Скорбь океана

      Цзао Ваньцинь скользил по волнам памяти Сюэ Яна, наблюдая его глазами, ощущая его пальцами, чувствуя каждую эмоцию и каждый порыв его души. Когда он смотрел на улыбку Сяо Синчэня, слушал его смех, прикасался к нему, говорил с ним, душа мальчишки билась в тисках его заклятья пойманной птицей, болела разрывающе, кричала надрывно, пытаясь вырваться, а потом затихала, окутывая теплом. Наблюдая изнутри и позволяя захватить себя остротой этой болезненной памяти, древний заклинатель, сохраняя своё сознание, мог увидеть и понять больше, чем умел видеть и понимать Сюэ Ян. Время текло где-то за пределами этого объединения чувств и разумов, и не существовало ноющей боли затекающих мышц, не было восприятия температуры, звуков, смены дня и ночи, был только бездонный омут, в котором оба тонули, почти не дыша.       Цзао Ваньцинь забрал и разделил первые укусы сомнений, первое ощущение тепла, первые проблески понимания, что жизнь может быть чем-то иным, чем постоянная борьба за выживание, чем несение службы перед кем-то, кому ты нужен сегодня и кто завтра выбросит тебя как ненужный, отработанный материал. Почувствовал, как зародилась симпатия, как робкое доверие пустило корни в истерзанном не меньшим количеством болезненных ударов, чем тело, сердце Сюэ Яна, как настороженность в его душе уступила место теплу и незнакомой прежде привязанности, ощущению, что тебя понимают, что есть кто-то, кому ты нужен, кто на твоей стороне. Он принял всю загадочность и притягательность образа слепого заклинателя, мыслящего совершенно иными категориями, чем некромант-убийца, понял ощущения признательности и благодарности за заботу и готовность принимать, которых мальчишка прежде не знал. Он пил ощущение счастья, которое наполняло истерзанного прихотями судьбы и собственной неспособностью к сопереживанию эмоциям других, последователя тёмного пути, удивляясь слегка, что маньяк с искорёженной психикой может чувствовать так же чисто, как пульсирует ядро в его животе.       Цзао Ваньцинь принял отчаянное, рвущее ощущение неправильности, которое испытал некромант, когда его мир дал трещину в момент встречи его взгляда с невыносимо знакомыми, ещё живыми глазами Сяо Синчэня на чужом лице. Разделил то мучительное, невыносимое ощущение попыток поиска выхода, когда Сюэ Ян, отражая прилетающие удары Фусюэ, метался между просчётами вариантов побега и вероятностей убийства, в то же время пытаясь собрать из осколков свой маленький мир, себя нынешнего, себя прежнего, и безнадёжно не справлялся. Впитал в себя облегчение, когда лезвие Шуанхуа остановило так некстати бившееся сердце. Ощутил трясущее нервное напряжение следующих часов, замешанное на чувстве освобождения, разрешения ситуации, приправленное восторгом, рождённым надеждой, что расколовшийся мир удастся залатать, переплетённое нитями беспокойства, смутно обретавшего разные формы и заставлявшее быть нетвёрдой руку, держащую нож. Прикоснулся к наступившему только к ночи спокойствию, робкой вере, что теперь-то всё пойдёт, как надо, к задумчивой работе над ритуалом создания собственного мертвеца, наделённого сознанием, роль которого должен был сыграть, как тогда казалось, вполне подходящий для этой цели Сун Лань. Цзао Ваньцинь выпил до дна недоумение от входящего в живот меча Сяо Синчэня, не расплескав ни капли, проглотил растрёпанное ощущение предательства, когда он пытался объяснить, что заставляло его делать то, что он делал, заставить даоцзана понять, раскрывался перед ним, но тот, пребывая в своём собственном отчаянии, не умел его услышать, и осталось только бить словами, терзающе, насмерть, давая тьме заполнить себя и смотреть его глазами. Окунулся в недоверчивый шок от того, что ниточка жизни слепого заклинателя оборвалась, уловил, как из растерянности восстают новые ростки надежды удержать, навсегда сделать своим посредством тёмного пути.       