Скорбь океана

      Корка тонкого льда, покрывшая лужи во дворе, приветливо трещала под ногами, выпуская струйки воды из сети образовавшихся трещин.        - Почему ты не можешь его просто забрать, если тебе так этого хочется? - спросила Ай Лухо.       Воспоминания нахлынули тёплыми волнами.       Изящно обставленная комната, наполненная предметами роскоши и предназначенная всесторонне заботиться о комфорте и удовольствии для тела и души, - удобная мягкая кровать под балдахином, столик с причудливо изогнутыми ножками, картины талантливых живописцев на стенах, широкое окно, доверху застланное небом, гуцинь тонкой работы мастера на низком столике возле окна, аккуратно разложенные по полкам свитки и книги. Лёгкий аромат благовоний, не заглушающий запах живой зелени, увивающей одну из стен. Вершина грациозной красоты, дополняющей картину, - стройная девушка в синих одеждах, устремившая исполненный скорбью и отчаяньем взгляд вдаль, туда, где он может потеряться в ослепительном сиянии солнечного неба.       Стоящий позади мужчина следит за её взглядом, пытаясь увидеть то, что видит она в беге облаков. Не находит ничего, кроме тоски в их очертаниях и сожаления о дыхании ветра, которому не дать коснутся щёк.       Новой волной охватывают прикосновения, осторожные, как к хрупкому цветку, - лишь бы не сломать, мягкие, со всей существующей во всех плоскостях всех миров нежностью. Кожа к коже, ласкает кончиками пальцев её руки, губами касается уязвимо-мягкого живота, настойчиво гладит, ожидая отклика, раскрывая навстречу самые глубокие и светлые порывы своей души в попытке слиться с её чистотой, услышать вздох наслаждения, от которого мурашки побегут по спине и сердце зайдётся в бешеном ритме восторга. Мраморная кожа, такая совершенная, такая гладкая, пахнет отрешённостью камня, и ни одной искрой не зажигается взгляд, когда его губы накрывают её губы с прохладной бережностью, с какой капля росы касается лепестка едва проснувшегося цветка.        - Отпусти меня, - просит она, когда бледность в шаге от точки невозвращенья уже охватила её лицо.        - Никогда, - отвечает он, сжимая до боли её холодеющие пальцы.       Память отступила, испугавшись оживающего страдания.        - Я дал себе обещание, что больше никогда так не поступлю, - ответил Цзао Ваньцинь. - Сияние взгляда, который зажигается не от твоей близости, нельзя гасить.       Он любовался Цзун Фэйлунь долгие годы, пока она росла и распускалась, как цветок, прежде чем принял решение сделать её своей. Её родители не возражали, когда он попросил отдать ему их дочь в воспитанницы, поскольку им была лестна мысль, что он обучит Фэйлунь заклинательству, но она легкомысленно отказалась учиться и попросила отпустить её обратно в большой и яркий мир, который так манил девушку.       Когда Цзао Ваньцинь дал ей уйти, сердце его не знало покоя, и он снова и снова возвращался в городок, где она жила, чтобы любоваться ею. Она была такой живой, такой трепетной. День за днём он ловил любые упоминания о том, что ей нравится и манит её, о том, о чём она мечтает, и наслаждался прелестью её улыбки, обращённой не к нему. В конце концов, он забрал её снова, чтобы больше уже не отпускать. Она не хотела идти за ним, но он не стал спрашивать её согласия, уверенный, что, окружённая роскошью и взлелеянная исполнением своих самых заветных чаяний, она станет улыбаться и ему.       Но Цзун Фэйлунь рвалась из его роскошной темницы, как птица из золотой клетки, и четыре года спустя угасла от тоски и смогла освободиться из его оков только за гранью смерти. А он до последнего мгновения надеялся увидеть в её глазах хотя бы отсвет того огня, которым она так щедро делилась со всеми, кто окружал её в родном городке.        - Сам себе что-то запретил, потому что не хочешь представлять, что может быть и совсем по-другому, - прокомментировала Ай Лухо. - А мир, он каждый раз такой разный!       