С вас 100 граммов жира, приложите животик

Вернувшись домой, Устин вспомнил о своей редакторской работе — следовало приступать к ней как можно скорее, иначе он рисковал потерять доверие Манфреда. Незакрытый ноутбук лежал на кровати с приветливым видом, но для начала Устин решил приготовить обед. Готовил он неплохо и думал, что, в случае чего, Манфред обрадуется приложению к карточке в виде повара. Поставив фрикадельки жариться, а макароны — вариться, молодой человек заглянул в холодильник, как будто с утра там могло материализоваться что-то вкусное. И действительно, на одной из полок оказался хороший гастрономический набор, завтракать которым можно было неделю. Как он здесь появился, Устин ума не мог приложить, но когда вернулся, приятно удивленный, к плите, то подумал, что это Манфред, наверное, принёс утром. «А я тогда лежал в отключке и не заметил», — вспомнил Устин, подсаливая воду. Рубашка и обтягивающие брюки на нём ещё пахли магазином — следовало положить их в стирку, что Устин и сделал, пока трубочки макарон неподвижно лежали в холодной воде. Пока он не будет выходить из квартиры, белья вполне хватит. Правда, майка категорически не налезала на брюшко, а шорты грозились треснуть — но Устин, закинув вещи в стиральную машину, полюбовался собой в зеркале и нашёл, что и в таком неглиже выглядит сносно. Невозможно было удержаться от искушения потрогать толстое пузико, нависавшее на прорезиненным пояском шорт, и Устин осторожно ткнул себя в самую широкую часть живота. Он поразился, каким мягким оказался перекатывавшийся под кожей жирок — ничего мягче Устину не доводилось трогать. «Словно погружаешь пальцы в тёплое облачко», — умилился он и одёрнул майку. Устина ждала редактура. «Он говорил, что ему не хватает начала, что ж, напишем», — задумался Устин, открывая нужный текстовый документ. Вернее, это было месиво из букв, никак не причесанное, без отступов на красной строке, с разным междустрочным интервалом — Манфред совершенно не умел обращаться с этим приложением. Устин механически выровнял текст, особо не вчитываясь — рассказ состоял всего из шести страниц — и принялся тщательно его вычитывать. Сюжет Устин примерно знал, когда утром заглянул в ноутбук к Манфреду, и тогда юноша порядком удивился, потому что никогда такого не читал. Нет, на сайте для липофилов, где Устин проводил свободное время не хуже, чем его сексуально озабоченные ровесники, имелись рассказы похожей тематики — но они были написаны гораздо хуже и не гнались описать жуткие извращения, что Манфред поставил своей целью. Сюжет был несложный — богатый человек, уставший от однообразных развлечений, взял в клубе для утех молодого человека, которого решил привести к соответствующему виду — главный герой любил людей покрупнее. В чём-то это было похоже на их с Манфредом знакомство, но дальнейшее Устина ужаснуло. Он пробежал глазами текст и отмотал на начало, думая написать подходящий обрывок, чтобы подарить Манфреду творческий настрой. Устин не сомневался в своих литературных способностях, к тому же у них с Манфредом оказался похожий стиль — и юноша храбро застучал пальцами по клавиатуре. «Сложив тонкие белые руки на груди, Губерт рассеянно слушал Элизу, читавшую очередной рассказ. Молодая женщина, чей тонкий профиль склонился над потрепанной тетрадью, читала тихо, но с выражением, вкладывая в каждую фразу почти актёрскую игру. Краем глаза Губерт видел её редкие чёрные ресницы и тонкие волосы, свисавшие по обеим сторонам узкого, почти прозрачного лица, и это занимало молодого аристократа больше, чем очередная "история об откармливании". Так называла Элиза свои рассказы, которые читала Губерту, чтобы доставить ему удовольствие. Но этот рассказ удался ей много хуже, чем все прежние, и описанные в них извращения стали казаться Губерту однообразными. Поджав тонкие губы, такие же, как у неё, молодой человек пропускал сочные описания, от которых сама Элиза порядком устала». На этом первый прилив вдохновения иссяк — Устин услышал сердитое бормотание закипающих макарон в кастрюле. Юноша торопливо помешал их и вернулся к ноутбуку. «Надеюсь, Манфред не рассердится, если я напишу