С вас 100 граммов жира, приложите животик

Устин последний раз провёл гребенкой по светлым волосам, ещё немного влажным после умывания. Сегодня Манфред пригласил его в кино, и юноша хотел произвести на работодателя приятное впечатление. С их знакомства прошло два месяца, и переживания Манфреда по поводу вложенных в Устина капиталов оказались беспочвенны. Молодой человек каждый день на средства Манфреда устраивал себе роскошные банкеты, чтобы ни один грамм веса не пропал даром. Вернее, Устин считал шиком ту трапезу, когда мог умять как можно больше свежесваренных макарон с сыром — юноша не видел смысла покупать дорогую, гораздо более вкусную, но такую же по калорийности еду, и объедался самыми простыми блюдами. Устин не думал, что толстеть окажется так дёшево, даже Манфред удивлялся, глядя на чек — он думал, что содержание карточки обойдется гораздо дороже. Он покупал Устину одежду, и, помня конфуз с рубашкой, избегал сложно скроенных нарядов. К счастью, юноша согласился носить старые вещи Манфреда. Правда, пропорции кое-где не совпадали — брюки мужчины с Устина сваливались, а рубашки, наоборот, отказывались застёгиваться. Зато футболки и эластичные свитера оказались хорошим вариантом. Пуховик пришлось выкинуть — Устин слишком быстро из него вырос, да и весна выдалась неожиданно тёплая. Или Устину так казалось из-за слоя греющего жирка. Пока лишнего веса было не так много, чтобы по-настоящему греться, и по вечерам Устин мёрз. Поэтому сейчас на нём была серая толстовка Манфреда с большим карманом на животе, отчего изрядно растолстевшее брюхо казалось ещё заметнее. Манфред купил в эту квартиру весы, чтобы Устин мог самостоятельно отслеживать прогресс, чем юноша старательно занимался и очень радовался, когда взгромождался на весы, предварительно проглотив килограмм всякой снеди. К сожалению, в жир калории переходили не так скоро, но Устин очень старался, сообщая Манфреду каждое изменение. Мужчина в качестве награды водил Устина по ресторанам и забегаловкам, разрешая на свои граммы наедаться до отвала, а Юстина при каждой встрече не упускала момента потискать Устина за живот. Манфред с завистью косился на дочку, видно, изнемогая от желания потрепать мягкое брюшко, но почему-то смущался и выражал симпатию другими способами. Устину иногда даже становилось жаль его — и, вспоминая жадные взгляды Манфреда, юноша налегал на еду ещё усерднее. Старания этого стоили — Устин с гордостью смотрел на себя в зеркало, помня, что утром весы показали ровно сто тридцать килограммов. «Двадцать кило за два месяца это очень хороший результат», — улыбнулся Устин отражению, в очередной раз сравнивая себя прежнего с тем человеком, который довольно улыбался из зеркала. Два месяца помогли Устину свыкнуться с быстро растущим телом — благодаря вкладу Манфреда жир откладывался куда быстрее, чем если бы Устин полнел обычным способом. Его действительно разносило, иначе не сказать. Брюшко превратилось во вполне внушительное чрево, отвисающее под собственной тяжестью. Лицо, казалось, круглело день ото дня — Устин думал, что больше всего Манфреду нравятся пухлые розовые щёки, обрамлённые золотистыми волосами. Юноша не стригся и порядком оброс — по словам Манфреда, длинные волосы ему очень шли. Устин не возражал — наконец-то он постиг то состояние, когда всё вокруг, включая самого себя, казалось ему прелестным и очаровательным. На себя Устин налюбоваться не мог. Всё, что Манфред предсказал насчёт изменений в фигуре, сбылось — почти весь жир копился в верхней части тела, собираясь складками на животе и под подбородком. Руки пышнели, на спине тоже становилось много лишнего. И только ноги, хоть и обзавелись толстенькими ляжками, по сравнению с животом казались до нелепого тонкими. Устин думал: будь он поменьше ростом, то стал бы настоящим колобочком. А пока критично глядел на себя в зеркало, отмечая, что выглядит ещё недостаточно толстым. «С таким ростом я как ни растолстею, всё равно буду выглядеть лишь немного пухлым, — вздохнул он, закладывая руки в карман толстовки. — Надо же