В изобилии зелёного

Локтей, шеи и лица, казалось, касались искры, взрываясь в голове парадом фейерверков, отражаясь на веках кружащим узором шибори. Потом понесло исполинским волнам нефритового цвета, мерцая морской пеной и безграничной гладью гипюровой ткани и, наконец, все стихло. Стало тепло, словно в коконе или каком-то еще, давно позабытом месте, обдающим шлейфом уюта, мягким светом весеннего солнца и запахом росы. Окончательно умиротворив и заставив кануть всю свою сущность в небытие, в глубочайшую бездну Тартар*. * * * * * Гон сидел возле костра, медленно поворачивая упругие ветки с обжаривающимися грибами, но напряжение в мышцах никак не спадало. Киллуа лежал рядом под двумя слоями пледа, закинув голову на самодельную подушку из листьев и мха, стряпанную Фриксом наспех в момент ЧП, и мирно спал. Там, под деревом, когда он нашел его после недолгих поисков, Золдик сидел с мертвенно-бледной и даже синюшной кожей, а на ощупь и вовсе был, как озерная лягушка - ледяным, весь в мурашках. Оперативно, скоро-наскоро осмотрев и общупав на наличие ран и пульса, прости Господи, укутав в плед и кое-как донеся до потухшего костра, разведенного мигом, стал возиться в сумке. Достав свой голубой плед, и им обмотав непутевого друга, повозился даже с сооружением подушки, которая получилась не идеально, конечно, но вполне приемлемо. Издерганный последующие 10 минут, он то дело вновь его касался, проверяя температуру и состояние, стараясь настолько, насколько ему позволял запас знаний о первой помощи. И про себя отметил, еще один такой раз и он от нервов пойдет совершать сэппуку*. В пламени активно трескались угольки, пепел невесомыми лоскутами неторопливо поднимался вверх, повинуемый дуновению ветра, и терялся в темноте, будто растворяясь. Фрикс настойчиво старался отвлечься, но спина была каменно прямой, как черенок метлы и, видимо, планировала быть такой до добровольного пришествия Джина Фрикса навстречу безалаберному отпрыску. То есть до конца времен. До прибытия Ливы и Ливтрасира*, по крайней мере. Не удержавшись, он вновь проверил температуру близлежащего, и, с радостью, обнаружил теплый лоб, размеренное дыхание и здоровый румянец на щеках. Любой другой уже, наверняка, полег бы с лихорадкой, после фиг знает сколького времени пребывания под недружелюбным ветром ночи. Впервые, казалось, он был благодарен корням Киллуа за крепкий организм, стойкость и железный иммунитет. За наблюдением друга и его оказавшегося неожиданно милым ушка, запахло зажаренными лисичками, и он, мысленно слегка пнув себя на признак странных мыслей, торопливо кинул горячие грибы в свободный контейнер: вот Киллуа проснется, тогда и поедим. Но долго ждать не пришлось, аппетитный аромат быстро разнесся по поляне и сидящий прямо перед носом Золдик заворчался, растягивая этот процесс десять минут, не открывая глаза, сел, вяло потерев веки и заразительно зевнув. Гон с какой-то безграничной теплотой и трепетом наблюдал за идиллией и чересчур обворожительно потрепанным ворохом одеял друга. Тот резко открыл глаза и, поздно спохватившись, заозирался и пару секунд перерабатывая информацию перед собой, облегченно выдохнув, откинулся назад в пледовый хаос голубого и зеленого. Лениво поморгав, неуверенно уставился на Фрикса, переводя взгляд на костер и обратно. - Ты долго, - он завозился, видимо, в попытке развязать скрученную у ног ткань, но достаточно быстро плюнул на это безвыходное дело. - Вовсе нет, а ты уже успел пропасть и стать лягушкой, - недовольно пробурчав, вспоминая свою лихую панику, подкинул хвороста из немалого, собранного пучка в огонь, - едва живой лягушкой. Золдик неразборчиво проблеял какое-то извиняющееся слово в сгусток зеленой ткани, натянутой на нос, и заткнулся. Фрикс горестно выдохнул, будто воспитатель детского сада, вынужденный всю смену проводить со сворой упрямых детей и, наконец, сгорбился, потянувшись назад, к контейнеру со съестным. Также, неожиданно для Золдика, достав из сумки конверт оставшихся вайсиков, ожидаемо, мгновенно оживив адепта всего сладкого. - Есть хочешь? - поели они, конечно, относительно недавно, но это скорее было закуской: полуразвалившиеся онигири и недоеденные вайсики едва ли тянут на полноценный ужин. Киллуа многозначительно угукнул, неуверенно пристраивая свою голову на подушку непонятного