ему несколько разрозненных кусочков для раздумья», — подумал Устин, прислушиваясь к шипению фрикаделек в пузырящемся масле. Звук был слишком аппетитным, чтобы не отвлекаться на него, но Устин терпел. К счастью, он был ещё сыт и радовался приятной тяжести в желудке, так что мог продолжать. « - Ну вот и он, - спокойно произнесла Элиза, приманивая кого-то согнутым пальцем. Губерт, уже соскучившийся, перевёл взгляд туда, куда девушка указывала, и не пожалел об этом. К ним из другого конца тёмного зала подошёл молодой человек, весьма легко одетый - вернее, из одежды на нем были только короткие шорты, а всё остальное ритмично подрагивало при ходьбе, в такт его лёгкой и красивой походке. Он очаровательно улыбнулся, опускаясь на противоположный диван, и Губерт только сейчас понял, насколько полный этот парень. Это был тот редкий случай, когда все складки и выпуклости настолько хорошо смотрелись на теле, что невозможно было представить этого человека худым. А Тео вдобавок оказался ещё и очень хорош собой - если бы не круглое, как по циркулю очерченное лицо, его черты можно было бы назвать почти классическими. Каштановые волосы, слегка отливавшие рыжим, были аккуратно приглажены по обе стороны косого пробора, отчего его лицо, с большими карими глазами и прелестным прямым носом, казалось ещё более круглым. Губерт не любил кареглазых, а лица ему больше нравились вытянутые. Но за неимением лучшего нужно было довольствоваться этим. Собственно, Губерт и не расстроился особенно, что Тео не подходил под параметры совершенства - молодой человек и так был очень хорош собой. А эта прелестная улыбка украшала его необыкновенно. Элиза, молча наблюдавшая за ним, чувствовала, что между ног стало очень склизко и тяжело от возбуждения. Элиза хотела бы засунуть в себя пальцы, чтобы влага не выделялась зря, но здесь всё-таки было публичное место. Холодные светлые глаза её нехорошо загорелись, и Тео почувствовал этот взгляд, но лишь улыбнулся ободряюще, потому что ему такие взгляды были не впервой. Губерт молча смотрел, обводя взглядом каждую линию плоти - тяжёлой, светло-розовой в свете настольной лампы». Устин пребывал в настолько хорошем настроении, что посчитал свой кусочек достойным настоящей литературы. Пока он возился с текстом, макароны сварились, а фрикадельки блестели румяными боками — Устин разыскал самую большую тарелку, и, плюхнувшись с едой на диван, стал читать дальше. Манфред оказался поразительно грамотен — читать его было сплошным удовольствием. Да и фантазией его природа явно не обделила. Вот только если бы он писал связным текстом, а не кусками... «Тео очнулся от тихого звяканья. Приоткрыв глаза, он увидел уже привычную и немного надоевшую глазам картину: у стола стоял Гурберт и постукивал ложкой по огромной тарелке. Тот будил его так каждое утро (а может и не утро, ведь в комнате не было ни окон, ни часов), а затем не позволял подняться, пока тарелка не становилась пустой. Сперва Тео даже нравился такой расклад, ведь еда была весьма приятна на вкус, а в её количествах его даже и не думали ограничивать. Но вскоре небольшой ассортимент блюд приелся настолько, что от одной мысли в горло поднимался ком, а желудок сжимался в спазмах. - Проснулся? - почти нежно спросил Гурберт, откладывая ложку. - Что ж, замечательно. Тео уже не нужно было смотреть, чтобы знать, что мужчина сейчас бесшумно возит пальцами по спинке стула, в нетерпении ожидая, когда подопечный подойдёт к нему. Тео с трудом поднялся на ноги и сделал несколько шагов по небольшой комнатке. Его фигура, и раньше не бывшая миниатюрной, сейчас в расплывающейся полутьме занимала, казалось, половину пространства, а колышась, будто немного двигала стены. Губерт прекрасно знал, что это не так, и немного жалел, что такой результат невозможен. Но даже имеющееся его вполне удовлетворяло, о чём Губерт пока не говорил. «Ещё несколько дней, и он будет готов», - широко улыбаясь, подумал он. Если говорить совсем честно, то вид свисающих со стула складок уже довольно давно радовал Губерта, но странное, даже отчасти мазохистское желание всё требовало отсрочить основную часть, причиняя почти физическую