С вас 100 граммов жира, приложите животик

Квартирка, куда Манфред привёл Устина, находилась в соседнем доме, и представляла собой большую комнату, где располагался самый минимум того, что нужно человеку. Устин, едва перейдя порог, разглядел через прихожую диван и шкаф. Манфред говорил, что в этой же комнате имеется кухонный гарнитур и столик. Юстина, слушая отца, зевала — видно, не в первый раз сопровождала отца показывать эту берлогу. Манфред не стал её раздевать, и девочка, продрогшая на улице, сейчас обливалась потом, пока её отец с Устином оглядывали квартиру. На маленьком клочке пространства за дверью в прихожей оказалась душевая кабина, стиральная машина и унитаз — Устин нашёл скудную меблировку весьма сносной, о чём с радостью сообщил Манфреду. К тому же в квартирке имелся неизвестно для чего балкон, откуда открывался прекрасный вид на город. — В шкафу есть постельное бельё, диван попрошу не пачкать, — предупредил Манфред, когда они зашли в комнату. — Электричество не жгите особо. Телевизор я на всякий случай поставил, но вам, думаю, не нужно. Что ещё? Еда в холодильнике имеется, я сюда прихожу иногда, так что ешьте. Ну и посуду не воруйте, а то были случаи. Устин заглянул в холодильник, пока Манфред придирчиво скреб ногтем столешницу. Из белой глубины молодому человеку подмигнула огромная упаковка замороженных фрикаделек и несколько творожков в шоколаде. В буфете обнаружилась нетронутая пачка макарон и какие-то странные конфеты. Устин подумал, что неделю он, пожалуй, на этом протянет. — Жильцов я проверяю обычно раз в месяц, — рассеянно заметил Манфред, — но так как с вами мне хотелось бы познакомиться поближе, я бы и видеть вас хотел чаще. — На что вы намекаете? — Устин захлопнул холодильник и резко обернулся к сидящим на диване. Юстина умудрилась снять шапку и откинуть капюшон — к её разрумянившемуся личику прилипли тонкие волосы. Манфред из солидарности не раздевался, хотя Устин видел в прихожей вешалку. — На то, что ещё не совсем поздно и мы могли бы сходить куда-нибудь, — он исподлобья взглянул на Устина, и парень, оказавшись под прицелом этих глаз, понял, что не сможет отказать. И бодро ответил: — Я только вещи оставлю. А Юстина, словно поторапливая мужчин, настойчиво подергала Манфреда за руку и жалобно выпятила губы: — Пап, ну пойдём, мне жарко... — Сейчас, — успокоил её Манфред, и, поворошив содержимое кармана, дал Устину ключи и прибавил: — Если что случится, у меня есть дубликат. Устин бездумно положил связку из трёх ключей в карман джинсов и нерешительно процедил: — Наверное, нам надо обменяться телефонами. Но мой пока умер, мне его ещё зарядить придётся. — Ваш номер есть у меня в договоре, можете быть спокойны, — Устина убедила невозмутимость этого огромного человека. Парень знал Манфреда совсем недолго, но почему-то был уверен, что его ничем нельзя расстроить или рассердить — даже с крошкой-дочерью он вёл себя поразительно терпеливо. А Юстина не унималась и тихо, монотонно канючила: — Ну пошли... Она уже слезла с дивана и упрямо тянула отца за палец, в сторону двери. Но так как разница в весе у отца и дочери была огромная, поднять Манфреда с дивана Юстина никак не могла. Устин решил вступиться за девочку. Он поставил рюкзак на стул рядом со столиком и предложил: — В самом деле, пойдёмте. Я не прочь прогуляться. Светлые глазки Юстины заскверкали благодарностью. Она оставила палец Манфреда в покое и тут же принялась тереться головой о его плечо, как это делают кошки. Устин начал догадываться, что так девочка настраивает отца на благодушный лад. — Ты тоже с нами хочешь? — Удивлённо спросил Манфред, поглаживая растрёпанные волосы дочери. — Возьми меня, — Юстина состроила самую жалобную гримаску, от которой у Устина сжалось сердце. Будь он её отцом, то позволял бы крутить из себя какие угодно верёвки — настолько девочка покорила парня своим очарованием. Манфред, похоже, знал наизусть всё её штучки, но