С вас 100 граммов жира, приложите животик

Домой Устин вернулся поздно вечером — ему ещё нужно было придти в сознание и понять, что двигаться к дому надо крайне осторожно. Набитое брюшко ныло, не в силах справиться с непривычным объёмом еды, а Устин, заложив руки в карманы, гладил себя по животу и пытался высчитать, сможет ли съесть ещё что-нибудь. Но мысли заплетались от сытости, как у пьяного — Устин несколько раз замирал посреди улицы, пытаясь вспомнить, куда ему нужно идти. Вечером в этих высоких закопчённых домах и тёмных дворах появлялось что-то жутковатое. «Нет, пожалуй, есть я ничего не буду, — решил Устин, приметив дом, который показался тем самым, — приду и завалюсь спать». Он не горевал о неудавшейся учёбе — всё равно Устин знал, что не сможет найти работу, да и учиться ему было скучно. К тому же, зачем изнурять себя учёбой, если есть такая замечательная работа, как банковская карточка? «Ешь и полнеешь, а тебя за это ещё и кормят, — усмехнулся парень, ковыляя к лифту. — Даже в голове не укладывается. Но ведь есть же люди, которые сразу после школы работают, без всяких институтов, и всё у них в порядке! Значит, у меня тоже будет всё хорошо!» Устин вышел на двенадцатом этаже и достал ключи. Он не мог назвать квартиру под номером 47 своей, но было приятным ощущение от понимания того, что у тебя наконец-то появилась берлога, где нет никаких соседей и тараканов, а есть только ты и фрикадельки в холодильнике. Устин даже посмеивался с того, как ему неловко одному — но парень наделся, что и к этому сможет привыкнуть. Ступив за порог, Устин с облегчением расстегнул брюки — его животу только это и было нужно. Парень не находил в себе сил заправить диван, поэтому разоблачился до белья, и, развернув оказавшийся в углу дивана плед, завалился спать, как и обещал себе. На новом месте Устин всегда спал плохо — и, прежде чем уснуть, вспомнил про телефон. Телефон все эти полгода был единственной радостью парня и тоже заслуживал приличного ужина. Теперь, когда он на грани слуха пищал, запитываясь электрическим током, Устин прикрыл глаза. Рука машинально скользнула на живот, и под собственными ласковыми поглаживаниями Устин отключился, забыв, что так и не удалил будильник, поднимавший его каждый день в семь часов утра. Что удивительно, этой ночью юношу оставили в покое привычные кошмары — он ровно дышал, придавленный тяжестью ужина, и даже смотрел сон. Сон был странный, Устин таких никогда не видел. Устин видел во сне себя — причём, он был не то чтобы толстым, но довольно упитанным, с плотным телосложением. Устину это казалось естественным, хотя сквозь сон он удивлялся, глядя со стороны на себя потолстевшего. Он не знал, где находится — в доме или квартире, но точно помнил, что кроме него здесь живут ещё три человека. Две девушки и парень. Может, это была такая шведская семья или же две пары или просто четыре отдельных человека. В тот момент, когда Устин стоял посреди кухни, остальных дома не было. Парню очень хотелось есть, но почему-то он не смог избавиться от непонятного стыда и страха перед тем, что остальные могут вернуться. Но устоять перед холодильником оказалось невозможно. Себя за едой Устин не увидел, но знал, что съел очень много. И после этого спешно задвигал ногой коробки от еды под тумбу, где стояло мусорное ведро. Видно, из-за того, что нагнуться уже не мог. Устин заметил, что у него имелось хорошее круглое брюшко, на которое не налезала старая майка. Во сне это казалось чем-то обыденным, и Устин пытался прикрыть живот, но это никак не выходило. Он испытывал невероятно явственное ощущение, которого не смог бы ощутить в жизни. Устину было не просто