Скорбь океана

      Трепетом, волнением, отчаяньем, бездной, расколом, тишиной. "Ты".       Пронзительным, упорядоченным, совершенным, ярким, чистым: "Я". Так устало, будто запульсировала трещинка на тонкой структуре.       Кружение вихрем, как падение в бесконечность, глаза в глаза, как отражающиеся эхом звуки и слова, разделённое друг с другом дыхание замершего без движения тела.       Бурей, вздымающейся до самого неба, волнами, пенящимися сверкающими брызгами в жалящих солнечных лучах, силой, наполняющей безрассудный разгул стихии - попытка обнять.       Тихой горечью, строгим отрицанием, леденящим холодом звёздного света - отрицание.       Стихающим стоном отгоревшей, отгулявшей бури, унявшейся от одного взгляда, от одного прикосновения холода. "Простишь?"       Морозными узорами на стекле, тянущимися линиями застывших капель, отражающих блики лунного света. "Давно простил".       Неудержимыми слезами дождя, брызгами, раскиданными ураганом, замешанными на недоумении, пламенем взгляда, острым запахом увядающих цветов. "Люблю". И разверзается мир скопленным, высказанным, осознанным.       Недоумением отблесков росы на утренних стеблях трав, которых ещё не коснулись лучи рассвета, погружённых в бесконечную темноту. "Любишь?"       Рассыпающими искрами догорающего костра, отдающими почти выпитым теплом, неуверенным, нестройным скрежетом лезвия о камень. "Слушай".       Удары сердца, одного на двоих, нестройные, нервные, душа, открытая нараспашку, неспособная искажать истину ни единым словом, ни единой пульсацией своего существования. Обнажённая откровенность друг перед другом, которой не было никогда прежде.       Со всей жестокостью, отвращением, ненавистью и тьмой, со всей способностью и стремлением откликнуться и быть рядом, со всем непознанным до конца желанием защищать и страхом потери. Со всем восхищением и со всем желанием втоптать в грязь. Полностью раскрытая, до самого дна. Отталкивающая и манящая блестящая чёрная душа.       И нотки удивления, испуга, непонимания среди спокойных картин, дышащих гармонией, уверенностью, смирением, сопряжённым с тем, чтобы никогда не опускать руки и выправлять линии событий, когда воздействие представляется возможным, приправленных искренним стремлением научиться понимать и принимать.       Бьётся на осколки разочарование. Бьётся тьма пойманной птицей. "Слушай!"       Наслаиваются образы, нанизываются друг на друга воспоминания, всё когда-то испытанное, когда пережитое, искорёжившее душу и исказившее её.       "Я не виноват!"       Перекличкой ударов весенней капели о размокающую землю - осознание. Пропасти, отделяющей от принятия непостижимого.       "Так не бывает!"       Улыбка, горькая, как вкус сорной травы, случайно попавшей в пучок душистых приправ.       Улыбка, светлая, как прикосновение к неведомому и прекрасному в своём несовершенстве.       Просьбой, приказом, надеждой, мольбой. "Пойми".       Неожиданно страстным надрывом, прорывающимся сквозь все барьеры, выстроенные годами, жаром, сносящим преграды, головокружительным откровением. "Понимаю".       Влажным, сводящим веки, горько-солёным. Освобождение.       Робко, мягко, вкрадчиво. "Любил ли?"       Без призвука сомнения, строго, настойчиво. "Как мир".       Сумасшедшим вдавливанием, вплетением, впечатыванием внутрь. "Забери с собой. Забери!"       Непреклонным сопротивлением - холодный и больный, как касание острой льдинки самого сердца - отказ.       Смягчающим, лечащим, тёплым, как весенний ветер, расправлением смявшихся нитей. "Найду".       Тысячи вопросов, которые не получается высказать. Тысячи сомнений. Тысячи лезвий в груди.       Текущие мгновения вечности.       Текучие солёные волны. Сияющие чистые звёзды, отражённые в тёмной воде.       Соединением шепчущих голосов внутри одного на двоих тела. "Я буду ждать".         