боль». Устин рассеянно проглотил ложку горячих макарон, поймав себя на том, что аппетитные описания вполне способны вызвать возбуждение. «Тяжело упав на стул, Тео опустил взгляд. На этот раз в тарелке лежало самое простое, что можно представить - бутерброды с маслом и колбасой. Их даже можно было бы назвать обычными, вот только толщина куска колбасы ничуть не уступала хлебу, а масло было размазано столь щедро, что, тая, оно начинало плескаться на дне тарелки. - Чего-то ещё ждёшь? Мужчина затряс головой, испугавшись, что сейчас ему принесут ещё. Такое уже было, когда он не успевал ответить, а есть Губерт его всё равно заставил всё, несмотря на слабые протесты. Губерт в нетерпении пододвинул тарелку и сел напротив. Его не волновало, что Тео не любил, когда кто-то смотрел за тем, как он ест. Тем более, тот сам согласился, и от того мужчина чувствовал себя ещё уверенней, когда следил за тянущейся к еде рукой. С трудом прожевав первый кусок, Тео попытался его проглотить. С каждым днём проталкивать в себя опротивевшую еду становилось всё невыносимей. От этого процесс лишь затягивался, ничуть не убавляя в своей беспощадности. Тео чуть ли не со слезами на глазах смотрел на тарелку, полную некогда любимых бутербродов, и всё острее ощущал обиду. Ведь он всё ещё любил эту еду, но организм был против всего, пытаясь избавиться от пищи всеми доступными способами. - Тебе помочь? - Услышал Тео вопрос и вновь затряс головой, поспешно запихивая в себя остатки первого бутерброда. Он почувствовал толчок в горле и чуть не выплюнул еду, но зажмурившими, заставил себя проглотить и это. Теперь во рту помимо сильного вкуса колбасы он чувствовал и горький едкий вкус собственных внутренностей и того, что в них переваривалось. Желая избавиться от него, Тео схватился за стоящую рядом чашку и отхлебнул. Сладкая, почти вязкая от своей насыщенности жидкость обожгла язык и горло, но приглушила остальные вкусы. То был горячий шоколад, эффект от которого был таким же, как от еды и даже хуже, ведь он был почти несменяем. Но сейчас он был слишком высокой температуры, чтобы иметь какой-то вкус, и это было единственным ничтожным плюсом. Ещё несколько бутербродов и почти всё содержимое чашки Тео смог преодолеть таким образом. Под аккомпанемент собственных хрипов, протестующих завываний желудка и громкого дыхания напротив. - Ещё один остался, - заметил Губерт, когда Тео измождённо отвалился от стола. Тот не ответил, чувствуя, как от натуги по лицу течёт пот. Если бы ему раньше сказали, что он с такими мучениями будет есть несколько бутербродов, Тео бы позволил себе рассмеяться, но сейчас ему хотелось кричать. Губерт, не получив ответа, с тихим вздохом поднялся на ноги. Взяв в одну руку последний бутерброд, второй он обхватил затылок и немного шею Тео, чувствуя под пальцами мягкую плоть. - Открой рот, - приказал он, прикасаясь хлебом к сомкнутым губам. Тео мелко трясся и не мог ничего делать. Он лишь чувствовал, как что-то упирается в его губы, раздражая тонкую кожу. Нехотя он разжал челюсти, и Губерт быстро затолкал весь бутерброд, после чего сам потянул мягкий подбородок. - Жуй, - был следующий приказ. Тео попытался сжать челюсть крепче, но та затряслась, и из приоткрытого рта выпало несколько крошек. Губерт вновь молча сжал его подбородок и насильно задвигал им. Он делал так уже не первый раз, но Тео всё никак не мог привыкнуть к роли безвольной куклы, неспособной ни на что. - Проглоти это, - уже приглушённо услышал он. Еда с трудом преодолевала сопротивление глотки. В какой-то момент Тео резко нагнулся вперёд, чувствуя, что сейчас вырвет. Но Губерт действовал быстрее и ловко поднял его голову, вливая в рот остатки напитка. Только после этого он отпустил трясущееся тело, которое тяжело упало на пол. Гурберт поспешно вышел, почти сбежал из комнаты, оставив Тео приходить в себя и готовиться к обеду». Устин поперхнулся тёплыми фрикадельками. Читать дальше ему было немного боязно. Юноша взглянул на значок интернета в углу экрана и уже подумал залезть на тот сайт, чтобы вспомнить, как лучше приукрасить текст и сделать его по-настоящему липофильским. Но свежий обед