тяжело — он обожрался, как медведь на помойке Йеллоустоунского парка. Ему было трудно дышать, и в животе кололо от переедания — ощущения были такие острые, что Устин в реальности прижал холодные ладони к животу. Потом приехали те, остальные — их лица смазывались, но Устин смог узнать в них Манфреда, женщину в красном, её кавалера и молодую девушку, чем-то похожую на Юстину. Парень не знал, кем ему приходятся эти люди, но точно знал, что взрослая Юстина — его девушка. Она потянулась его обнять, и Устин сжался от страха. Ведь все точно заметят, насколько он переел. — Мы привезли всяких вкусностей, давай фильм смотреть, — прощебетала Юстина, и именно тогда запихнула ему в рот что-то вроде трубочки из теста с кремом внутри. А ему и так было слишком тяжело — Устин понимал, что если ещё съест, то вообще не встанет. Однако он попытался отшутиться: — Если это всё, что вы привезли, то, боюсь, на фильм не хватит. — Неужели ты думаешь, что это всё? — Проворковала Юстина, и её голосок показался Устину электронно-тоненьким, как японский вокалоид. Тонкий палец Юстины указал на два огромных пакета, набитых под завязку. Задним соображением Устин понимал — большую часть содержимого пакета хотят скормить ему. Устина посадили на диван перед телевизором, рядом с Манфредом. Женщина с невероятными бёдрами поставила ему на живот глубокую миску, полную чего-то вкусного. Столкнувшись со взглядом голубых глаз женщины, Устин успокоился, испывая теплоё чувство спокойствия. Ему больше не было стыдно, скорее приятно. В семь часов, когда до рассвета оставалось ещё долго, проснулся телефон и рассыпался какофонией из птичьего пения и колокольного звона — стандартной мелодией будильника. Устин вовсю смотрел сны, но призыв телефона заставил его по привычке вытянуть руку и нашарить телефон. Оказалось, он лежал рядом с подушкой, уже перегревшийся за ночь. Увидь мать это — пришла бы в ярость, но теперь Устин чувствовал себя совершенно независимым от неё. Благо последние дни она не звонила, хотя, пока Устин не уехал, все уши прожужжала, что будет переживать за него. Юноша отсоединил телефон от провода и снова прикрыл глаза. Начинать день так рано казалось ему бессмысленным. К тому же, после вчерашнего обжорства Устин совсем не хотел есть — за ночь не всё успело перевариться, и теперь брюшко, до сих пор немного раздутое, приятно круглилось. Старая майка даже не могла прикрыть горячую выпуклость. «Наверное, такая чепуха снится из-за того, что я так объелся в хорошей компании», — понял Устин, натягивая плед на голые плечи. В комнате оказалось довольно прохладно. Схоронившись в тёплых объятиях пледа, Устин припомнил вчерашние события, и их ход показался юноше совершенно естественным. Устин даже не подумал поблагодарить судьбу, которая послала ему Манфреда — парень не верил в высшие силы. Он думал, что этот добрый человек появился в магазине по счастливой случайности. Но сейчас Устина куда больше занимало воспоминание о сне, где Юстина была взрослой девушкой — парень испытывал неловкость, понимая, что во сне любил её. Да, будь это "нежное создание", как говорил Манфред, постарше лет хоть на десять, Устин бы влюбился. Но пока он годился Юстине только в старшего брата. Улыбнувшись мыслям о девочке, Устин решил, что было бы хорошо поесть — так ему понравилось болезненное ощущение сытости. Сейчас он чувствовал лишь приятную наполненность, но, морально готовясь как следует растолстеть, хотел сделать привычкой такое обжорство, как вчерашнее. На ум пришли глазированные творожки, которые Устин видел вчера — ещё тогда они показались ему такими вкусными на вид, что молодой человек неохотно спустил ноги с дивана и