было вымахать в такую длинную каланчу!» Устин сердито выдохнул и вспомнил девушку, которую как-то видел в ресторане с подружкой. Как оказалось, юные обжоры часто туда наведывались — высокая блондинка лишь немного округлилась, а её низенькая подруга казалась откровенно разжиревшей, хотя весила от силы килограммов семьдесят. Но быть таким карликом Устин не хотел. «Ничего, — он поджал губы в героической гримасе, — когда-нибудь я так растолстею, что даже та девушка с коктейлями будет казаться самим изяществом!» Манфред несколько раз водил его попить коктейля — Устин перепробовал весь ассортимент, но ту девушку больше не видел. Её место заняла новенькая, совсем худая — и вот она с каждым днём становилась всё круглее. Наблюдать за изменениями в чужом теле было любопытно, но Устин гораздо больше переживал за себя. Ему хотелось скорее начать ходить с Манфредом за покупками. Каждый раз при встрече Устин намекал Манфреду, что хотел бы попробовать себя в качестве платежного средства — но в ответ на это мужчина хмурился, оглядывал юношу и говорил, что ещё рано. Устин понемногу догадывался, что мужчине больше нравится наблюдать за процессом чужого ожирения, чем воспринимать Устина как карточку. Иногда Манфред оценивающе щупал юношу за брюшко, но больше не предлагал массаж, когда Устин объедался. Несложно было заметить, что мужчина стал более замкнутым, словно постоянно над чем-то думал. Предмет мыслей Манфреда оставался для Устина интереснейшей загадкой — юноша, пытаясь проникнуться настроением работодателя, не замечал, что думает о нём целыми днями. В другой ситуации Устин бы обеспокоился, но нынешнему Устину, разжиревшему и спокойному, ход событий казался совершенно естественным. Правда, он всё ещё смущался, когда Манфред говорил комплименты — теперь Устина окружало столько хорошего, что он совершенно терялся. А сегодня пригласил в кино — место, по своей природе располагающее к романтике. Но Устин так же помнил кинотеатр в своём городке, где в буфете продавали воздушную кукурузу, и на всякий случай приготовился к другому повороту событий. Даже плотно позавтракал и надел джинсы с низкой талией, чтобы живот мог легко перевалиться через пояс. Это были старые джинсы Манфреда, который только классические брюки закреплял ремнём поперек живота. Устину все вещи мужчины оказались широки в бёдрах — у Манфреда сильно полнели ноги, отчего ляжки Устина болтались в чужих брюках как карандаши. Манфред как-то успокоил юношу, который очень переживал на этот счёт. Действительно, иметь длинные стройные ножки, когда верх расплывается от жира, оказалось очень удобно — Устин только боялся, что они могут искривиться, если он слишком разжиреет. Где находилось это "слишком", юноша не догадывался. Но пока его ничего не пугало. Даже о звонке матери он забыл, и когда не ел и не находился в обществе Манфреда, то бороздил интернет. Устин давно закончил редактировать тот рассказ, но Манфред почему-то не стремился нагружать юношу работой. Единственное, чего он строго требовал от Устина — в каждый приём пищи наедаться как в последний путь. За два месяца желудок Устина несколько увеличился в объёме, и соблюдать это требование стало сложнее. Зато еду покупал Манфред, и Устину было не о чем беспокоиться, а пожелания мужчины юноша и так выполнял прилежно. Манфред был добр и спокоен, и Устин находил приятным подчиняться ему. К тому же, в последнее время его симпатия к Манфреду понемногу приобретала странный оттенок — Устин сталкивался с этим чувством не в первый раз, но совершенно не был готов встретить взаимность. Устин никому не признавался, но помимо своей любви к нестандартным формам он ещё и никогда не испытывал симпатии к противоположному полу. Устин не знал, патология это влечений или нет, но не беспокоился, когда понял, что принадлежит к меньшинству. Таких, как он, в городке ненавидели и всеми силами старались вернуть на путь истинный, а если не выходило, то изгнать, чтобы не портили генофонд. Но Устин всегда тщательно соблюдал меры конспирации во всём, что касалось его увлечений. Он