оказался гораздо соблазнительнее. Устин попытался поставить тарелку на живот, так, как это делал Манфред, но брюшко было ещё слишком маленьким. Правда, если лечь, то живот вполне мог сойти за столик, однако эта поза оказалась неудобной. «Интересно, сколько надо весить, чтобы бёдра свешивались со стула? — Задумался Устин и потрогал свои мягкие ляжки. — Надо будет спросить у Манфреда. А вообще, хотелось бы узнать, как я стану выглядеть, если ещё растолстею. Всё же, девяносто килограммов — это мало, чтобы стать карточкой». Однако, прежде чем мечтать, нужно было дать новым килограммам прижиться — и Устин, поедая макароны, следовал совету Манфреда о том, что кормить эти килограммы надо как следует. Конечно, хотелось закончить редактуру сегодня, и узнать, что будет дальше с этим извращенцем Губертом — но Устин терпеливо и медленно ел, чтобы дать пище усвоиться. Он хотел стать толще как можно скорее, а для этого следовало и вести себя соответствующе. Поменьше двигаться и хорошо есть — тогда бы Манфред мог им гордиться. Но Устина бесцеремонно оторвал от вкусного обеда телефонный звонок — увидев, кто звонит, Устин с ненавистью воззрился на несчастный аппарат, однако нажал кнопку ответа и тем робким тоном, какой всегда использовал в общении с матерью, произнёс: — Да, мама, я тебя слушаю. Устин боялся матери и презирал её, но госпожа Ланзо была единственным человеком, который беспокоился о нём и педантично звонил раз в неделю. Братья и отец даже не вспоминали про Устина с тех пор, как он уехал. Но внимание матери, испытывавшей к юноше такие же чувства, казалось Устину невыносимым. — Тебя отчислили? — Вместо приветствия спросил холодный женский голос, всегда имевший интонацию едва сдерживаемого негодования. При звуке её голоса Устина никогда не покидало ощущение, что мать сейчас начнёт кричать — говорить спокойно она действительно не умела. «Раз ты знаешь, то зачем спрашиваешь?», — хотел ответить он, хотя знал, что это вызовет очередной прилив ярости. И тихо ответил: — Да. На всякий случай Устин старался быть как можно немногословнее. — И что ты сейчас делаешь? — Осведомилась женщина. — Я устроился на работу, — Устин с трудом сдержал разочарованный вздох, глядя на остывающие макароны. — На какую? — Редактор. — Устин решил не вдаваться в уточнения, которые стоили ему головы. Мать в любом случае не стала бы радоваться. — Ты же только полгода проучился, как тебя взяли? — Спросила она, начиная заводиться. И прибавила, решая окончательно добить сына: — Ты же ничего не умеешь! — Но взяли же, — Устин чувствовал, что вот-вот начнёт кричать на неё. — А где ты редактор? — Продолжала интересоваться мать, сделав презрительный акцент на профессии Устина. — Мама, я тебе всё расскажу, когда приеду, — процедил он сквозь зубы. — На пасхальные каникулы? — Воодушевлённо уточнила мать. — Мама, у нас не было пасхальных каникул в институте, — Устин начал терять терпение. — Только летние. А сейчас я тем более не могу уехать. — Работает он, ага, — хмыкнула мать и вдохнула, собираясь сказать ещё что-нибудь обидное, но Устин сердито нажал на красную кнопку. Ему совершенно не хотелось продолжать разговор. Звонок матери разозлил и без того чувствительного Устина, отчего у юноши совершенно пропало настроение работать над текстом. Макароны с мясом тоже потеряли возбуждающий вид. Устину стало противно от самого себя. Грустный и разгневанный, он выключил ноутбук с телефоном и забрался под плед, надеясь поспать и забыться. Обед остался стынуть, некрасивый и холодный. Поспать удалось, а вот забыть слова матери — нет. Устин даже снов не видел, настолько расстроился, проснувшись уставшим и замученным. Мысль о том, что, возможно, придётся познакомить мать с Манфредом и рассказать о своей настоящей работе, приводила Устина в ужас. Отношения с писателем, пусть ещё деловые, юноша считал слишком личными, чтобы рассказывать про них матери — человеку, которого Устин считал совершенно чужим. Юноша привязался к Манфреду и его дочери, и видел в них свою настоящую семью, где ему могли бы подарить ту любовь и заботу, которой он не знал, но нуждался. Устину хотелось скорее признаться Манфреду