сморщился, когда босые ступни коснулись холодного паркета. Холодильник располагался у двери — это размещение Устину не понравилось. Будь у него достаточно сил, он бы передвинул холодильник к дивану, вместо шкафа. Чтобы не утруждать себя лишней беготнёй и скорее порадовать Манфреда своими новыми формами. Теперь Устин примерно представлял, как будет выглядеть, если растолстеет — и увиденное во сне не показалось ему некрасивым. Наоборот, в таком виде Устин нравился себе невероятно. Творожки оказались на месте — не отходя от холодильника, Устин умял всю упаковку. Сладкие и нежные, они не вызвали отторжения в желудке, и, выбросив сверкающую обёртку, Устин не почувствовал, что наелся. Сладости только раздразнили аппетит, заставив вытащить из холодной белой глубины контейнер с непонятным содержимым. Внутри оказались макароны, и их непривлекательный вид не остановил Устина. Он отыскал ложку, и, даже не думая разогреть нашедшееся блюдо, принялся за еду. В контейнере было не так много, где-то на одну порцию, а после сладкого Устин ощутил нечто, похожее на голод. За окном, над плоскими крышами домов, занималась заря. Розоватый свет расплывался по небу, как краска по мокрой бумаге, но Устин, поглощённый едой, не заметил этого прекрасного зрелища. Вид опустевшего контейнера и скользкий вкус макарон волновал его больше. «Интересно, а если я не остановлюсь на этом, влезет ли в меня что-то ещё? — подумал Устин, поставив контейнер в раковину. Он любил порядок. Но, как оказалось, ещё больше любил поесть. На ум пришло то, что Устин видел вчера в шкафчике. Молодой человек усмехнулся: «Макарон здесь хоть завались...» После этой мысли кухня ожила. Устин перетряс холодильник в надежде отыскать ещё что-нибудь съедобное. Белый агрегат, на вид пустой, оказался не так прост — Устин обнаружил зелёное яблоко, два яйца, которые безуспешно пытались слиться с белым цветом холодильника, и упаковку куриных наггетсов, прятавшихся в морозилке. Фрикадельки юноша решил приберечь на потом. Через несколько мгновений Устин сидел за маленьким столом и нерешительно смотрел на тарелку с глазуньей и горкой наггетсов. «Главное — не торопиться», — решил он и воткнул вилку в жёлтый глаз яичницы. Устин мог поклясться, что никогда в жизни столько не ел, и уму не мог приложить, откуда в нём такая ненасытность — глазунья и наггетсы провалились словно в бездонную бочку. «Страшно подумать, — пронеслось в отуманенной сытостью голове, — как же часто нужно так обжираться худому человеку вроде меня, чтобы начать толстеть?» На этот вопрос Устин ответить не мог. Он чувствовал, как вкус жареных яиц, оставшийся на языке, вызывает тошноту. Устину стало почти так же тяжело двигаться, как вчера — он медленно выдохнул, и, взяв яблоко, осторожно откинулся на высокую спинку стула. В упаковке, помнил он, осталось ещё немного наггетсов, но пока Устин не ощущал себя готовым есть дальше. Крупное яблоко казалось ему вполне посильным и могло перебить тошноту. Устин подхватил разогретые наггетсы и переполз на диван. «Главное — не слишком двигаться», — понял он, когда при первой попытке подняться ноги подкосились, а выкатившееся из-под майки брюшко потянуло вниз. Теперь тошнота казалась ему не такой уж и страшной — стоять оказалось ещё тяжелее и больнее, чем сидеть. К счастью, горизонтальное положение для желудка Устина оказалось гораздо лучше, но глубоко вздохнуть почему-то не выходило. Словно желудок так раздулся, что лёгким не осталось места — дышать получалось, но кое-как. Но это не остановило Устина от искушения полакомиться яблоком. Отгрызая первый сочный кусочек, юноша чувствовал себя известным персонажем священной