тоже пал жертвой этих умоляющих глазок: — Ладно. Хотя лучше бы тебе было посидеть дома, но мне не с кем тебя оставить. — А что, есть какие-то противопоказания к прогулке? — Вклинился в разговор Устин, не сразу поняв, насколько нетактичную вещь сморозил. Но Манфред слышал этот вопрос не первый раз и невозмутимо ответил, не сводя глаз с девочки: — Она у меня нежное создание. Устин понимающе кивнул. Он сам когда-то был слабым ребёнком, но мать не давала ему той заботы, которой Манфред окружал Юстину. При взгляде на их нежные отношения парня начинала мучить невыносимая зависть. И, сам того не осознавая, он горел желанием стать членом этой семьи. Юстина, похоже, уже привыкла к тому, что все называют её "нежным созданием", и если бы не это прозвище, имевшее под собой неприятную причину, девочка была бы весёлым и озорным ребёнком. — Возьмите её с нами, правда, — попросил Устин, проходя в прихожую. — Я бы хотел с ней познакомиться. Юстина поняла, что у неё есть защитник, и принялась юлить с отцом. — Ты же возьмёшь меня с собой? — Она обвила тоненькие ручки вокруг локтя Манфреда, который был немногим тоньше её талии. Устину показалось, что эта интонация скопирована у взрослого, о котором у Манфреда остались приятные воспоминания — могучий мужчина вздохнул и послушно поднялся, сказав дочери последнее напутствие: — Только мы не будем очень долго гулять. Юстина кивнула — согласия отца ей хватило, чтобы считать себя счастливой. — А вы не против перекусить? — Уточнил Манфред, когда они толпились у двери. Устин хотел кивнуть, но его желудок, которому оказалось мало булочки, ответил прежде, издав непонятный, но угрожающий звук. Юстина рассмеялась, а парень стыдливо прикрыл живот, напоминая Манфреду Еву с одной из французских скульптур. Но Устин был гораздо худее, чем та Ева, и его будущий работодатель считал, что нездоровую худобу нужно устранять как можно скорее. Когда они вышли на улицу, стало слякотно и темно. Мокрый ветер трепал волосы Устина, который набросил капюшон, но не носил шапку. Юстина тихо постукивала зубами, и, если бы была постарше, обязательно бы укорила отца за то, что он не раздел её — теперь взмокшая в квартире девочка мёрзла ещё сильнее. Один Манфред не чувствовал холода и шёл неторопливо, не понимая, куда так торопятся его худые спутники. Подгонять его было бессмысленно — Устин обладал хорошей фантазией и понимал, что человеку, у которого толстые бёдра трутся друг о друга, идти быстро не так-то просто. — В принципе, к своей редакторской работе вы можете приступить уже завтра, — внезапно начал Манфред, рассматривая снежную кашу под ногами. — У вас есть опыт редактуры? — Я сам немного пишу, — признался Устин, ужасно стыдясь, — так что представляю, о чём вы. Вам помочь с ошибками? Парень с опаской взглянул на Юстину, но ту совершенно не интересовали разговоры взрослых — она вертела головой, высматривая что-то в тёмном, совершенно ночном небе. — Нет, с ошибками у меня всё в порядке, — напряжённо прогудел Манфред сквозь зубы. — У меня одно частное лицо заказало липофильский рассказ — думаю, вам не надо объяснять, что это такое — очень нестандартный рассказ. И есть уже конец и середина, а начало никак не даётся. — Начало это самое сложное, да. — Согласился Устин, плохо представляя, какой из него будет редактор. — Но, думаю, вместе мы разберемся. Можно будет почитать? — Конечно. Только не сейчас. Куда вы, нам налево. Пройдя через темный двор, они оказались на длинной улице, вдоль которой с оглушительным шумом нёсся ветер. Юстина испуганно прижалась к отцу, и Устин заметил, как Манфред осторожно приобнимает её. Парень чувствовал, как ветер задувает под пуховик, надувая его на манер парашюта — казалось, если расставить руки, то можно улететь. — Пап, а меня ветер не унесёт? — Пролепетала Юстина, вцепившись в брючину Манфреда. — Мы сейчас уже придём, — Манфред взял её за отороченный темно-розовым мехом капюшон. — Устин, вот