не пытался водить отношений с парнями, чистил историю браузера, писал только в телефоне, чтобы не оставить доказательств и надеялся, что никто ни о чём не догадывается. Пока фетиши и сексуальные предпочтения не покидали его головы, Устин сохранял спокойствие. Исповедаться ему было некому, да никто бы и не стал слушать. Поэтому Устин хорохорился, не пытаясь искать единомышленников даже в интернете, хотя вращался на нескольких сайтах знакомств. Устин не видел смысла открываться человеку, в реальности которого не мог убедиться. Манфред был совершенно реален, Устин даже трогал его, но никак не мог поверить, что мужчина действительно ему симпатизирует. Доверие Устина он давно завоевал, но чего он хотел добиться этими вылазками в кино и рестораны? Манфред предупреждал, что рано или поздно наступит момент, когда Устину придётся переехать к нему и проводить бок о бок целые дни. Устин был твёрдо уверен — совместная жизнь обязательно приведёт к возникновению чувств, а Манфред категорически отрицал возможность того, что они могут полюбить друг друга, но при этом не строил из себя недотрогу. Наоборот, постоянно обнимал Устина при встречах и прощаниях, зная, что парню это нравится, разрешал дремать у себя на плече и не слишком дорожил личным пространством. А Юстина так и вовсе не давала Устину передохнуть — она висела на нём, как бультерьер на добыче, решив, что полнеющий Устин гораздо лучше худеющего от постоянных покупок отца. Юноша понемногу привыкал к тому, что девочка отбирает и его личное расстояние тоже. Но если Юстину он полюбил всем сердцем, то с чувствами к Манфреду ещё не определился. Это точно было что-то, сильнее дружбы и симпатии, но называть смутное ощущение любовью Устин боялся. Юноша ни разу не отказывался, когда Манфред приглашал его в гости, и никто из соседей мужчины не удивлялся частым появлениям Устина. Мнение соседей беспокоило юношу меньше всего, хотя он до сих пор не мог привыкнуть терпимости жителей столицы к разным меньшинствам. Устин хотел узнать об истинных чувствах Манфреда и тешил себя надеждой, что в кино, когда они останутся наедине в тишине зала, всё прояснится. Больше времени на раздумья у Устина не было — Манфред ждал его, и пусть их дома были совсем близко, Устин ходил далеко не так быстро, как раньше. Через десять минут юноша должен был стоять под дверью квартиры Манфреда. Ровно в три Устин стоял под дверью квартиры Манфреда. Теперь ему не нужно было звонить — Юстина, сторожившая всех в коридоре, услышала тяжёлые шаги, как только Устин вышел из лифта. Юноша знал, что девочка обязательно увидит его в дверной глазок и откроет, но из вежливости позвонил и после строгого оклика назвал своё имя. Этот ритуал проходили все, кто попадал к Манфреду в гости. Едва Устин переступил порог, Юстина радостно обвила его ноги, пытаясь обхватить юношу за мягкую складку, на чьем месте раньше была талия. Но в свои пять лет девочка достигла роста, неудобного в обращении с мужчинами, когда голова приходится чуть выше того места, куда воспитанная особа женского пола смотреть точно не должна. К счастью, Устин достаточно располнел, чтобы живот мягкой складкой свисал вниз — недостаточно, но на уровне приличия. — Здравствуй-здравствуй, — он осторожно пожал Юстине ручку, всё ещё боясь переходить на более доверительные прикосновения. А девочка в ответ ещё раз обняла его и, обернувшись, крикнула: — Пап, иди посмотри на этого хомяка! Манфред выглянул из своей берлоги в другом конце квартиры — Устин там ещё не был — и торопливо прошаркал к юноше. Резкая потеря веса во время перевода нисколько не сказалась на его внешности — за два месяца Манфред быстро вернулся на двадцать килограммов назад, и Устин чувствовал себя спокойнее, когда видел: разница между их фигурами не такая большая. Только если у него самого при ходьбе подпрыгивало пузо, то Манфред соблазнительно покачивал бёдрами — Устин терялся, не понимая, что ему больше нравится. — Я уже не могу его целиком обнять, — гордо похвасталась девочка, вгоняя Устина в краску. — Руки не сходятся. — Это