истории, который, один раз сойдя с "правильного" пути, уже никогда не сможет на него вернуться. И этот путь, совершенно противоположный истинному, казался Устину невероятно привлекательным. К тому же яблоко пошло на удивление хорошо — Устин помнил, что ими нельзя наесться, и, откинув огрызок, потянулся к наггетсам. С ними всё оказалось гораздо хуже — едва Устин проглотил первый, желудок жалобно забурчал, отказываясь терпеть такое насилие. Но юноша не собирался отступать, хотя, касаясь живота, думал, что внутри огромный булыжник — так было тяжело. «Все-таки попробую, влезет ли в меня больше», — решил он, через силу жуя второй. На глазах Устина выступили слёзы. Теперь он боялся шевельнуться, и из всего множества мышц Устин заставлял работать только челюсти. Он вдруг ощутил себя совсем слабым и дряхлым — и если бы рядом был кто-то, кто покормил бы Устина с рук, молодой человек поблагодарил бы его от всей души. Но сейчас Устин остался наедине с наггетсами, которых, казалось, становилось только больше. Устин думал, что в него больше не влезет — но он механически жевал, давился, умоляюще гладил живот и находил силы на следующий кусочек. Юноша не знал, как точно описать болезненные и приятные ощущения — он чувствовал, что всё съеденное словно очень плотно упаковано. Не то, чтобы больно, но тяжело. Разделавшись с последним куском курицы в панировке, Устин ткнул едва заметно округлившийся живот. Он не казался больше, но, как выяснилось, стал гораздо плотнее на ощупь. Вместо прежнего слабого живота появилась плотная, как резиновый шарик, выпуклость. Устин попытался её промять, но это было настолько неприятно, что юноша в ужасе отдернул руки. Растянувшись на диване животом кверху, Устин понял — от переедания ощущения тяжелые, но интересные. «Если не трясти живот и не резко дёргаться, то можно их перетерпеть», — выяснил Устин и умиротворённо прикрыл глаза. Несомненно, это был лучший завтрак в его жизни. Устин был не против повторить, немного попозже — но из еды у него имелись только фрикадельки и макароны, которые ещё нужно было сварить. «Вот бы мне человека, умеющего и любящего готовить, — пожаловался Устин переполненному животу. — А то, так я не потолстею никогда». На самом деле, Устин умел готовить, пусть и немного — но сейчас, когда он не мог придти в себя после завтрака, вставать к плите казалось ему непосильным. Молодого человека хватило только откинуться на подлокотник дивана и забыться сном. Очнулся Устин уже к полудню — и снова его разбудил телефон. Он настойчиво вибрировал, едва не подпрыгивая на мягком сиденье. Оказалось, это звонил Манфред. Устин всё ещё чувствовал себя слишком слабым, чтобы хотя бы держать трубку, и спросил у аппарата умирающим голосом: — Алло? — День добрый, это Манфред, — голос мужчины тоже звучал несколько уставшим. — Я про вашу редакторскую работу. Как вы насчёт того, чтобы придти ко мне и всё обсудить? — Господин Кэйсер, — жалобно протянул Устин, испытывая то же мучительное чувство стыда, как и во сне. — Я так безобразно объелся, что шевельнуться не могу. — Всё ещё отходите от вчерашнего? — Манфред понимающе понизил голос. — Нет, я очень хорошо позавтракал, — признался Устин и запылал, как мак. — Понял, понял, — отозвался Манфред. — Знаю, каково это. Но вы тогда лежите, а я приду к вам с ноутбуком. — До встречи, — пробормотал Устин и повесил трубку. Он всё ещё чувствовал себя слишком полным, чтобы совершать самые простые действия, но встречать Манфреда в одном белье молодому человеку было стыдно. К счастью, за одеждой далеко тянуться не пришлось — вчера Устин бросил её тут же, на диван. Молодой человек поблагодарил себя за предусмотрительность