в своём доверии к нему, но он не чувствовал достаточной уверенности, чтобы делать это так скоро. Привязанность к мужчине Устин мог высказать только готовностью обжираться до умопомрачения, чтобы окупить вложенные Манфредом средства. Устин ни разу не думал, что действиями Манфреда движет корысть — нет, мужчина несомненно видел в Устине не просто карточку. Юноша, по натуре романтик, верил, что в первую очередь он для Манфреда — человек. А для матери он человеком не был. Так, случайно появившийся ребёнок, от которого мать могла бы избавиться — но увы, её моральные устои были слишком крепки. В итоге Устин стал для неё отдушиной, которую всегда можно оттаскать за уши, накричать или обидеть, зная, что не будет сопротивления и возмездия. На Устине мать выпускала пар, чтобы два старших брата не получали ничего, кроме любви. К счастью, они невольно становились свидетелями унижений младшего, и не могли отвечать матери взаимностью в полной мере — если бы не было Устина, им доставалось так же, только на двоих. А Устин за них двоих отдувался. Вспоминая детство, Устин вытер красные глаза — в отличие от братьев, поплакать он любил и находил в этом облегчение. Он не привык плакаться кому-то в жилетку, но сейчас парню хотелось позвонить Манфреду и терзать его своими страданиями. Но Устин слишком уважал мужчину, чтобы подвергнуть его такому испытанию — поэтому он с тоской взглянул на чёрный экран телефона и сквозь слёзы принялся доедать холодные макароны. К сожалению, плакать в его положении было вредно — переживания сжигали калории. Когда Устин в одиночестве ужинал, за окном уже стало темно, но юноша так и не решился включить телефон — он боялся, что мать опять начнёт звонить и допрашивать с пристрастием, но мог позвонить и Манфред. От этого Устину становилось страшно и совестно, и кусок застревал в горле. Он впервые захотел забраться к кому-нибудь на колени, как Юстина, и посетовать на свои горести — и в роли этой самой жилетки Устин невольно представлял Манфреда. Это было ещё мучительнее, чем растравлять себя. «А всё потому, что я не привык быть один и мне некому выговориться», — решил Устин и вновь сердито замотался в плед, надеясь проснуться прекрасной бабочкой. Но то ли он хорошо выспался днём, то ли так накрутил себя — но заснуть второй раз Устин не смог. Так и провертелся до глубокой ночи, пока усталость не сморила его. В таком ритме прошло два дня. Устин спал, ел, и старался не думать о предстоящей поездке к предкам, которой не мог избежать. Телефон он не включал и терзался душевными муками, когда не находил сил на работу с рассказом Манфреда. Юноша решил, что тот очень сердится за задержку, и потому не напоминал мужчине о своём существовании — ему стало страшно даже думать о нём. Надо было как-то выходить из этого состояния, когда даже еда не приносила радости, но и этого ему не дали сделать самому. Однажды утром Манфред открыл дверь квартиры своим ключом и врасплох застал Устина, который с грустным видом пытался запихнуть в себя несколько бутербродов — они были точь-в-точь такие, как в рассказе Манфреда. Увидев незваного гостя, Устин испугался, вспомнив и про редактуру, и про выключенный телефон, но Манфред, как всегда, выглядел на удивление спокойным. Его безмятежный вид заставлял Устина настораживаться без всякой надобности. — Извините, что я вот так, без предупреждения, — с порога опустил он голову, пока Устин впопыхах суетился, пытаясь придать комнате, а в особенности, кровати, более аккуратный вид. Про то, что из одежды на нём лишь майка и спальные шорты, слишком тесные, Устин забыл и не беспокоился. — Но у вас был отключен телефон, и мне пришлось явиться, — объяснил Манфред, проходя вслед за растерянным Устином в комнату. — Мне мать звонила, и мы с ней поссорились, как всегда. Я выключил телефон, боясь, что она будет названивать и требовать подробностей, кем я теперь работаю, и поэтому вот... — Виновато сознался Устин. Манфред понимающе качнул головой, и на мгновение на его красивом лице выразилась та же неловкость, что мучала Устина. — И всегда у вас с матерью такие разговоры? — Глухо спросил он, отводя взгляд. — Сколько себя