мы сейчас проверим, — улыбнулся Манфред, заключая смущённого Устина в объятия. — Нет, мне сложнее сказать, мы с вами теперь животами упираемся, дорогой Устин. — У меня ощущение, что вы меня измеряете, — пробормотал Устин и хихикнул. — Смотрю, достаточно ли вы поправились, — объяснил Манфред, потрепав юношу за круглеющую под мягкой тканью складку. — Папа, а он скоро сможет ходить с нами в магазин? — Спросила Юстина, до этого с удовольствием наблюдавшая за ними. Устин с надеждой взглянул на патрона, но Манфред отрицательно покачал головой: — Не торопитесь, вам ещё долго. Вот когда в вас будет килограммов сто восемьдесят, тогда, наверное, мы и попробуем. Устин обиженно надул губы, как ребёнок — из-за того, что он он поправился, губы стали гораздо пухлее, и выглядело это умилительно. Юстина даже зажмурилась от удовольствия. «Он меня просто испытывает на терпение», — успел решить Устин, но Манфред не дал ему заниматься самокопанием: — Мы собирались пойти в кино? — Конечно, всё ещё в силе, — Манфред набросил лёгкую ветровку и притянул к себе дочь, собираясь её нарядить. — А Юстина согласилась посидеть у Ландтагов. Девочка нахмурилась, когда отец неловким жестом надвинул ей на лоб шапочку, и спросила: — Пап, ты принесёшь мне поп-корна? — Конечно, солнце, — Манфред застегнул пуговицы на её шерстяном пальто, смотревшемся очень элегантно для такой малютки. — Обещаю всё в кино не есть. — Мы будем там есть? — Спросил Устин испуганным шёпотом. — Вы никогда не ели поп-корн во время фильма? — Искренне удивился Манфред, когда они вышли на лестничную площадку, и загремел ключами. — Надо это восполнить! Оставив Юстину у готовых ко всему Ландтагов — Устин не упустил возможности полюбоваться на необъятные телеса белокурой красавицы — мужчины неспешно направились к торговому центру, где, как понял Устин, сосредоточилась общественная и культурная жизнь этой местности. Здесь целыми днями околачивались школьники; в полдень на фудкорте собирались огромные толпы студентов из института, где когда-то учился Устин. Даже в книжных магазинах, которые не пользовались особенной популярностью, кто-то пролистывал фолианты. Через витрины бутиков Устин замечал женщин, сосредоточенно взирающих на ряды нарядных одежд. Но Манфред вёл его мимо книжных и одежных рядов наверх. Устин, неизвестно почему волнуясь, беспокойно оглядывался — когда фудкорт остался у них за спинами, юноша увидел скромный прилавок с мороженым, а рядом — кассу кинотеатра. Чуть поодаль располагался буфет кинотеатра, как Устин догадывался по тяжёлому запаху воздушной кукурузы. — Ближайший сеанс в четыре, — Манфред вскинул голову, рассматривая электронные табло с названиями фильмов. — У нас есть ещё полчаса, если вам захочется в буфет. — А какой фильм в четыре? — Устин попытался отыскать сеанс, о котором говорил Манфред. — Я не слежу за новинками, поэтому можно доверится вашему вкусу? — Конечно, — Манфред кивнул, гордый лестными словами. — Вы когда-нибудь видели липофильские фильмы про геев? Глаза Устина так широко распахнулись, что мужчина даже испугался. — До нашей глуши доходили отголоски слухов о том, что снимают в столице, — пробормотал молодой человек, краснея, как рак, — а своими глазами я такого не видел. Но если этот фильм будет похож на ваш рассказ, я с удовольствием посмотрю. — Я не ожидал, что у вас такие смелые вкусы, — произнёс Манфред и тут же сунул голову в окошко кассы, — два билета на "Электрическое кресло", пожалуйста. Пожилая кассирша строго взглянула на Устина, чьим лицом можно было украшать банки с томатной пастой. Юноша не знал, зачем пытается спрятаться Манфреду за спину и ждал страшного вопроса: «Восемнадцать есть?» — окружающие при виде Устина никогда не давали ему настоящий возраст. К счастью, кассирша ничего не сказала — видно, пухлые щёки добавляли Устину несколько лишних лет. Или же в столице можно было ходить на какие угодно фильмы, лишь бы в сопровождении взрослых — теперь у Устина появились основания переживать, что их с Манфредом примут за отца и сына. Но всё обошлось — Устин