и неспешно принялся одеваться. Обычно Устин делал это быстро, но сейчас, слишком уставший от сытости, шевелился медленно, как улитка. Как и ожидалось, свитер налез без проблем, а вот джинсы не сошлись на плотной выпуклости брюшка. Устин из чистого упрямства несколько раз попытался свести молнию, но не смог. Мысль натянуть свитер пониже пришла очень вовремя, и Устин остался лежать одетый. Процесс облачения порядком его вымотал, но Устин был морально готов испытывать эту огромную усталость после каждого приёма пищи. Он ещё не думал о будущем, когда растолстеет настолько, что будет просить помощи при самых простых действиях или вовсе потеряет подвижность — Устин был слишком худ, чтобы о таком думать. Поэтому он лежал, прикрыв глаза, и слушал шорохи за входной дверью, ожидая появления Манфреда. Он не знал, сколько времени прошло с их разговора, но властный грохот ключа, поворачивающегося в двери, раздался слишком неожиданно. Устин резко подскочил на диване — вернее, он хотел так сделать, но расплатился за это невыносимой болью в животе и остался лежать, не подозревая, что копирует мертвеца из любимой песни кондитера-липофила. Но Устину было за это невероятно стыдно. Манфред нисколько не удивился, увидев юношу в столь беспомощном положении, которое невольно вызывало смех и сочувствие. Устин вспыхнул, когда Манфред зашёл в комнату, и запылал, стоило мужчине опуститься рядом и положить на обтянутый свитером живот Устина мягкую руку. — Думаете, я не знаю, что нужно вам в таком состоянии? — Ласково произнёс Манфред, поглаживая переполненный живот Устина кончиками пальцев, похожими на хлебные палочки. — Но мы же собирались обсудить ваш рассказ, — простонал Устин сквозь зубы, когда Манфред нечаянно надавил слишком сильно. Между светлых ресниц юноши выступили капельки слёз. — Для начала вам нужно придти в себя, — продолжал увещевать его Манфред, кругами поглаживая едва заметную выпуклость под свитером. — А при этом ничего не помогает так, как массаж от знающего человека. Устин покраснел до корней волос и выдавил: — Да я не этого стесняюсь, а того, что вы со мной так ласково обращаетесь, хотя мы едва знакомы, и я повёл себя не совсем гостеприимно. — Вы забыли, что я говорил вам про уход за банковской карточкой. — Ответил Манфред с чуть заметным укором. — Хоть мы пока и не заключили договор, но я помню, что вы были согласны на эту должность. А ваша забота — набирать вес, пока я предоставляю все необходимые условия. Вы можете даже не удостаивать меня вниманием, как если бы были вещью. Но я бы хотел бы видеть в вас не просто живую карточку. Устин осторожно приоткрыл глаза. Без очков всё расплывалось и двоилось — юноша не знал, куда ему смотреть, чтобы попасть Манфреду в глаза. — Не удивляйтесь, пожалуйста, моему поведению, — взмолился Устин, боязливо прижимая к животу костлявые руки, — меня воспитывали совсем в других понятиях, и я ничего не знаю о столичных нравах. — Главное, чтобы эти нравы вам не претили, — совсем тихо произнёс Манфред, и его рука остановилась там, где Устин желал чувствовать прикосновение сильнее всего. Так нежно его ещё никто не касался — от воспоминания об острых ногтях матери, которыми она иногда больно царапала сына, Устин сморщился и открыл глаза. — А куда вы потеряли Юстину? — Попытался пошутить юноша, увидев, что Манфред пришёл один. — К ней ещё утром пришёл учитель, — объяснил Манфред и пояснил: — Она занимается в подготовительном классе. — А разве сегодня рабочий день? — Нахмурил Устин густые, но светлые брови. Он хотел вслух удивиться, ведь не знал, что эта крошечная девочка уже учится. — Сегодня понедельник. — Спокойный тон Манфреда странно