лестница, нам сюда. — Здесь всё очень близко, — ответил Устин, ступив на короткую лестницу под козырьком. — Мне нравится. — А у вас всё очень далеко? — Спросил Манфред, открыв тугую дверь, и пропустил девочку. — У нас маленький городок, — неохотно пробурчал Устин. — Я бы не хотел туда возвращаться. Манфред благодушно кивнул, избавляя собеседника от возвращения к этому вопросу. Они шагнули в темное помещение ресторана — в заведения такого рода Устин ходил первый и последний раз лет в десять. Но тот ресторан тоже был плохо освещен — может, они все такие? — Раньше здесь была кондитерская, — рассказал Манфред, помогая дочери расстегнуть пальто. Устин, помявшись, повесил пуховик на вешалку — она показалась ему похожей на голое зимнее дерево. — Это было ещё во времена прежних денег, — продолжал мужчина, избавляясь от верхней одежды. — Но её хозяин очень тепло относился к полным людям, вот, ему тут даже мемориальную доску повесили. Перед смертью он основал этот ресторан. Старик Буттерброд радовался бы, если бы застал наше время. Действительно, над кассой оказалась мраморная доска — подслеповатый Устин даже от входа мог разглядеть на ней человеческое лицо и золотые буквы. А Манфред продолжал: — Я люблю этот ресторан. Здесь платишь сто граммов и ешь всё, что душе угодно, в любых количествах. — Впервые о таком слышу, — прошептал поражённый Устин. — Так что сегодня можете поесть за мой счёт, — Манфред подтолкнул его к кассе. По обоим краям прохода стояли столики, оккупированные толстяками беспечного вида и людьми почти стройными. Видно, этот ресторанчик пользовался популярностью даже среди людей со средним достатком. Пока Манфред расплачивался, Устин растерянно окинул взглядом жестяные ячейки за витриной, полные первых и вторых блюд, большую часть которых парень видел впервые в жизни. На верхних полках громоздились истекающие кремом пирожные самых странных форм и цветов — дань кондитеру-основателю. Как узнал Устин с мраморной доски, этого человека звали Тобиас Буттерброд, но при взгляде на высеченный в камне профиль Устин не поверил, что он мог создавать сладости. Тобиас Буттерброд больше походил на учёного-физика — они все отличаются необыкновенной грубостью лиц, как запомнил Устин из школьных учебников. — Пап, купи мне мороженое! — Раздался где-то внизу голосок Юстины, которая тянула отца за полу футболки. — Ты с улицы, промерзла, тебе его нельзя, — мягко возразил Манфред, подхватывая разгорячённую Юстину на руки, чтобы дать ей рассмотреть сладости на верхних полках. — Может, ты будешь что-нибудь из этого? — А тут правда можно брать, что хочешь? — Присоединился к девочке Устин, впервые столкнувшийся с таким разнообразием. — И в каких угодно количествах, — терпеливо подтвердил Манфред. — Не стесняйтесь, сегодня я угощаю. — Боже, — Устин совсем растерялся. — Тут всё невероятно привлекательное, но я не очень уверен в своих силах. В это время Юстина тронула отца за плечо и безмолвно указала ему на одно из пирожных. Бисквитная спираль, сочащаяся кремом, была густо осыпана орехами — казалось, она должна таять во рту, как нежное облако. Устин только сейчас заметил, что пирожные оказались невероятно красивы по цвету и формам, как будто их создавал настоящий художник своего дела. Эти прекрасные сладости так и просились в рот — Устину хватило взгляда, чтобы почувствовать вкус, а Юстина не могла оторвать от бисквитного рулета блестящие восхищением глаза. — Вы меня соблазняете, — усмехнулся Манфред. — Я тоже возьму какое-нибудь. Вы любите сладкое, Устин? Тут большой выбор, — прибавил он искушающим тоном, и парень понял, что имеет дело со сладкоежкой. — Нет, я не так много их ел, чтобы прямо с ума по ним сходить, — отрицательно покачал он головой. — Я больше по части вторых блюд. — А, ну тогда выбирайте. Юстина, дорогая, займи нам столик где-нибудь недалеко. — Распорядился он, спуская дочь на пол, и прошептал Устину на ухо: — Нам часто