неверящим взглядом встретил добрую улыбку мужчины, который протягивал два ещё тёплых билета. — Хотите мороженого? — Предложил Манфред и указал на одинокий прилавок, где скучал красивый продавец с поставленными дыбом волосами по последней моде. — Да, пожалуйста, — Устин не сразу понял, что мороженое здесь необыкновенное — на прилавке было крупно написано, что оно с добавлением алкоголя, а, значит, продаётся только взрослым. — У меня в городе продавалось только ванильное, шоколадное и иногда клубничное, — со стыдом признался Устин, когда Манфред дал ему холодный бумажный стаканчик с оранжевым мороженым. От ледяной сладости пахло апельсиновым ликёром. — А я возьму себе чего-нибудь покрепче в буфете, — предупредил Манфред, ведя Устина к широкому проёму за кассой, где оказалось небольшое вытянутое посещение. С одной стороны был бар, в витрине прилавка напротив красовались многочисленные сорта поп-корна, от которого и шёл такой сильный аромат. Посередине расположился двойной ряд маленьких столиков, разделенных кадками с искусственными растениями. После полудня в кино уже никому не хотелось, и только один столик в буфете оказался занят женской компанией. Пока Манфред выбирал коктейль, Устин скромно опустился на красный диван как раз рядом с девушками — за всё время пребывания в столице он ни разу не упускал случая полюбоваться местными жителями. Особенно, если собой они представляли такое удовольствие для взгляда, как эти шесть девушек в лёгких платьях разного покроя, но одинакового белого цвета. Устину показалось, будто подружки гораздо старше его. Возможно, он посчитал так потому, что все шестеро были невероятно толсты. Юноша ума не мог приложить, как они втиснулись за этот столик. Вдобавок девушки оказались чрезвычайно хорошенькие — это Устин понял с первого взгляда. Такого средоточия женской красоты юноша не встречал ни разу — и сейчас с открытым ртом застыл над мороженым, не в силах перестать пялиться на девушек. К великой радости, они не замечали Устина, поглощённые сладостями и разговорами. Юноша не слушал, что они обсуждали, куда интереснее было смотреть на них. — Красоток много, а мороженому нельзя давать растаять, — Устин испуганно вздрогнул, услышав, как над ухом хохотнул Манфред. Он даже приготовился обидеться, но мужчина только улыбнулся, обхватывая полными губами трубочку с коктейлем медно-красного цвета. — Дайкири, — пояснил Манфред, видя, что Устин ничего в этом не понимает. Торопливо поглощая льдистое мороженое со слабым привкусом апельсинов и сильным запахом алкоголя, Устин украдкой продолжал поглядывать на девушек. Художник заметил бы в их личиках черты самых разных типов красоты — но Устина куда больше удивляло то, как выгодно их красота сочетается с более чем пышными формами. Шесть красавиц нисколько не стеснялись своей внешности — они, изящно накрашенные и изысканно причёсанные, громко смеялись и трещали как сороки. Самая толстая — массивная брюнетка с растрепанными волосами и трубным голосом — поразила Устина объемами своего живота, который не давал ей дотянуться до сладостей на столе. Юноша, едва сдерживая смешок, наблюдал за безуспешными попытками взять блюдечко с чизкейком — упрямая барышня не сдалась бы, если бы не подружка, которая догадалась поставить блюдце ей на живот. Эта девушка, с прихлопнутой на один глаз чёрной чёлкой, по сравнению с остальными казалась почти стройной — но, глядя на её пухлые щёки и налитые пальчики, похожие на кегли, Устин догадывался, что бёдра девушки должны поражать фантазию. Рядом с ней притулилось очаровательное кудрявое создание — шатенка с тонувшими в щеках глазами через трубочку потягивала нежно-розовый коктейль из стакана, который был надёжно зажат двумя подушками её бюста. В отличие от крутобёдрой подруги, эта девушка полнела приятно-равномерно. У неё всё одинаково глубоко скрылось под слоем пышной мягкости. Устин как заворожённый рассматривал её широкие запястья в кольцах жира, длинные пальцы с ямочками и перетяжками, массивный второй подбородок, дрожащий, когда она смеялась. Вьющиеся