Когда Цзао Ваньцинь изнутри почувствовал, как вместе с осознанием, что душа Сяо Синчэня разбита вдребезги, родилась бездна, которую ему случалось видеть и чувствовать в Сюэ Яне слабыми отблесками, его сердце едва не остановилось вместе с замершим на несколько долгих мгновений сердцем мальчишки. Сознание болезненно расщепилось, тронутое торжеством безумия. Часть его искала ловушку для душ, собирала осколки, наводила шаткий порядок в разгромленном доме, но его самого не было. Он находился в нескончаемой, обескураживающе безграничной чёрной пустоте, расколотый на тысячу крошечных частичек, каждая из которых отчаянно и неслышно кричала от боли. Звуков в бездне не было, как не было и запахов, не было воспоминаний, только боль каждой клеточки тела, каждой искры сознания, осмелившейся робко вспыхнуть в её темноте, бывшей совсем не похожей на бархат ночи или обещание силы от энергии тьмы, в темноте, которая была просто отсутствием света. То, что прежде, а может быть, в каком-то ином пространстве и сейчас было бездомным бродягой, тёмным заклинателем, а сейчас парило расщеплёнными острыми точками в этой пустоте, пыталось сделать вдох, пыталось собраться в единое целое и не справлялось с этой задачей, разлетаясь во все стороны от попыток осознать себя. И бездна смотрела глазами Сюэ Яна, которого не было.       Иногда бездна отступала, но с тех пор, как она подкралась, затопив душу болезненным отчаяньем, где-то на грани сознания она существовала всегда и всегда была с ним. Цзао Ваньцинь пил её вместе с Сюэ Яном, и она поглощала его, оборотной стороной обманутого доверия, вывернутым отчаяньем собственного бессилия, проникала в самую суть, давая изучить боль расщеплённого непослушного сознания, когда все органы чувств обманывают, принимая сигналы воспалённого воображения за реальность, становящуюся более настоящей, чем блеклый мир вокруг. Бездна топила Сюэ Яна во время изматывающих разговоров с Сун Ланем, во время блужданий по чужим трудам в изучении способов восстановления душ, подгоняла, когда он поднимался на бесчисленные горы в поисках бессмертных заклинателей.       Последним проблеском надежды на исполнение данного самому себе обещания вернуть своё, коснулся Цзао Ваньцинь встречи Сюэ Яна со старейшиной Илина, коснулся щемящего воодушевления, когда раскрылись над ним крылья смерти, и бездна неожиданно вспыхнула светом, как правильность долгожданного возмездия.       Цзао Ваньцинь разорвал контакт, обнимая дрожащее, как в лихорадке, тело мальчишки. Сюэ Ян открыл глаза, как будто не понимая, кто он и где находится. Древний заклинатель поймал его в кольцо рук, прижимая к себе, пытаясь согреть и унять эту дрожь.        - Ты говорил, что будет больно, но я не думал, что настолько, - сказал Сюэ Ян.       Слова выплёвывались тяжело, связки не слушались. Цзао Ваньцинь молчал, сжимая некроманта в объятиях и не находя слов и магических сетей, которые были бы способны привести его в порядок. В нём осталось много любви и не меньше безумия, и взгляд его отражал взгляд Сюэ Яна, как зеркало. Так и не произнеся ни слова, он коснулся истощённого их соединением мальчишки, вовлекая его в новый контакт. У некроманта не оставалось никаких сил на сопротивление, и он втянул его во взаимодействие легко, не размыкая объятий и касаясь виском его виска.        - Не знаю, зачем я это делаю, - мысленно произнёс Цзао Ваньцинь и выпустил в болезненно и беззащитно раскрытое сознание Сюэ Яна свою любовь к нему.       И Сюэ Яна затопили, хлынув в него неостановимым потоком, чужие эмоции. Он смотрел, принимал, чувствовал, потрясённый, недоверчиво узнавал свои черты в каждом проблеске мысли и каждом движении души. Тихие, упругие волны подхватили, укачивая ощущением заботы и поддержки, желания, молчаливого и настойчивого, не дать оступиться, сберечь любой ценой.       Брызгами рассыпалось вдохновение, ощущение созидания, восторг преобразования ткани мира своими духовными силами, и в каждой ниточке магии, тянущейся сквозь пространство, отражалась его улыбка, радость его присутствия рядом, чистый влажный ветер наслаждения самим фактом его существования, очарованность ощущением взгляда глаза в глаза, возможности тонуть в этом бесконечном отражении соприкосновения взглядов.       