Время вязко тянулось, и свет солнца за окном становился приторно-закатным. Время тянулось, вытягивая жилы. Замершее тело Сюэ Яна, в котором соединились две души, не шевелилось. Иногда его дыхание становилось таким тихим, что Цзао Ваньциню приходилось прикасаться к нему духовной силой, чтобы убедиться, что мальчишка ещё жив. Иногда, напротив, он дышал так часто и жарко, что создавалось впечатление, что сердце его разорвётся от внутреннего напряжения. Время текло, и древний заклинатель, продолжая сжимать пальцы некроманта, казавшиеся очень холодными, смотрел, как меняется лицо Сюэ Яна, отражая гамму противоречивых чувств, которую у него никак не получалось расшифровать. Иногда черты его разглаживались, приобретая совсем не свойственное ему выражение, и на них будто бы проступали узоры знакомых линий, на которые древний заклинатель зачарованно смотрел в маленьком храме среди скал. Цзао Ваньцинь хмурился, недовольный тем, что не может узнать мальчишку, но прогонял своё недовольство. Сюэ Ян, несмотря на внутреннее смятение, отлично справлялся с тем, чтобы держать колодец. Линии магической конструкции были чёткими, уверенными. Цзао Ваньцинь присматривал за тем, чтобы некромант не потерял контроль, слегка подпитывая заклинания своей духовной силой. В моменты, когда сильные душевные переживания ослабляли натяжение магических нитей, древний заклинатель осторожным прикосновением подправлял их. Время струилось, отсчитывая мгновения, часы, вечности, и две дорожки слёз переплетённых душ покатились из глаз некроманта, сползая по бледным, как у мёртвого, щекам, а потом ощущение чужого присутствия истаяло, и душа Сяо Синчэня исчезла, отправляясь туда, где её ещё ждали. Сюэ Ян открыл глаза, осторожно высвободил пальцы, всё ещё сжатые в руке Цзао Ваньциня. Когда древний заклинатель встретился с некромантом взглядом, в глазах мальчишки плескалась пустота.        - Тебе стало легче? - спросил он, осторожно прислушиваясь к его ауре.        - Да, - выдохнул Сюэ Ян, далёкий и чужой.       Сяо Синчэнь собирался помочь восстановить душу А-Цин, а затем вместе с ней и Сун Ланем отправиться в круг перерождений.        - Он обещал найти меня, когда воплотится снова, - сказал некромант.        - Как? - удивился древний заклинатель.       Ему случалось пытаться вспомнить о том, кем он был прежде, чем родился в этой жизни, но эти попытки всегда оборачивались провалом, - его душа не сумела сохранить воспоминаний о том, что было в других воплощениях.        - Не знаю, - ответил Сюэ Ян. - У Баошань спроси.       Бездна мальчишки успокоилась, отступила, истаяла. Он получил своё прощение, высказал невысказанное. Только от этого почему-то не становилось легче. Холодная, как космическая пустота, пропасть легла между ним и древним заклинателем и переливалась отчаянно-пронзительным звёздным светом.         Цзао Ваньцинь сидел у фонтана, и в ладонях его горело пламя. Он смотрел, как его свет отражается в воде, заставляя блестеть зыбкие струи и освещая дымку брызг, с шипением падающих на дышащий огонёк. Шаги Сюэ Яна отдались в ушах гулкой безнадёжностью. Некромант прошёл по двору, не приблизившись, не остановившись.        - А-Ян, - окликнул его Цзао Ваньцинь.       Мальчишка замер, обернулся.        - Когда ты вернёшься?        - Не знаю, - ответил тот тихо, как звучит прощание навсегда.       Цзао Ваньцинь поднялся, подошёл, встал рядом, не решаясь прикоснуться.        - Я пойду с тобой, - произнёс он в тщетной попытке не отпустить. Сюэ Ян посмотрел на него недоумённо, не понимая, зачем пытаться ухватить то, что потеряно, и покачал головой.        - Нет, - уронил он.       Слово разбилось, рассыпалось, пеплом разлетелось по утоптанной земле двора.       Сюэ Ян ушёл, и на этот раз ждать, что он вернётся, было лишь робкой надеждой на чудо, а не проверкой терпения. Он уходил, как уходят, чтобы больше не вернуться, разрывал связь, возникшую между ним и древним заклинателем, как ставшую бессмысленной, не имевшую больше никакого значения. Он уходил без возврата, потому что только память и ожидание могли быть спутниками на его пути, и только одно чувство могла в самом деле вместить его истерзанная душа.