каштановые локончики придавали её приятному лицу и вовсе что-то ангельское. Этого Устин не мог сказать о двух девушках, которые сидели к нему спиной — он видел только тяжёлый узел каштановых волос одной и короткую стрижку другой, однако их полные плечи и складки на загривке оказались столь же приятны для взгляда. У рыженькой девушки, которая сидела подле лохматой брюнетки, на макушке был завязан забавный хвостик, но Устину больше понравилось, какая эта барышня кругленькая — совершенный берлинский пончик с карамельной начинкой. Юноша даже облизнулся. — У нас не так много времени, — вздохнул Манфред, глядя на часы в углу одного из подвешенного к потолку табло. — Я схожу за поп-корном, а вы пока доедайте. Устин кивнул, торопливо приканчивая мороженое, уже больше похожее на итальянское лимончелло, и поспешил присоединиться к Манфреду. Взглянуть на девушек ещё раз, с другого ракурса, он постеснялся, но спиной чувствовал их острые взгляды. Устин рассматривал свой билет, прячась за спиной Манфреда (на билете крупно было написано, что фильм запрещён для детей). А тот сосредоточенно взирал на стеклянные ящики, полные коричневых, золотистых и разноцветных сморщенных шариков. Это и была воздушная кукуруза. — Вам какой? — Продавец взял самое большое картонное ведро и вооружился лопаткой. Устин побоялся, что ему столько никогда не съесть, но эта порция, как было несложно догадаться по хитрому взгляду Манфреда, предназначалась именно ему. — Ассорти, — указал Манфред на ящик с разноцветными. — И ещё насыпьте его в маленький стакан за сто восемьдесят граммов. Это с собой. А мне карамельный, пожалуйста. И ещё колу, — вспомнил он, когда продавец рассыпал по бумажным вёдрам поблескивающие шарики. Не успел Устин и оглянуться, как на прилавке в ряд встали два самых больших ведёрка и один узкий стаканчик, куда вошло бы пол-литра Кока-Колы, с горкой полные хрустящими шариками кукурузы. «Точь-в-точь я, Манфред и Юстина», — отметил молодой человек, благодарно улыбаясь продавцу, и прижал своё ведёрко к груди. Розовые, фиолетовые и оранжевые кукурузины напоминали ворох блестящих бумажек. Да и пахли они хоть и сладко, но по-другому, чем поп-корн у Манфреда. Запечатанный стакан колы юноша держал в другой руке. Никогда ещё Устин так капитально не затаривался едой перед просмотром фильма — он вообще не любил есть перед экраном, зная, что это самым худшим образом сказывается на концентрации. — Искушение попробовать велико, — соглашающимся тоном произнёс Манфред, — но давайте сначала найдём наши места. — Так, синий зал, ряд одиннадцатый, места пять и шесть... Устин не слушал его — вниманием юноши завладело содержимое ведёрка. Он потихоньку снял с верха одно жёлтое раздутое зёрнышко и положил в рот. Вкус кукурузы Устин примерно помнил, но здесь к нему примешался слабый аромат лимона, который расцветал на языке. Тут же захотелось попробовать и другие — и пока они шли по красному коридору с подсвеченными плинтусами, Устин украдкой хрустел одним зёрнышком за другим, пытаясь распознать вкусы в приторно-сладком сочетании сухой корочки и липкого сиропа. Розовый — клубника, зелёный — мята, фиолетовый — черника, оранжевый — апельсин. Устин даже не ожидал, что окажется так вкусно, и не замечал, как Манфред, оглядываясь, с ласковой улыбкой наблюдает за ним. — Осторожно, здесь темно, — предупредил он, заходя в одну из коридорных дверей. Предъявив билет на входе худощавой женщине в красной жилетке, мужчины вступили в синеватый свет кинозала, где тоже пахло поп-корном. В полумраке можно было разглядеть смутные очертания нескольких фигур, которые не обделили своим вниманием нестандартный фильм. Устин и Манфред поднялись на самый верх, где им никто не мешал и сели посередине. Манфред поставил стаканчик Юстины в выемку на подлокотнике, и, примостив ведёрко на живот, обратился к Устину: — Ну как вам? Юноша скромно облизал липкие пальцы и улыбнулся: — Вкусно. — Хорошо, что не прогадал, — с довольным видом мужчина откинулся назад, отчего кресло под ним едва не схлопнулось. — Если