Тяжёлыми, нагретыми послеполуденным жаром перекатывающимися волнами придавила настойчивая страсть, такая невероятно пронзительная, что прочие эмоции на мгновение отступили на задний план, и она заскользила, обжигая и душа, по каждому миллиметру кожи, забираясь внутрь, останавливая дыхание, заставляя переливаться новыми цветами краски мира. Это всепоглощающее, несдерживаемое вожделение заставило сердце биться в бешеном ритме, гореть кровь в жилах, чувствовать силу, способную разрастись до пределов, которые едва могут выдержать душа и тело.       Искрами солнечных лучей, отражёнными в водной глади, зашевелилось озорное веселье, лёгкое и юное. Нотками его смеха зазвучало, подговаривая творить шалости, которые рассыплются ещё более заразительным смехом, который будет звенеть, пока не сведёт мышцы живота. Живыми, ярко сияющими переливами перекатывалась свежесть этого веселья, невесомо дрожала наивным, открытым трепетом струн души.       Холодным течением пронзил страх потери, остудил кровь, обращая в лёд, страх пустоты, которая останется, если истает восхищённый, переполненный его образом ритм дыхания, когда в каждом вздохе - сконцентрированная, до невыносимости растягивающая время и пространство насыщенность чувств, обостряющая их до предельной чёткости.       Дыханием шторма - желание присвоить, выпить до самого конца, вобрать в себя всё, что несёт в себе его искорёженная душа. Горячую ярость, кипящую от почти наркотической страсти к тому, чтобы щекотать нервы чужой болью, невероятной сладостью прерываемой чужой жизни. Плещущееся веселье, порой циничное, иногда мрачное, приводящее в ужас, иногда искреннее, как радость ребёнка, всегда - заразительное, настырно-резкое, пьянящее. Разделить и сделать своими надрывную боль, груз старых обид, невыплеснутую месть, восторг волнительно перекатывающейся внутри тьмы. Коснуться капелек лиричной преданности, на которую способно его чёрное сердце и пульсирующее золотое ядро удивительной чистоты.       Зеркальной тишиной штиля - принятие, мягко обретающее форму того, каким он мог быть, в каждой примеренной маске чужих ужимок и позади, за ними, где остаётся только суть.       Каждое переживание, каждый штрих восприятия нёс в себе частички его образа, и он становился призмой, через которую можно было увидеть мир, себя, оглянуться на прошлое, он преломлял каждый луч света, касавшийся глаз, и каждое ощущение, проникавшее в сердце.       Контакт снова отпустил, резко, неожиданно, оставив молодого некроманта и древнего заклинателя опустошёнными.        - Как ты вообще с этим живёшь? - спросил Сюэ Ян.       Его аура звучала значительно спокойнее, чем после того, как Цзао Ваньцинь истерзал его мучительными воспоминаниями о несбывшемся счастье и последовавшим за ним крушением мира.       Древний заклинатель улыбнулся, проводя пальцами по его щеке. Сюэ Ян посмотрел на него немного растерянно.        - Теперь ты знаешь всё, - вздохнул он. - Я разделил с тобой самое важное, что случилось в моей жизни. Ты доволен?       Голос некроманта на последних словах сорвался в неожиданно истеричную резкость. Цзао Ваньцинь кивнул.        - Мне кажется, этой любви хватит, чтобы достучаться до любой души, - произнёс он мрачно. - Он будет говорить с тобой.       Сюэ Ян криво усмехнулся.        - С чего ты взял?        - Я же видел, и теперь я почти уверен в том, о чём подозревал и раньше. В тот момент, когда меч коснулся его горла, он ненавидел и не мог простить себя, а не тебя.       Сюэ Ян смотрел непонимающе, как будто не слыша или не осознавая смысла слов.        - Сегодня я подарю тебе ещё один сон, - тихо произнёс Цзао Ваньцинь. - Закрой глаза.       Сети заклинания потекли по внутреннему току энергии Сюэ Яна, глаза закрылись будто бы сами собой, и он погрузился в глубокий сон, в которым были тёплые волны, то принимающие образ спокойной водной глади, то обращавшиеся облаком тёмной энергии, заполнявшей его и укачивающей, как маленького, на невидимых руках. В этой тьме не было ни проблеска кровавой ярости, ни призвука боли, но она была сильной и послушной, уютной и родной, единственной, кому можно было по-настоящему доверять. Сюэ Ян улыбался во сне в объятиях своей тьмы.