придётся бегать туда-обратно. Парень кивнул, обращая растерянный взгляд к еде — слова Манфреда никак не укладывались в голове. Но сзади напирали люди, привыкшие к этому изобилию. Пришлось схватить тарелку и спешно наполнить её маленькими порциями того, что показалось Устину самым вкусным. Когда он, шатаясь под весом подноса, неустойчиво загроможденного тарелками, вернулся за столик, Юстина безмятежно мурлыкала над своим пирожным. Стул оказался слишком низок для неё, и девочка сидела, подобрав под себя ноги. Острые локти её скользили по лакированному дереву стола. Она выбрала укромное место — два стула и угловой диван под бамбуковой крышей. В обстановке ресторана, если приглядеться, действительно сквозило что-то экзотическое. Но Юстина, видно, ходила сюда не в первый раз — и сейчас её гораздо больше занимало пирожное, чем обстановка, к которой никак не мог привыкнуть Устин. Он боязливо оглядывался, как будто кто-то мог отобрать у него еду — и почувствовал себя спокойнее, когда разглядел между столиками Манфреда. Тот шёл осторожно и очень медленно — в руках у него был полный поднос золотистой выпечки. Её оказалось столько, что Устин и вообразить себе не мог, как это всё сможет съесть даже такой толстый человек, как Манфред. Чего только не было на этом подносе — большую часть изделий Устин видел впервые. Печёные, слоёные, сочащиеся маслом, облитые липкой цветной глазурью, усыпанные засахаренными ягодами — даже Юстина оторвалась от пирожного, созерцая это великолепие вытаращенными глазами. — Обычно я немного ем, — признался Манфред, пытаясь разместиться на диване в углу. — Но сегодня хотел бы своим примером настроить вас на соответствующий лад. Местечко он занял крайне уютное — тут можно было спокойно развалиться и наслаждаться едой, не боясь за целостность мебели. А Устин сидел на стуле, как на жёрдочке. — Приятного аппетита, — пожелал он сдавленным голосом. Устин оказался к гостям ресторана спиной, но парню всё равно казалось, будто обжоры буравят его недобрыми взглядами и не понимают, что ему, такому тощему, здесь понадобилось. Манфреду открывался вид на весь зал, но он нисколько не стеснялся, чувствуя себя как глубоководный удильщик на дне океана. Когда Устин услышал, как он откусывает от булочки, парню стало совсем неловко. Аппетит испарился как по щелчку пальцев, и хотя голодный желудок продолжал настойчиво бурчать, Устин смотрел в свою тарелку и чувствовал, что не сможет проглотить ни кусочка. Парня выручила Юстина — она перегнулась через стол и спросила: — А почему ты не ешь? Манфред вопросительно взглянул на них. Возле губ у него засохло пятнышко повидла. — Я... — У Устина ещё и в горле пересохло. — Я впервые в такой ситуации и не знаю, как себя вести. У меня такое ощущение, будто я сижу на краю пиршественного стола, куда меня пригласили богатые родственники, но ничего не могу съесть, потому что меня начнут обвинять. — Ужасное чувство, — согласился Манфред, с сочувствием глядя на его. Устин под этим взглядом чувствовал себя ребёнком, которого родители умоляют съесть ещё ложечку. — Не знаю как ваши родственники, — продолжал Манфред, проникаясь к юноше состраданием, — но я точно не стану вас упрекать в том, что вы много едите. Посмотрите на меня, на тарелки остальных, да хоть на Юстину, её пирожное больше неё самой! Здесь никто не сидит перед пустым блюдом. А я, к тому же, хотел сделать вам приятное — можете считать, что таким образом я пытаюсь с вами познакомиться. — А разве манера человека есть может много сказать о нём? — Удивился Устин. — Конечно, — Манфред чуть усмехнулся. — Не верите? Посмотрите вон на ту парочку. Да не бойтесь, они сейчас совершенно увлечены едой и ничего не заметят. Устин осторожно скосил глаза в указанном направлении. Через проход, ближе к выходу, сидели мужчина и женщина, примерно одинаковых объёмов — Устину они показались невероятно толстыми. Женщина была в красном платье, которое служило