расчувствуетесь, можете взять меня за руку. Устину это заявление показалось странным, но он кивнул и ничего не ответил, продолжая похрустывать кукурузой. — Я вам ещё колу взял, — напомнил Манфред, пока Устин мурлыкал над своим ведёрком. — К сожалению, других напитков здесь не продают. — Угу, — Устин облизнул пальцы, наверное, такие же сладкие и блестящие, как поп-корн. Он хорошо пообедал, а сладость казалась лёгкой, как будто ничего не весила в желудке. Наслаждаясь угощением, Устин пропустил киножурнал, хотя иногда поднимал взгляд, чтобы посмотреть на трейлеры фильмов, которые снимали в столице. Фильмы действительно были странные — здесь не было привычных боевиков и мелодрам, но зато во множестве имелись ленты, как будто ставившие своей целью пропаганду ожирения. На экране не мелькнуло ни одного стройного лица — Устину показалось, будто он попал в рай. Сюжеты этих фильмов, как ни странно, с поразительным разнообразием вертелись вокруг набора веса — Устин даже не подозревал, что это настолько обширная тема. — И всегда у вас такое снимают? — Шёпотом спросил он, наклоняясь к вставленному в подлокотник стакану. — Нет, обычные фильмы тоже есть, — Манфред поддался его примеру и тихо захрустел кукурузой, — но они мало кому нравятся. Посмотрите — в жизни, как и на экране, тоже мало стройных людей. Отчасти это пропаганда, но об этом я потом расскажу. Наш фильм начинается. Устин кивнул, на мгновение прекращая жевать, чтобы отпить газировки. Он не любил колу, но и не пробовал ей подобных. От этого напитка Устина всегда разбирала ужасная икота, а с другими органами всё было и того хуже — юноша уже начал жалеть, что не спросил, где здесь уборная. Предстояло либо растянуть стакан, либо терпеть два часа. Устин выбрал первое, чтобы вдоволь насладиться и фильмом, и сладостями, и компанией Манфреда. Несмотря на скандальное краткое содержание, фильм не показался Устину таким уж необычным — одно время он увлекался просмотром похожих роликов, где девушки самых разных форм и национальностей записывали сцены своего обжорства на камеру телефона или в лучшем случае ноутбука. Этим во множестве грешили все сайты, где проводил ночи Устин — весь развлекательный контент творили женщины мужчинам на удовольствие, а мужчинам оставалось только смотреть. Такой сексизм очень раздражал Устина, который во всём отличался прогрессивными взглядами. Манфред знал об этом — за два месяца они что только не обсуждали — и Устин несказанно обрадовался, узнав, что хоть где-то снимают нормальные ленты такого содержания. Сюжет оказался несложным и трогательным. Двое влюблённых, Бертольд и Адальберт, попадают в автокатастрофу, после чего у Бертольда отказывают ноги. Он пытается вновь научиться ходить, но попытки овладеть своим телом проваливаются одна за другой, и мужчина со слезами начинает заедать осознание своей беспомощности. Адальберт, добрый и терпеливый, пытается его успокоить, но видит, что слова не работают. А вот еда — да. Он честно пытается увещевать любимого, ведь знает, к чему приводит такое увлечение едой. Но Бертольд всё же становится счастливее, и Адальберту ничего другого, кроме как поддержать его в этом, не остаётся. Адальберт хвалит Бертольда за всё, что тот ни делает, в попытке забыть о беде. Даже то, что Бертольд начинает набирать в весе, вызывает у Адальберта оживление. Из-за невозможности двигаться Бертольд полнеет быстрее нормального, но не собирается отказываться от вкусной еды — фильм изобиловал прекрасными натюрмортами из фаст-фуда и сладостей. Адальберт не хочет огорчать любимого, у которого появилась хоть такая радость. Он ласково ухаживает за Бертольдом, осторожно помогая одеться, поднять толстое брюшко, поставить изрядно располневшие ноги на коляску — Устин только на середине фильма понял, что многие детали как-то слишком похожи на его возможное будущее, и поперхнулся поп-корном. Но в остальном фильм показался юноше просто чудесным — особенно ему понравилась одна сцена, когда изрядно располневший Бертольд отчаянно пытается дотянуться до сладостей на столе, что у него