В изобилии зелёного

Повозившись около окружавших деревьев и, таки раздобыв мало-мальски сухих веток, они разожгли костёр, по необговоренному решению отойдя от места нахождения нефритовой лозы, чтоб, не дай Бог, не поджечь одно из немногочисленных пристанищ волшебства в этом лесу. Полянку тусклым, кротким светом лаконично освещала луна, неохотно, будто делая большое одолжение, однако горящий пыл огня без проблем отгонял наступившую мглу, активно одаряя теплом ютивших возле себя мальчиков. Золдик сидел, удобно устроившись близ пламени, накинув на макушку и плечи плед, грея обмерзшие ноги и ладони, иногда бросая в огонь хворост для поддержки. Фрикс аккуратно втыкал в сучья собранные грибы под недоверяющие зырки белобрысого, что ограничивался лишь этим и пока не переходил к активным действиям - пояснениям, что ему конкретно не нравится в этих грибах. Газировку со слабительным хоть тачками подавай, а безвредные лисички так сразу подозрительно. Фрикс шумно выдохнул, а Золдик сильнее укутался в ткань, не отводя глаз от огня, но все же бросая редкие, короткие взгляды на действия собеседника по молчанию. - Тебе не холодно? - вспомнив, что он негласно приватизировал общий плед, уставился на чужие руки, неторопливо перебирающие грибы. - Нет, - казалось, Гон хотел сказать что-то еще, но, покраснев, замолк и задумался, не отведя взора от оставшихся лисичек. Киллуа решил не допытывать, даже пропала уверенность хочет ли он знать, о чем тот действительно думает, из-за усталости и слипающихся век. Было бы обо что опереться - вообще красота. На землю ложиться не хотелось: холодная, твердая, кое-где после дневного дождя немного сырая. Так что оставалось, сгорбившись, клевать носом, позволяя жару пламени греть обмерзшие щеки и нос: как отогнать сон он не знал, да и, в принципе, не хотел, поэтому, посопев, укутавшись сильнее, впал в дрему. Над головой эпизодически ухали то ли совы, то ли сипухи, наполняя беззвучную ночь глухими звуками, отталкиваясь и взлетая с шумом листьев, кряхтящих веток и мощными ударами крыльев. Треск горящего костра и тлеющих углей успокаивал, обдавал лицо мягким теплом, грел, убаюкивал и дарил ощущение уюта. Размораживал обросшие морозной коркой чувства, оттаивал и ледяной айсберг переживаний, ныне зависший под сердцем незаметным камушком. Впереди, по ту сторону костра, негромко возился Фрикс, изредка что-то шепча под нос и потирая веки, складывая некоторые грибы в контейнер из-под бенто и разделяя их на две группы по каким-то неведомым для Золдика понятиям и условиям. Под наблюдением за, видимо, замысловатым и нудным для усталого мозга процессом, он окончательно отключился, позволив подхватить себя ненавязчивому, афористичному сну. Фрикс краем глаза понаблюдал за протеканием вялой борьбы друга с усталостью и продолжил класть домой для тети более-менее красивые грибочки для одноимённого супа, признав вольный проигрыш собеседника перед легким мановением сонливости, щедро отдавшей своего пациента в руки дядюшке Морфею. В голове мельтешили разновидные мысли: от странного поведения друга с момента их прибытия до, на удивление, холодной ночи. Благо, они не пошли на то озеро с вольфиями, а то от надоедливых комаров спасла бы лишь гробовая доска или тетина жидкость распыления собственного производства, которая к этой гробовой доске и привела бы. Вспоминался ее недовольный тон и причитания о наглых мухах вкупе с раздражающими комарами по ночам после обыска шкафчиков, в поисках ингредиентов для рецепта какой-то дурнопахнущей бурды, что за компанию с насекомыми помер бы и среднестатистический мужчина. Мито-сан в день распыления всегда выпроваживала неусидчивого племянника, особо и не стремящегося сидеть дома среди приватного кладбища всех ползущих и летающих, и даже прямоходящих. Зато еще полгода не приходилось ожидать хоть намека о насекомых в доме: запах выветривался, но всё, что имело от шести лап, машинально обходило проклятое место десятой дорогой. В такие дни, что бывали по правилу 2 раза в году, они организовывали персональную вылазку в лес, на пикник, недалекую прогулку, на которую была способна бабушка и со всеми вкусностями, на которые была способна тетя. Гон очень вдохновлялся, привыкший обходится своей компанией, и яро начинал тараторить о всяком кустике от радости, параллельно водя спутниц от одного места к другому с такой гиперактивностью, что под конец Мито-сан благодарила небеса, что такое событие повторяется всего лишь два раза в год и с интервалом в шесть месяцев, а то, видит Бог, на кладбище понадобилось бы еще два места в срочном порядке, и погибшие от распыления насекомые вдвойне отплатили за свои муки, так что душа ее чиста, как накрахмаленный передник после стирки. Гон не обижался, и еще больше раззадоривался в ожидании следующей вылазки. Пока Фрикс впадал в воспоминания, на автомате втыкая грибы в сучья и кладя некоторые в контейнер, костер ослабел, недовольно треская обугленными деревяшками. Киллуа засопел, рефлекторно слегка наклонившись ближе к источнику тепла, отчего Гон кинул небольшие остатки хвороста в огонь, невольно понаблюдав за картинными языками пламени, и решил пойти добывать еще: ночь долгая, холодная, а еще и поесть приготовить нужно.                *     *     *     *     *     * Киллуа резко проснулся от громкого ухания и звуков тревожно бьющихся крыльев пернатой над макушкой, что, видимо, столкнулась, то ли со своим собратом, ночным хищником или вовсе со стволом дерева. Одно есть одно, негодная птица разбудила его так помпезно и эффектно, что любой будильник нервно трезвонит в углу в компании с активным тормошением и сопением матери пятерых детей. Исполнив свой негласный долг, обнаглевшая сова (или сипуха?) тихо улетела, бросив Золдика еле разлеплять веки в недоумении. Перед ним почти догорал костер, оставляя без блаженного тепла, и Киллуа неприятно поежился, заворачиваясь в упавший с плеч плед и, вяло протерев глаза, обнаружил отсутствие друга, что сразу отбило всякий сон. Недоуменно заозарившись, он понял, что и хворост закончился, однако логично догадался, к своему внутреннему спокойствию, что Гон наверняка за ним и пошел. Однако насколько давно? И почему не предупредив? Привычка разводить панику никогда не имелась: хладнокровность и расчетливость бывшего убийцы всегда помогала во многих ситуациях. Но совсем не тревожиться не получалось: всякий, у которого бьется сердце, этим чувством обделен не был. Человеческую сущность можно скрыть, деформировать, изменить, но не убрать. Как и предустановленные по умолчанию приложения из комплекса сервисов и аффилиатов в телефоне, эту вещь удалить не получится: это основа. Поэтому Золдик уже нервно теребил ткань и оглядывался по сторонам. "Лучше бы не просыпался", подумалось вдруг, и он с жалобным вдохом натянул плед по самую макушку и, зажмурившись, откинулся назад, на спину. На лицо тут же попал слабый лунный свет, заставив лениво открыть глаза. В застланном небе елейно мерцали и переливались звезды, месяц разгонял тьму подле себя молочным светом, а неподалеку кроткой бирюзой, ненавязчиво, но маняще светились соцветия лозы. Хотя их не было видно в таком положении, но присутствовало четкое убеждение, что так оно и есть: она там одиноко, смиренно и терпеливо ожидает. А чего ожидает? Киллуа поднялся, потрепав макушку из-за странных мыслей и посмотрел в сторону, где еле видимо, в полумраке пребывает лоза, освещаемая лишь своим светом под густой листвой большого древа. Отчего-то стало жалобно тоскливо: чересчур одинокая картина, но, казалось, ему не привыкать. Махнув рукой на догоравший костер, поежившись из-за далеко не благоприятной погоды, он пошел к манящему навесу. Под листвой исполинского дерева, чья крона терялась в ночи, было немного холоднее, заставляя натянуть плед на весь рост и ходить, как приведение дешевых голливудских фильмов 90-тых годов. Он аккуратно присел, облокотившись на ствол с ощущаемой затресковшейся твердой корой, и очень надеялся, что на его скромную персону не позарится какая-нибудь муссурана и аспид класса пресмыкающихся, или еще какая неприятная букашка с нескромными намерениями. Меж ветвей играл промозглый ветер, проскальзывал сквозь складки велюровой ткани, обдавал лицо знобкой свежестью, запахом почвы, муравки и чего-то еще, казалось, неба, облаков. Масса звуков охватывала, покрываясь флёром на поверхности осознания и притягивала все внимание; вдалеке наперебой стрекочут сверчки, над макушкой волнуют ветви ночные птицы, в кустах таится зверье, шурша листьями, и мириады других "благовестов", теряющихся в изобилии отголосков представителей леса. От умиротворенной атмосферы Киллуа вновь скатывается в дрему, милостиво отдаваясь на последующее попечение Гипносу, Нюкте, Эребу, Морфею*: кто там еще отвечал за сон? Ох, неважно... Глаза закрываются, сознание абстрагируется от реалии, и его уносит в непонятный сон: вокруг темно, пред веждами*, как перляж* в шампанском, мельтешат искры, перетекают по невидимому абрису*, плавно, но ритмично, в тревожащем темпе и, сверкнув в последний раз, пропадают. В бездонной тьме сверху вдруг сыплются мазаично-янтарные опалы и, вдребезги разбиваясь, разлетаются в никуда, искрясь огнём и светом. В местах их падения вырастают горящие цветы* в быстром ритме, и реют с них лепестки-рубины, словно языки пламени, рассыпаясь в недолгом полете пеплом. Изумрудные стебельки с тонким звоном расходятся трещинами и оглушительно лопаются, вонзаясь, обжигая и разрывая бесформенное тело сумасшедшей агонией. Киллуа лихорадочно вскакивает и отчаянно кашляет, силясь вздохнуть. Глаза наполняются влагой, тело в поту бьет озноб, а сердце бешено бьется о ребра, мешая дышать, сбивая вестибулярный аппарат, и не в силах сдержаться на ногах, он соскальзывает наземь, обреченно цепляясь ногтями о рельефную кору, на давно упавший плед. Будто отпечатавшись на веках, мерцают цвета, ощущения: красный, острый, горячий, какой-то капризный, нетерпеливый, уничтожая попытки Золдика стабилизировать сердечный ритм. Внезапное, резкое, оно застало его врасплох. Руки неимоверно дрожат, движения ломанные, отрывистые, и Киллуа ощущает непривычный, животный страх. Не как с Иллуми - тягуче-приторный, нагнетающий, скользящий по телу и незаметно удушающий. Не как с отцом - обхватывающий кнутом, огромный, но небезграничный, властный, налегающий всей тяжестью. Непонятный, импульсивный, пестрый и разрывающий. Не чувствуя холода, он утыкается в колени, обхватив их руками, и хрипло дышит. Через какое-то время впереди слышится чей-то резкий, трезвонящий, словно будильник, голос, глухой шум, загнанные движения и горячие пальцы, нервно перебегающие со лба на запястья, и в ненормальном наваждении Киллуа для себя решает, что теперь можно спокойно поспать, все в порядке и, буркнув что-то, явно, невразумительное, с чистой совестью и успокоением засыпает.