действовал на нервы. С одной стороны, Устина раздражала эта невозмутимость, но с другой, он впервые видел такого уравновешенного и спокойного человека. Юноша не знал, как будет лучше разговаривать с таким человеком, поэтому кивнул и решил дождаться следующей фразы. — Вы говорили, что совсем худой, а второй подбородок у вас есть, — усмехнулся Манфред, едва удержавшись, чтобы не потрепать Устина за шею. — Это не жир, это у меня просто мышцы никакие, — вздохнул тот. — Вот и висит всё. — Мышцы вам было бы хорошо укрепить, если не хотите потерять подвижность, как та красотка в красном из ресторана, — протянул Манфред, но стоило глазам Устина испуганно распахнуться, прибавил: — Или вы настолько любите лежать и ничего не делать, что готовы даже потерять человеческий облик? — Не знаю, — растерянно пролепетал Устин. — Я ещё слишком худой, чтобы о таком думать. — Почему же, — рука Манфреда заскользила вверх, к плоской ещё груди. — Со своими предпочтениями надо определяться заранее, чтобы потом не жалеть. Юстина, например, уже всё обдумала. Сравнение с этой крошкой не покоробило Устина, как должно было — таким ласковым тоном произнёс это Манфред, и юноша ответил: — Ну, я тоже всё обдумал, и вы знаете, что. Он нацепил очки, и вытянутое лицо юноши тут же стало очень серьёзным. А Манфред улыбнулся — столь приятной улыбки Устин ни у кого не видел, но, не приученный так открыто выражать свои чувства, улыбнулся краями губ и предложил: — Может, приступим к редактуре? Он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы сесть, и Манфреду, который разложил на коленях ноутбук, это понравилось. Устину показалось, что мужчина как-то странно держит устройство — на коленях не нашлось места, хотя они были очень широки, и Манфред поставил ноутбук на живот. Юноша хотел спросить, удобно ли это, но почему-то испугался и решил промолчать. — Вот, собственно, сизифов труд, который мне никак не даётся, —вздохнул Манфред, открывая документ. Устин пробежал взглядом первые строчки и кивнул: — Слог у вас красивый. — Слог-то ладно, но вот как всё это скомпоновать, — Манфред отмотал чуть дальше и показал три звёздочки посреди текста. — Я попробую вам помочь, — Устину стало немного страшно, когда он увидел количество уже написанного. — План у вас есть? — Вот, в начале всё расписано, — Манфред ткнул куда-то в текст. — Ясно, — Устин осторожно принял тёплый ноутбук, — я сделаю всё, что в моих силах. Отдав Устину ноутбук, Манфред потерял свой благодушный вид, став настороженным. Он беспокойно оглянулся, словно хотел что-то сказать, и хрипло спросил, когда Устин, пролистав черновик, поднял глаза: — Вы прямо сейчас приступите? — Как вам будет угодно, — растерянно ответил Устин, не совсем понимая, к чему клонит этот любитель намёков. — Просто, — Манфред напрягся, вздыхая полной грудью, — я хотел уже сегодня предложить вам пойти заключать договор сегодня, чтобы не затягивать эту волокиту и мучать самих себя — ведь нам это нужно. — Меня удивляет стремительность ваших предложений, — недоверчиво взглянул на него Устин поверх ноутбука. — Но если вы настаиваете... Пауза в конце фразы заставила Манфреда умоляюще улыбнуться. — Если вам не понравятся условия договора, то я не буду вас принуждать, — пообещал он. — Вы сможете вернуться к той жизни, которую вели раньше, и я ни словом, ни духом не напомню вам о своём существовании. — Нет, возвращать всё как было я точно не готов, — нервно рассмеялся Устин и подскочил: — Пойдёмте в банк, я готов. — Конечно, нам надо бы ещё повременить, познакомиться поближе, — признался Манфред в прихожей, пока Устин возился с одеждой. — Но я доверяю вам и чувствую, что ничего