больше для того, чтобы подчеркнуть её формы, а не скрыть, что было бы логично. Будь она худее, Устин назвал бы её красавицей — но и сейчас женщина была очень хороша. Парень вполне мог понять её симпатичного кавалера, который не сводил с женщины полных обожания глаз, держа у её губ булку. Перед ним было полно тарелок, но всё их содержимое предназначалось женщине, чей невероятный бюст лежал на столе. Животом она подпирала столешницу. — Очаровательная пара, — улыбнулся Устин и перевёл взгляд чуть левее. На диване у стены сидели две стройные девушки, чуть младше Устина. Та, которая была поменьше, лежала на груди более крупной подруги. Хихикая, они жевали пиццу, в то время как острые пальчики миниатюрной поглаживали живот высокой, круглящийся под джинсами. В центре зала за самым широким столом, ломившимся от еды, яростно двигал челюстями тощий старичок, которому, похоже, было нечего терять. — Знаете, — поделился Устин с улыбающимся Манфредом и задержал взгляд на женщине в красном, — я, пожалуй, могу про каждого из них что-то рассказать. Простите, но я раньше думал, что все обжоры на одно лицо. — Огромные, толстые и невоспитанные? — Манфред панибратски хлопнул парня по плечу, и Устин невольно сжался, выдавив: — Ну, так считали мои родители. А я имею склонность подвергаться чужому влиянию. Юстина захихикала, глядя на них. На её носике красовалось облачко крема. — Но вы разделяете моё мнение и не против присоединиться к нашему братству? — В надежде прошептал Манфред, бросая голодный взгляд на гору булочек. — Я бы очень хотел попробовать, — боязливо ответил Устин и взял ложку. Понемногу он начал чувствовать облегчение и понимал, что ему хотят только добра. К тому же еда выглядела такой аппетитной... — Вот это другое дело! — Радостно прогрохотал Манфред, отчего Юстина даже испугалась. Девочка терзала пирожное маленькой ложечкой — оно из аккуратной спирали превратилось в бледно-бежевые развалины из бисквита и крема. Устин решил сначала попробовать жаркое с говядиной — от маленькой фарфоровой миски шёл душистый пар. Картофель и кусочки мяса плавали в коричневатом соусе. Нечто похожее готовила его мать, когда ещё не увлеклась ажиотажем вокруг здорового питания — но после первой ложки Устин понял, что так вкусно у его матери ни за какие коврижки не выйдет. Обдумывая вкус, Устин взглянул на Манфреда, как будто спрашивал его мнения. Но увиденное его поразило. Манфред довольно урчал, вцепившись в истекающую сгущённым молоком булку — длинная беловатая капля замерла на тесте, рискуя сорваться прямо на дрожащее брюхо, удобно лежащее между огромных мягких бёдер. Было в виде такого Манфреда что-то прекрасное и отвращающее одновременно — не в силах разорваться между двумя разными чувствами, Устин обернулся к Юстине. Но та всецело отдала внимание пирожному. К поразившему Устина зрелищу она привыкла и находила его совсем неинтересным. Устин успел заметить, что здесь все были поглощены едой и не видели смысла отвлекаться на разговоры — в ресторане стояла удивительная тишина, нарушаемая только звяканьем приборов. Некоторые ели руками. Отрываться от этого беззаботного общества Устину казалось невежливым. Он подцепил на вилку кусок свинины, запечённой в сыре, и решительно откусил. Поднос Манфреда понемногу пустел, и парень почувствовал, что хочет его нагнать. Устин был голоден, поэтому первые две тарелки ушли как будто в бездонную пропасть — юноша ещё не рассказывал Манфреду, что, несмотря на худобу, может съесть очень много — и сейчас надеялся, что наконец-то сможет поесть до потери дыхания. Жуя воздушные булочки, Манфред иногда посматривал на него. Устин, чувствуя этот взгляд, старался показать ему как можно больше пустых тарелок. Юстина понемногу приканчивала своё пирожное, и Устин, украдкой глядя на неё, видел, как взгляд девочки всё чаще скашивается к рогу изобилия, который приобрёл воплощение в виде подноса Манфреда. Интуиция подсказывала