происхождения и протягивая руку к контейнеру. Пока он без особого энтузиазма жевал румяную лисичку, бросая многообещающие взгляды на отложенные кексы, Фрикс вспоминал о кусте брусники меж сосен в десяти метрах, что навевали мысли о брусничном пироге Мито-сан, который она каждый год пекла в преддверии осени, и немного горевал. "Хотя... уже конец лета, она наверняка созрела." В голову пришла мысль - завтра, перед уходом их обязательно собрать и упросить тетю взяться за приготовление, если упрашивать вообще придется: ради дорогого гостя, казалось, она готова организовать хоть швейцарский стол у черта на куличиках, хоть пикник на Авалоне в компанию с Артуром и Гвиневерой, да хоть с самим Мордредом и Морганой.* Черемуха тоже созревает в августе-сентябре, и Гон мог поклясться, что где-то на поляне с Делониксом видел её. Или это была бузина? Ягоды похожие друг на друга, как голубика с черникой, время от времени вводили его в заблуждение: поди различи два, казалось бы, абсолютно идентичных плода с первого раза и не задумываясь. Теперь еще Фрикс жалел, что они не могли приплыть сюда парой месяцев ранее (они тогда даже знакомы не были): не выпала возможность почувствовать запах цветущей черемухи, ее ослепительно белые лепестки, буквально отражавшие весь солнечный свет, как зеркало. "Киллуа бы подошло" - пронеслось на задворках сознания, и мальчик встряхнулся, наводя раздумья на привычный лад. Такие мысли отчего-то смущали. Но немалый опыт в лесных делах подталкивал к мысли, что это была все-же бузина, но она тоже неплоха: кисловато-сладкий, терпкий и специфичный, немного пасленовый привкус долго напоминал ему ту же чернику, а бело-кремовые, зонтичные, даже звездчатые лепестки - рябину. Хотя запах у нее был не очень, но варенье однозначно стоило всех и вся. Да и тетя постоянно причитала о ее лечебных свойствах, заморачиваясь над настойками, напарами и отварами, часто поя ими непутевого племянника при редких простуде и гриппе. Даже помнится, когда он, обвалявшись в лютиках, пришел домой с покраснениями на ногах и опрелостями на плечах и руках, заварила листья бузины в молоке и прикладывала к поврежденным участкам, ворча, что сегодня едкие лютики, а завтра - куст чертополоха, и пусть радуется, что не попало в глаза и нос, то дело пугая и без того неловко мнущегося мальчишку байкой, мол, еще раз глянешь на них или понюхаешь, то к вечеру ослепнешь. Не имеющий желания расставаться со зрением, он обходил проклятую полянку сотой дорогой, пока не обнаружил Мито-сан, растирающую листьями лютика бабушкины ноги, отчего полночи пришлось ему объяснять, что при умении и знаниях можно даже яд использовать в свою сторону и при правильных распоряжениях сделать благом. Гон сонный, растерявшийся той ночью, крайне вдохновился и таскал домой чуть ли не все составляющие зеленого леса домой, от листьев ромашек до шипов терновника. Кстати, ромашковый чай тетя в это время очень часто пила, что-то припоминая про гены, наглых отцов и наследственные черты, разбирая очередной сгусток трав чистотела вперемешку со зверобоем и, Бог пойми, еще чем. Пока неизвестно сколько времени Гон придавался воспоминаниям, Киллуа, умяв свою честную порцию, аккуратно поглядывал в сторону друга, непроизвольно вспоминая языки пламени, рубины и огненные маки, думал, что Гон мог бы отлично вписаться в такую картину. Сам причин такого вывода он не понимал, казалось, не видел, но однозначно чувствовалась некая параллель. Костер догорал и разжигать его, когда вы собираетесь спать, конечно, могло оказаться чревато бедами, поэтому решено было обходиться теплом догорающих углей, теплых пледов и, кхм, видимо, друг другом. Золдик успел это тысячу раз понять, обдумать, представить, смущаясь от слишком живых представлений, того что они скоро воплотятся, да и, в конце концов, собственной реакции. Будто девка какая-то! Гон, унесенный, если не ветром, то точно воспоминаниями, пристраивал сумку и рюкзак под голову, в качестве подушки, тоже не стал разбираться с ворохом спутанных одеял и, натянув то, до чего дотянулась рука, лег рядом. К удивлению Киллуа, стало крайне уютно, даже неожиданно спокойно, а неудобство или тревога застряли где-то на периферии засыпающего сознания, и перед тем как уснуть он лишь успел понять, что Гон очень теплый, как солнце, как пламя огня и вообще приятный.