно изумится, увидев у себя во дворце падишаха и меня. Однако увиденное превзошло все мои самые смелые ожидания.       Я думала, что Селим будет развлекаться с бабами и, возможно, визит султана застанет его в постели с какой-нибудь наложницей, однако, во время нашего приезда во дворец Селим был мертвецки пьян.       «Примерно как я после несостоявшейся казни», — подумала я.       Но, в отличие от Селима, у меня был повод так поступить, да и я не заваливалась на бок и могла встать без посторонней помощи. Кроме того, меня никто не видел в подобном состоянии, а Селим был вынужден предстать перед султаном в таком виде. Конечно, к Селиму меня в этот день никто не приглашал, но даже по реакции султана было все понятно: его надежды на такого хорошего сына не оправдались.       Конечно, в глубине души я надеялась на то, что султан отправит Селима из Манисы в какой-нибудь другой санджак, а в Сарухан отправит Мустафу или хотя бы Баязета, однако, эти мечты так и остались мечтами и я понимала, что они вряд ли сбудутся.       — Я тебе доверил такой важный санджак! — кричал Сулейман. — А ты здесь предаешься разврату!       — Простите, повелитель, я не думал, что вы так быстро приедете, — попытался оправдаться Селим, но вызвал новую волну гнева отца.       — И что бы ты сделал? — возмущался Сулейман. — Скрыл бы свои проступки? До этого дня я не верил ни одному дурному слову о тебе, а теперь что я вижу? Да если бы я не прибыл так неожиданно, то ничего бы и не увидел! Ты уронил свое достоинство, забыл что такое грех! Вон с глаз моих!       «Да, Сулейман, ошибочка вышла с выбором шехзаде для этого санджака», — подумала я.       Мне были выделены лучшие покои в Манисе, помнится, я уже останавливалась в них, когда приезжала к Мустафе.       — Кто жил в них до моего приезда? — спросила я слуг в надежде узнать, есть ли у Селима какая-то постоянная фаворитка.       — Долунай-султан, — ответил евнух. — Мать шехзаде Мурада. Повелитель дал Долунай-султан именно это имя, раньше она звалась Евдокией.       «Дуська, — подумала я. — Осталось только понять, стал ли Селим подкаблучником Дуськи или не стал. Но это пока что никак не узнать».       В Манисе мы провели не слишком много времени. Сулейман был не слишком разговорчивым, явно думал о том, что ни Мустафа, ни Селим, ни Баязет не смогли стать достойными его сыновьями. И уже на обратном пути, практически возле Стамбула, Сулейман неожиданно спросил меня:       — Махидевран, скажи, ты правду говорила, когда считала, что Джихангир — наиболее достойный шехзаде, который должен отправиться в Манису?       «Неужели он запомнил? — с изумлением подумала я. — Мои слова, сказанные просто так?»       Конечно, я не считала, что Джихангир — самый достойный шехзаде, так как материнское сердце считало иначе: в Манисе должен был быть только Мустафа и никто иной. Однако я решила, что нельзя упускать шанс выжить Селима из Манисы, поэтому ответила:       — Повелитель, я действительно считаю, что Джихангир — очень достойный шехзаде. А достоин ли он Манисы или нет — решать только вам.       «И мужу сделала приятное своими словами, что только ему решать, и, может быть, Селима выгонят отсюда, — подумала я. — Джихангир не будет настоящим конкурентом моему Мустафе, все-таки, он ему значительно проигрывает».       Сулейман ничего не ответил, однако, едва мы вернулись в Топкапы, падишах собрал всех и объявил:       — В Манису, в санджак наследника, отправится шехзаде Джихангир. Шехзаде Селим становится санджак-беем Акшехира.       К этому моменту Джихангир уже некоторое время был санджак-беем Халеба и неплохо справлялся со своими обязанностями. По слухам, у него был свой гарем и две наложницы, которых он периодически приглашал к себе. Но никто, наверное, даже сам Джихангир, не думал о том, что именно этот сын султана отправится в Манису.       Вообще, с точки зрения права того времени, ситуация была довольно сложная. Я была официальной женой султана Сулеймана и, соответственно, мои дети, уже рожденные в браке, имели преимущество и над моими более ранними детьми, и, тем более, над детьми других наложниц: той же Хюррем или Гюльфем. Но, с другой стороны, Озджан и его младший брат были убиты, поэтому законнорожденных детей у Сулеймана не было и они уже не появились бы. Следовательно, трон должен был получить кто-то из незаконнорожденных сыновей.       «То есть, если бы Озджан и Карталь остались живы, именно они бы претендовали на трон, а Мустафа был бы уже за ними в очереди…» — с изумлением подумала я.       Конечно, как матери, меня бы устроил вариант восхождения на престол любого из моих сыновей, однако, я понимала, что если бы султаном стал Озджан, а Мустафа остался бы без трона, это было бы несправедливо.       «Вот не думала я, когда дети рождались, совершенно не до того было», — с изумлением подумала я.       Я понимала, что все эти размышления беспочвенны: других детей у меня не будет, поэтому моя цель — сделать так, чтобы султаном стал мой единственный сын, Мустафа. Но какие-то неуместные и странные мысли все равно какое-то время оставались в моей голове.       Проводы Джихангира в Халеб я помнила хорошо: шехзаде не верил своему счастью и очень боялся подвести своего отца. Я была рада за Джихангира, что он навечно не остался в Топкапы, но сейчас была рада вдвойне: Джихангир потеснил из Манисы Селима.       Шура ничего не сказала в ответ на это назначение султана. Во-первых, не в ее положении было жаловаться, Сулейман хорошо помнил ее проступок с тайной комнатой, а, во-вторых, назначение Джихангира было все-таки более приятно Саше, нежели если бы в Манису отправили Мустафу.       «Ну что же, и овцы целы, и волки сыты, — подумала я. — Волки сожрали собаку и пастуха».       Никаких аллегорий на тему собак и пастуха ко мне в голову не приходило, но это и не было главным — я радовалась тому, что наконец-то Селим был тоже изгнан из рая повелителя.