страшного в моей поспешности не будет. Я не умею долго раздумывать и сомневаться, и опрометчивость меня не подводила. — Тогда я готов полагаться на вашу интуицию, — Устин зажал пухлую руку Манфреда в костлявой ладони и потряс. — Вот это уже лучше, — Манфред снова расплылся в улыбке. Когда они вышли на улицу, от вчерашнего ветра не осталось и следа, а погода стояла тёплая и влажная. Устин чувствовал, что в пуховике ему жарко. Он размотал шарф и нёс его в руке, с наслаждением вдыхая мокрый воздух. Манфред тяжело шаркал рядом, и лицо у него было красное. — А мы успеем провести эту операцию до того, как у Юстины закончатся уроки? — Вдруг обеспокоился Устин. — Вы успели так привязаться к ней? — Усмехнулся Манфред. — Вообще, у неё уроки уже кончились, но я предупредил её. — Меня мать никогда не оставляла одного, — вздохнул Устин. — Это было ужасно. А ваша девочка очаровательная. — Лучше скажите ей это в лицо, — подмигнул Манфред и серьёзно прибавил: — Я приучаю её развлекаться в одиночестве. Это полезное умение. Устин промолчал, оглядываясь. Они шли мимо ресторана по улице, чей конец терялся в сером тумане. — Нам нужно в этот торговый центр, — Манфред простер руку, указывая на коричневое здание кубической формы. Устин кивнул, убавляя шаг — нормально идти с переполненным животом не получалось. Но Манфред тоже не торопился, давая Устину насладиться неспешной прогулкой. — Наслаждайтесь лёгкостью вашего нынешнего тела, — поучил его Манфред, — после первого вклада на ваш счёт вы будете пыхтеть и отдуваться от собственной тяжести, как я. — Я не против этого, — отозвался Устин. — И давно мечтал это почувствовать. Устин хотел бы прибавить что-нибудь ещё про свои чаяния, но Манфред удовлетворенно кивнул, первым проходя в раздвижную стеклянную дверь торгового центра. Устин проскользнул за ним, не переставая удивляться столичным технологиям. Для Манфреда в них не было ничего интересного. Банк не имел ничего общего с тем учреждением, которое Устин видел в своём городе в прежние времена. Вместо бункеров служащих и банкоматов стояли койки, как в больнице. Рядом с ними громоздились стойки капельниц. На некоторых койках неподвижно лежали люди, и, может быть, Устину это казалось, они, присоединённые к трубкам капельниц, полнели на глазах — они совершали денежные переводы. Между койками ходили банковские служащие, больше всего похожие на прежних — женщины в зелёных шёлковых галстуках. Одна из них, полноватая девушка с высокой причёской, тут же подскочила к вошедшим мужчинам и бойко спросила: — Какую операцию будете проводить? — Мне надо перевести этому человеку двадцать тысяч граммов, — указал Манфред на Устина. Девушка понятливо кивнула: — Пройдёмте. — А как будет проходить перевод? — Шёпотом спросил Устин у Манфреда, которому больше доверял. Предстоящее немного пугало парня. — Я точно не знаю, — так же тихо ответил Манфред, — но будет использоваться что-то вроде браслетов на руках. С личным кодом. Чтобы произвести платёж или перевод, нужно соединить браслеты. Под действием излучения молекулы жира в организме начнут расщепляться и передаваться по соединению. А другой браслет будет из передавать и встраивать в тело владельца. Так как-то. — Жаль, я не силён в биологии, — вздохнул Устин. — Звучит крайне странно. — Но тем не менее это действительность, хоть и трудно представимая, — развёл руками Манфред, когда они подошли к двум пустующим койкам. — Двадцать тысяч? — Переспросила консультантка, и, получив два кивка — солидный и испуганный — жестом приказала мужчинам лечь. Устин с ужасом, каким встречают неведомое, смотрел, как девушка со сноровкой медсестры орудует трубками, опутывая