парню, что Юстина с удовольствием съест ещё что-нибудь, но девочку удерживала сила, бросавшая на милое личико какую-то тень. Устин подмигнул ей, продолжая жевать. В ответ Юстина смутилась и, потыкав остатки пирожного, снова ожидающе посмотрела на отца, как будто боялась напрямую обратиться к нему. Манфред лениво жевал и выглядел абсолютно безопасным — по крайней мере, так казалось Устину. Он даже отвлёкся, созерцая трясущийся подбородок, и в упоении слушал негромкое чавканье и не понимал, как поначалу мог находить в манере Манфреда есть что-то противное. Теперь Устин мог любоваться им без помех — мужчину, так же как и остальных, кроме еды ничего не интересовало. Даже Юстина, понемногу двигавшаяся к нему вместе со стулом. Устин пытался считать, сколько разной выпечки Манфред успел проглотить, но сбился. А гора на подносе, казалось, не убавлялась. Облизнув пухлые губы, Манфред с довольным видом откинулся на спинку дивана, окидывая поднос немного помутившимся взглядом. Этого момента и ждала Юстина. Она ткнула отца в бок и что-то прошептала ему. Манфред рассеянно взглянул на свои булочки, выбрал одну и протянул дочери. Выглядела девочка невероятно счастливой, а её хитрые глазки так и искрились той тайной, которую она хотела поведать Устину. Парень кивнул, безмолвно соглашаясь хранить этот семейный секрет, и составил друг на друга пустые тарелки. Он специально брал поменьше, чтобы успеть попробовать как можно больше, благо меню здесь оказалось прекрасное. Устин не мог сказать, что готов лопнуть, но до этого оставалось совсем недолго. А вот Манфред куда-то торопился и как будто совсем не получал удовольствия, в отличие от дочери, которая жадно кусала бисквитный рулет с творогом и ягодами. К сожалению, удовольствие не могло длиться вечно — Юстина вытерла рот липкими ручками и обратила на отца тоскливый взгляд, получив умоляющую гримасу — Манфреду хотелось разделаться с оставшимся, хотя он казался более, чем сытым. — А здесь не дают забирать с собой? — Спросил Устин, чувствуя, что за время ужина отвык разговаривать. Манфред отрицательно покачал головой, и лицо его сделалось грустным. Юстина критически оглядывала его, подперев кулаками острый подбородок — она соскучилась и хотела домой, о чём тут же сообщила Манфреду. Устин ожидал капризов и топаний ногами, но девочка деликатно почесала отца за локоть и снова зашептала. Манфред что-то ответил ей и обратился к Устину. Вид у мужчины был виноватый. — Извините, — выдавил Манфред, виновато глядя на Устина. — Я вынужден вас покинуть, сами понимаете. Устин закивал, поймав себя на том, что слушает и жуёт. Это было невежливо, и парень торопливо сглотнул. — Вот только что с этим делать, — протянул Манфред, помахав перед подносом, где осталось полно выпечки. — Я слегка не рассчитал силу. Ответ Устин подготовил заранее: — Давайте, я доем. — Вы мой спаситель, — Манфред потянулся его обнять, но наткнулся животом на край стола. — Только не лопните. — Будьте покойны, — Устин пододвинул к себе поднос и улыбнулся Юстине, которая уже встала, готовая уходить, и со строгой гримаской ожидания смотрела на отца. Манфред никак не мог найти в себе сил подняться. Устин догадался, что такие затруднения у мужчины вызывает не сытость, а собственные формы, слишком тяжёлые, чтобы нормально ими управлять. — Пойдем домой, — упрямо потребовала Юстина, думая, что отец не понял её просьбы. Устин не хотел заставлять девочку сердиться и приподнялся в порыве альтруизма: — Вам помочь? — Нет, я справлюсь, — Манфреду было стыдно признаваться, что такие проблемы он испытывает каждый раз, когда куда-то садится. Пришлось поёрзать, раскачаться, собраться с духом — Устин с тревогой наблюдал за мужчиной, который, весь красный от неловкости и усердия, пытался вырваться из объятий мягкой мебели. Наконец, у него это вышло — Манфред поднялся, довольный собой, и спросил: — Вы найдёте дорогу? — Да, — промычал Устин, не прекращая