Цзао Ваньцинь покачал головой. Он так хотел прочитать её историю, но смог лишь заглянуть на страницы, случайно открытые порывом ветра.        - Ты будешь по мне скучать в своей долгой экспедиции? - спросила она, с озорством глядя на него.        - Надеюсь, что нет, - ответил Цзао Ваньцинь.       Его ожидало путешествие внутрь себя. Образ жизни Цзао Ваньциня нельзя было назвать по-настоящему уединённым. Его всегда окружали слуги, ученики, друзья или собратья на пути самосовершенствования, не говоря уже о регулярных вылазках в мир, когда что-то притягивало его любопытство. Поэтому примерно раз в десять-двадцать лет он традиционно посвящал некоторое время полному и безусловному уединению, которое помогало достичь предельной концентрации и усвоить и закрепить опыт, накопленный за прошедшие с последней подобной паузы годы. Дни напролёт в течение периода полного отшельничества, длящегося порой месяцы, а иногда и несколько лет, Цзао Ваньцинь посвящал тренировкам с мечом, управлению духовной силой, медитации и размышлениям. Именно в эти периоды он сдерживал и контролировал свои эмоции с особым тщанием, не позволяя себе грустить или сожалеть о чём-либо, чего ему могло не хватать, и ком-либо, кого он покинул. Пришло время пережить и осмыслить так многое из произошедшего за последние годы, и Цзао Ваньцинь был очень вдохновлён возможностью побыть наедине с собой.               Как они стонали, разрываемые на части! Как они просили пощады, если им не везло умереть мгновенно, и у них был шанс о ней молить! Захлёбываясь в собственной крови, они смотрели на него такими похожими взглядами, переполненными страхом, иногда ненавистью и бессилием, но ни одно из лиц не было столь исполненным презрения и омерзения, как лицо Сяо Синчэня в тот миг, когда он просил Сюэ Яна отпустить его. Вихрем смерти Сюэ Ян промчался по деревне, несколько лет служившей ему домом. Иногда он узнавал лица тех, кого убивал, и от этого узнавания бушующая ярость резким смехом лилась из его горла, когда он забирал их жизни, полностью держа их в своей власти на острие меча. Для оттачивания мастерства боя двумя клинками стоило бы, возможно, найти более удачный вариант тренировок, чем нелепые и лишённые утончённости танцы среди простолюдинов, но крик отчаянья рвался из груди, и всей пролитой крови было недостаточно, чтобы его заглушить. Каждый убитый поднимался, готовый пойти за своим повелителем, и войско мертвецов росло с каждой отнятой жизнью, первоклассных мертвецов, откликавшихся по первому зову и послушных. Две недели не спадающей кровавой пелены, удовольствия, заглушающего боль, растягиваемого на каждое мгновение из тысячи прожитых. Слишком мало. В их мольбах нет пронзительности, в их крови нет возмездия. Нужно двигаться дальше, бежать, спасаться от отчаянья, давая волю клокочущей ярости.               Кровь кипела, застилая горизонт алым. Алый горизонт на белом облачным небе, подобный крови, проступающей на белоснежных полосках бинтов. Водопад серебристых звёзд рассеял насыщенно-красное марево, призрачным инеем покрывая новую резаную рану. Тонкая полоска отсечённой плоти упала на землю, и казалось, будто от неё тоже отлетел сноп серебряных искр. Где-то за пределами восприятия, вечность спустя, послышался звук, раздражающе назойливый.       - Что ты кричишь? Я же только начал. Что, не можешь ответить?       Ошмёток кровавой плоти, вынутый изо рта Чан Пина, скукожился и уже начал темнеть, затмеваемый куда более яркими свежими частичками его тела. Этот язык, взывавший к благородным сердцам о помощи, не достоин пополнить его коллекцию.       