клиентов трубками и присосками. Одна трубка заткнула мужчинам рты — наверное, чтобы не кричали. Другая трубка соединила руки мужчин. Устин предполагал, что это будет безболезненная процедура. В реальности она напоминала переливание крови, и Устин так испугался неизведанного, что потерял сознание — или же консультанка накачала их чем-то таким. Устин не знал, сколько времени длился такой вариант перевода средств — но он, несомненно, был куда дольше, чем старые операции с карточками с автоматами. Однако юноша не успел оформить это в мысль, потому что во всём теле воцарилось очень странное ощущение. Устин чувствовал себя тяжёлым. И это оказалось слишком необычным, чтобы быть реальностью, но всё же являлось ей. По тому, как больно впивались в тело швы одежды, Устин понял, что двадцать килограммов Манфреда теперь принадлежат ему, хоть мозг и отказывался в это верить. Устин попытался шевельнуть шеей, проверить, повинуются ли ему мышцы — неспроста же возникло это чувство тяжести — и глаза его поражённо расширились, когда подбородком Устин наткнулся не на острый кадык, а на мягкую складку, которая ровным слоем покрывала шею. Из шока его вывел спокойный голос консультанки: — Устин Ланзо — девяносто тысяч граммов, Манфред Кэйсер — сто сорок тысяч. Перевод прошёл успешно, спасибо за визит. Устин осторожно сел — он не заметил, как с него сняли трубки. Сидеть было неудобно — швы джинсов, раньше свободных, туго обтягивали ноги, и всё тело казалось каким-то чужим. В панике Устин взглянул на Манфреда, который, на первый взгляд, нисколько не изменился. Манфред ухмыльнулся, подтягивая брюки, и стрельнул глазами на живот Устина. Юноша поспешно опустил взгляд и застыл, не веря своим глазам. Вместо привычной впадины живота и тощих коленок он видел толстое, вывалившееся из-под свитера брюшко, которое удобно разлеглось на полных, слипающихся ляжках. Правда, вид на это необыкновенное зрелище закрывала проклюнувшаяся грудь, натянувшая нижнюю майку. Устин осторожно ткнул себя пальцем в бок, но и палец стал толще, чем раньше. Шевелить руками оказалось трудно — проймы свитера оказались слишком тесны для нового тела. Нового — потому что Устин никак не мог признать его своим. — Успеете ещё на себя полюбоваться, — хохотнул Манфред и поднялся. Брюки упорно съезжали с его похудевших бёдер, в то время как лицо совсем не изменилось. На Устине, наоборот, одежда чуть не трещала, так же как и кожа — она болезненно зудела, и парень чувствовал, что от такого радикального способа потолстеть точно останутся шрамы. Зато теперь он смог застегнуть джинсы, едва сошедшиеся на полных бёдрах. Свитер никак не желал натягиваться на живот, и пришлось вынужденно щеголять этой частью тела, которая казалась Устину совсем чужеродной. Манфред насилу вытащил его из отделения банка со словами: — Нам надо ещё сходить за одеждой. Чувство лёгкости после такой потери прекрасно, но в этих брюках я до дома не дойду. — И поесть надо, — придя в сознание, отозвался Устин. — Я ужасно голоден. — Чем больше жира, тем больше хочется есть, — вздохнул Манфред. — Привыкайте. Устин кивнул и тоже перевёл дух, ловя себя на мысли, что нынешнее дыхание немного напоминает одышку Манфреда. Действительно, привыкнуть предстояло ко многим вещам. Устин провёл по лицу, надеясь, что хоть оно не изменилось — но рука наткнулась на полные мягкие щёки и пухлые губы, которые у Устина были только в раннем детстве. Проходя мимо стеклянных витрин, он увидел в отражении полноватого молодого человека и ужаснулся, когда узнал в нём себя. Это был Устин из сна, совершенно такой же. И с этой версией самого себя Устину предстояло долгое и интересное знакомство.