жевать. — Мне надо отвести Юстину домой, — объяснил Манфред, но парень давно это понял. — Было приятно с вами поужинать. — И мне тоже, — Устин протянул руку на прощание и пожалел, что остаётся совсем один в незнакомом месте. Сытость затуманивала мысли, но парень смог поблагодарить: — Вы меня очень выручили. И я постараюсь отплатить вам. — Тогда завтра я вам всё объясню, — улыбнулся Манфред. Ремень давил на переполненный живот, и мужчина морщился, отчего улыбка вышло немного вымученной. Но эмоции Юстины были неподдельны. Она решительно протянула Устину ручку, ненадолго вогнав парня в растерянность. Устин нежно пожал теплую ладошку и нашёл, что не все дети такие уж и дурные. — До свидания, — прошептала она и тут же спряталась за ногой Манфреда. При желании Устин и сам мог бы без труда за ним схорониться. — А вы ешьте, — напутствовал Манфред, уходя. Устин редко перечил кому-то, а сейчас случай выдался слишком неподходящий для этого. И как только отец с дочерью скрылись, молодой человек, несколько неуклюже двигаясь от сытости, пересел за диван. В одиночестве парень чувствовал себя гораздо спокойнее — и теперь, когда ему никто не мешал, принялся подъедать остатки и наблюдать за посетителями ресторана. Он был уже сыт и ел почти через силу, но вид занятых едой людей только подогревал аппетит. Когда Устин лениво отщипывал кусочки от жирных оладий, засобиралась домой понравившаяся ему пара. Пока Устин терзался над тарелкой, женщина в красном успела всё съесть и махала рукой мужу, как будто тоже не могла подняться. Но мужчина не торопился, и женщина, взяв с соседнего стула сумочку, стала прихорашиваться. Наконец, кавалер соизволил выйти из-за стола и встал за спиной у дамы. В полумраке зала блеснули металлические спицы, и Устин понял, что женщина всё это время сидела на инвалидной коляске. Он едва успел ужаснуться — на смену жалости пришла мысль, что женщина не выглядит несчастной. Она красива, прекрасно одета, а кавалер окружает её вниманием. Скорее всего, она приходилась этому мужчине банковской карточкой — тем, что Манфред хотел сделать из Устина. Но как парень прикинул, вес женщины был побольше двух центнеров, которые казались Манфреду пределом. Несмотря на то, что женщина сидела, Устин разглядел её фигуру, резко полнеющую книзу. Ноги и бедра у женщины оказались чудовищные — по сравнению с ними тело до талии казалось почти стройным. На таких слоновых ногах вряд ли можно было даже стоять — и, глядя в спину мужчине, который увозил прекрасную незнакомку, Устин почувствовал смутный укол страха, пока ещё слишком лёгкий, чтобы действительно испугаться. Парень теперь представлял, какая участь его ждёт — но смиренно надеялся, что Манфред будет так же о нём заботиться. Однако Устин тут же опустил взгляд на булочки, и их соблазнительный вид оказался сильнее уверений разума. Устин терпеливо, не спеша продолжал есть, чувствуя, как приятное ощущение чрезмерной сытости переходит в болезненную тяжесть. Живот раздулся, дышать стало трудно, но Устин всё ещё не чувствовал себя достаточно наполненным, чтобы остановиться. Он брал передышку, умоляюще гладил брюшко, и, через силу заталкивая в рот сладости, ощущал поднимающееся возбуждение, которое больно отдавало в набитый сверх меры желудок. Устин раздвинул ноги, вспоминая, как это делал Манфред — но живот был ещё слишком мал, чтобы удобно улечься между бёдер. Да и бёдра казались Устину какими-то жалкими — тощие, с острыми коленками. Он хотел бы, чтобы они расплывались по дивану, занимая всё свободное место, до крови тёрлись друг о друга, а лучше — были бы такими, как у той женщины, чтобы даже двинуть ими стало невозможно. Вот это казалось Устину настоящим пределом. Он тяжело выдохнул, закатывая глаза, и подхватил себя под ноющее брюшко. Устин чувствовал, что это далеко не первый и последний раз, когда он будет так есть. Нет, он не сможет отказать себе в счастье устраивать такое обжорство каждый день.