Сюэ Ян не видел сейчас обнажённого мужчину, цепко привязанному к деревянному столбу прочными струнами неразрываемой верёвки. Он не видел крови, струящейся из порезов над глазами и заливающей лицо жертвы, не слышал звука падающих капель, разбивавшихся о землю. Он видел белое небо и насыщенный, чистый, алый горизонт своей боли, готовой обратиться терпением. Он видел, как складываются в обезоруживающе обаятельную улыбку знакомые губы, как ободряюще рука касается его руки, а затем срывался в пропасть и смотрел на то, как он сам распят на столбе, а выскальзывающий из объятий морозных узоров лёгкий и меткий клинок, как масло, иссекает его плоть.       Он оттянул левый сосок жертвы, проверяя эластичность кожи, заставляя её растягиваться до тех пор, пока горошинка плоти не начнёт выскальзывать из цепкой хватки пальцев. Уцепившись покрепче, Сюэ Ян сделал точное и аккуратное движение и тут же отпустил, почти брезгливо, оставшийся у него в руках безжизненный бледнеющий ошмёток. Невнятный крик жертвы запаздывал, и между выверенным движением лезвия и этим звуком разверзлась бездна. Бездна чёрного одиночества, абсолютно лишённого красок, посреди которой парит одна-единственная снежинка. Сюэ Ян бросается ей наперерез, выхватывает её прозрачный и хрупкий силуэт из давящей пустоты, и тотчас же её совершенный узор трескается, расплывается, тает на его ладони.       На последней ноте крика несчастного Шуанхуа снова взлетел и нанёс несколько ударов, как нож мясника, готовящего вырезку, стругая мясо на груди Чан Пина. После отрезания правой части груди глава клана Чан смолк. Сюэ Ян не обратил на это никакого внимания, опускаясь на колени, невольно повторяя движение Сяо Синчэня, разрываемого на части открывшейся ему страшной правдой. Тишина упала на опустевший дворик, разломилась и выгнула спину, как готовящаяся к прыжку кошка.       Придя в себя, Сюэ Ян обнаружил, что жертва не шевелится.       - Проснись, я ещё с тобой не закончил! - закричал он и хлестанул Чан Пина ладонью по щеке.       Через несколько звонких, окончательно загоняющих тишину в угол ударов, Сюэ Ян удовлетворённо усмехнулся, видя, что залитые кровавым дождём веки связанного шевельнулись.       Меч снова ожил, отсекая обречённому левую кисть.       - Зачем тебе понадобилось просить у него справедливости? Зачем ты втянул его во всё это? Почему ты не мог просто тихо сдохнуть вместе со всеми своими родичами?       За левой кистью последовала правая.       Безумие плескалось в глазах. Удар за ударом Сюэ Ян делал руки Чан Пина короче, пока ему не пришлось отступить на шаг, поскользнувшись на кровавой каше под ногами. Надрезы срезали плоть чисто, на мгновение оставляя после себя призрачное сияние снега.       Кровь бурлила, заставляя терять зрение.       - Какого чёрта ты смотришь на меня? Какое ты имеешь право смотреть? Какое ты имеешь право видеть?!       Сюэ Ян опустил меч и достал нож. Совсем не ювелирными дёргаными движениями он вырезал глаза Чан Пина и, швырнув их чуть в сторону от остывших обрезков, некогда бывших частями изуродованного им человека, наступил на них, заставляя лопнуть с хлюпающим звуком, пощекотавшим вновь подступающую тишину, пришедшую на смену крику, по пронзительности почти способному сравниться с объёмно и камерно звучащей болью его души.       Чан Пин не смог выдержать боли, когда Сюэ Ян не успел ещё добраться до колен. Сюэ Ян не ощутил момент его смерти, завоёванный мгновением раньше пленом невидимых струн, затянувших его тело в сеть. Струны вгрызаются в кожу, разрывая его на тысячу кусочков, сжимаются всё плотнее, врываются в него в ритме пульсирующих струек крови, вытекающих из рассечённой шеи Сяо Синчэня. Разорвав власть марева, Сюэ Ян набросился на Чан Пина, шинкуя без разбора оставшиеся ещё неповреждёнными участки его бёдер, ягодиц, живота.       Кровь из остывающего тела больше не выплёскивалась. Последним ударом Сюэ Ян отсёк Чан Пину голову, затем тщательно вытер Шуанхуа, не оставив на нём ни пятнышка, и вложил его в ножны.