помню, — Устин робко прижался к косяку, скрещивая длинные ноги в замкнутой позе. — Мда, — Манфред поджал губы, краснея как маковый цвет. — Но, если что, я могу съездить к вашей матушке и договориться с ней. — Не надо, — выдавил Устин и порывисто отвернулся. — Это мои проблемы, и я сам должен с ними справиться. — Так, постойте, — в голове Манфреда появились металлические нотки, он протянул руки к Устину, но не обнял его. — От переживаний вы похудеете, а я не могу этого допустить! Я ещё не зарегистрировал вас как карточку, но обязался следить за вашим самочувствием! — Самочувствие у меня ужасное, — проворчал Устин и тут же торопливо признался: — Но я очень хотел вам позвонить! — Трусишка, — усмехнулся Манфред, тяжело опускаясь на диван. — Меня-то вы можете не бояться. В его устах это обидное слово прозвучало почти ласково, и Устин сдержанно улыбнулся в ответ. Только сейчас он вспомнил, что стоит перед гостем в одном дезабилье, но Манфред не дал ему смутиться, вежливо глядя на уровне глаз Устина. — Я помню про редакцию рассказа, надеюсь, она у вас двигается, — издалека начал он, приглашая Устина сесть рядом. — Это не срочно, я отправил в печать одну из своих старых вещей, но я пришёл с другим. — А с чем? — Устин снова насторожился и подобрался, на всякий случай втягивая живот. Как он успел понять, от Манфреда можно было услышать только что-то очень неожиданное. — Я хотел спросить, как прижились ваши новые килограммы. Это процесс недолгий, но если вы плохо ели, то мои старания будут потрачены зря. У этих переводов такая особенность, что они легко испаряются с карточки и быстро возвращаются владельцу. Мне спортом заниматься и диету блюсти некогда, так что не удивляйтесь, если к скорому времени меня снова разнесёт. — Это я понял, — Устин не знал, от чего так внезапно осип. Теперь он ставил под сомнение своё доверие к Манфреду — мужчина проявлял до странного много внимания к его телу и нему самому, пусть и объяснял эту заботу исключительно своими обязанностями. «Неужели он не думал о том, что я могу его предать или сбежать? — Удивился Устин, садясь рядом с мужчиной. — Хотя нет, он не мог такого предположить, ведь я действительно не способен так подло использовать его старания». Он вздохнул и обнял себя за живот. Интересно, но теперь Устин, обвивая руки вокруг талии, не мог скрестить кончики пальцев на позвоночнике— и чувствовал, что выступающие кости на спине тоже подёрнулись слоем жирка. — Так вы разрешите потрогать ваш животик? — С мягким напором обратился к нему Манфред. — Мне просто надо проверить, хорошо ли жир распределяется. — Ладно, — растерянно ответил Устин, вцепляясь тонкими пальцами в покрывало. — Расслабьтесь, я больно делать не буду, — Манфред осторожно обхватил его талию, вернее, свёл мягкие тяжёлые ладони на дряблом брюшке. — Только потрогаю. Прилягте, пожалуйста. Раскрасневшийся от стыда Устин лег на спину, машинально складывая руки на животе в защитном жесте, но Манфред деликатно развёл его руки, тут же касаясь тугой округлости под грудью. Устин зажмурился, когда шершавые пальцы закатали тесную майку. — Смотрю, вы хорошо покушали, — довольно улыбнулся Манфред, щекоча бледную кожу. Устин хихикнул и дёрнулся, но нашёл эти поглаживания довольно приятными. Мужчина потрепал его по нижней части брюшка, самой мягкой, несмотря на рубчики, оставшиеся после визита в банк. — Вы делаете успехи, — казалось, Манфред не мог оторваться от живота Устина, тискать который было действительно сплошным наслаждением. Оказалось, что это ещё приятнее, когда живота касаются чужие руки. У Манфреда они были тёплые, чуть шероховатые и очень осторожные. — Но это ещё слишком мало, чтобы вы могли стать карточкой, — подытожил он, поглаживая живот Устина уже ради удовольствия. Парень чувствовал, что вот-вот замурлыкает в ответ, но вместо этого спросил: — А сколько мне надо ещё набрать, чтобы приступить к своей работе? — Килограммов хотя бы пятьдесят, чтобы не было жалко с ними расставаться. — Это много, — не открывая глаз, вздохнул Устин и порывисто накрыл пухлой ладошкой руку Манфреда, который уже решил убрать её. — Как я выглядеть-то буду с таким весом? — Не могу точно предсказать, но уверен, что зрелище бы было восхитительное, — умилённо произнёс Манфред, не решаясь переместить руку с горячей выпуклости живота. — А вы могли бы его описать? — Устин, заинтересованный, приоткрыл небесно-голубые глаза, без очков смотревшие немного рассеянно. Из-за нежно-розовых щёк эти глаза казались немного меньше, чем на самом деле. — Попробую. Вот лучше всего мне видится ваша улыбка вместе с пухлыми щеками. Это должно выглядеть красиво. — Предположил Манфред. — Когда вы улыбаетесь, то показываете верхние зубы, они похожи на крупные жемчужины. Согласитесь, красиво, не так ли? — Очень. Мне столько комплиментов никогда не говорили. — Выдохнул польщённый Устин, выпячивая живот, так ему понравилась эта необычная ласка. А Манфред продолжал: — У вас довольно острый подбородок. Если вы потолстеете, лицо стало бы более округлым, сильнее была бы видна линия между подбородком и губами. Потом, вес бы скрадывал черты, так что это сделало бы визуально менее заметным длинный нос, хотя, на мой взгляд, он очень милый. — Нос-то ладно. А остальное? — Острые колени Устина едва заметно задрожали от возбуждения. Никакая мастурбация не доводила юношу до такого восторженного состояния, как мысли о том, каким толстым он мог бы стать. Манфред задумчиво возвёл глаза к потолку: — Пропала бы четкая линия скул, у вас на шее есть треугольник выступающих сухожилий, он бы тоже пропал. Будет хороший такой двойной подбородок, как у меня. — Это было бы хорошо, — пробормотал Устин. — А что касается живота? — Ну, фигура у вас типично яблочная, так что можете не беспокоиться. У вас ноги дольше всего останутся стройными и это очень удобно — вы не сотрёте их до крови, а то мне даже летом приходится носить длинные брюки. А ещё у вас довольно длинные руки, такие обычно называют паучьими. Очень редкий тип рук, кстати. Если бы вы сильно набрали в весе, то ещё очень долго смогли бы доставать ими до живота, пока вес не перевалил бы кило так за сто девяносто, думаю. Очень удобные руки, — Манфред неуклюже взмахнул рукой с короткими пальцами, похожими на толстые сардельки. — А вот это денется куда-нибудь? — Устин брезгливо провёл вдоль выступающей косточки на груди. По сравнению с круглыми холмиками груди острые выступы ключиц смотрелись уродливо и нелепо, но Манфреду их вид почему-то понравился. Он уставился на шею Устина, как будто видел её в первый раз, и выдохнул: — Ох ты ж, ключицы. Вот они бы точно сменились впадинками, так всегда бывает. Чем сильнее они выступают при среднем весе, тем больше потом будут обрастать жиром. Странная, но правдивая закономерность. — Мне нравится, — прошептал Устин, уже не стесняясь погладить себя по животу. Бояться Манфреда действительно было бессмысленно. — А знаете, зачем я вам это рассказываю? — Хитро прищурился Манфред. — Догадываюсь, — Признаться, Устин даже предположить не мог и заинтересованно взглянул на мужчину. — Я сегодня шёл к вам с одним предложением, — Манфред отвёл взгляд, и Устин видел только его лохматый затылок. Голос мужчины звучал до непривычного неловко: — Хотел спросить, готовы ли вы принять ещё немного моего веса, а то и заключить договор, чтобы официально стать моей карточкой. — Я не смогу вам отказать, — Устин охнул, приподнимаясь, — но не слишком ли быстро? — В самый раз, — обнадежил его Манфред. — Я знаю, что вам поправиться нужнее. Это было правдой, и Устин взглянул на часы. Они показывали полдень, и в комнату заглядывало яркое холодное солнце. — Давайте, — согласился Устин. — Я сейчас только оденусь. «Одежду жалко, — подумал юноша, торопливо застегивая рубашку, пока Манфред ждал его в коридоре. — Только купил, а снова выбрасывать. Зато её много не нужно». Натягивая шапку, Устин улыбнулся своему розовощекому лицу в зеркале. Действительно, два передних зуба, которые, как говорила мать, делали Устина похожим на крысёнка, теперь благодаря фону в виде пухлых губ, действительно походили на жемчужины. Устин не замечал, как поднималась его самооценка и не знал, что Манфред всеми силами пытается открыть юноше глаза на его красоту, которая с дополнительными килограммами стала бы ещё ярче.