никак не выходит. А потом приходит Адальберт, следит за этими попытками, сжаливается и ставит тарелку Бертольду на живот. Когда тарелка со сладостями пустеет, Адальберт усаживает любимого поудобнее и начинает кормить с рук, нежно целуя и приговаривая, какой он у него молодец. На этом трогательном моменте, Манфред, не спрашивая разрешения, закинул одну руку на спинку кресла Устина. Тот не среагировал, не зная, как это правильно сделать, и продолжал заедать происходящее на экране кукурузой. Манфред решил, что раз так, то сопротивления точно не будет, и осторожно уложил руку туда, где под слоем жира урчал распираемый газировкой желудок. На фабрике, видно, не пожалели углекислого газа — стоило Манфреду нечаянно нажать на толстый животик, Устин громко икнул, в то время как на экране Бертольд и Адальберт неуклюже пытались поцеловаться. Это вышло у них не с первой попытки — влюбленным мешали их формы. Бертольд, придавленный собственным весом, не мог толком пошевельнуться, а Адальберт, вынужденный есть то, что и любимый, тоже стал полнеть. Устин полыхал, как фонарь, не понимая, с чего на него напала такая икота — но Манфред заботливо подставил ему стакан, и пока Устин жадно пил, надеясь заглушить икоту, мужчина гладил его по животу. С фантазией у Манфреда всё было в порядке — поглаживая Устина, он уже представлял, как этот живот становится всё больше и мягче с каждым глотком газировки и каждым сладким зёрнышком. Это было куда интереснее фильма, чья концовка оказалась несколько слащавой и смазанной — Устин ждал чего-то более трагического, и однако разочарованно выдохнул, когда по экрану поползли титры, а лампы на стенах вспыхнули синим огнём. Тут-то Устин посмотрел на опустевшее ведро из-под попкорна у себя и Манфреда, втянул последнюю каплю газировки и понял, что до дома он точно не дойдёт — кола, как и ожидалось, подействовала самым обидным образом. Морщась от того, как она булькает внутри, Устин осторожно поднялся и вслед за Манфредом пополз на выход. «Главное не стесняться и спросить, где здесь то самое место», — Устин выбросил оба пустых стакана в урну и бодро произнёс: — Манфред, это было очень необычно и хорошо, — и когда мужчина довольно улыбнулся, тихо прибавил: — Но вы не подскажете, где здесь туалет? — За угол и налево, — показал Манфред. — Бегите, а я вас здесь подожду. Устин благодарно кивнул, ковыляя к уборной. Нормально идти мешала бурлившая в желудке газировка. Выходя из кабинки с чувством невероятного облегчения, Устин заметил, что женские и мужские уборные не были разделены лестницей или стеной, как это обычно бывает. Однако он удивился, столкнувшись у раковины с одной девушкой из буфета. Юноша сразу узнал её по тёмным волосам, собранным в низкий узел, но оторопел, увидев, что она восседала на инвалидном кресле, в котором едва помещалась — её бёдра, обтянутые белой тканью, свешивались по краям сиденья. Подходя к девушке со спины, Устин увидел, как она подкрашивает губы чёрной помадой и щурится, пытаясь разглядеть себя через толстые стёкла очков. Юноша понимал, что она вряд ли заметит его пристальный взгляд, и скромно подошёл к соседней раковине, украдкой рассматривая девушку. Она показалась Устину некрасивой, но милой — неприятное впечатление от длинного носа и узкого лба сглаживали пухлые щёки, плавно перетекавшие в складку подбородка на шее. Совершенно круглая, девушка утратила всякий намёк на фигуру, но Устин не мог назвать её чудовищно толстой — по сравнению с теми, кого он успел увидеть за время пребывания в столице, эта девушка казалась не такой уж и крупной. Устин плохо определял вес на взгляд, но девушка весила явно больше ста пятидесяти и чуть меньше двухсот. С таким весом она вполне могла передвигаться самостоятельно, но, видно, решила, что с колесами это получается гораздо быстрее — и хотя вид был жутковатый, Устин согласился с мудростью этого решения. Ему до таких объёмов оставалось очень и очень далеко, поэтому Устин решил взять идею с коляской на заметку. Юноша вздохнул, глядя, как грудь девушки распирает белую ткань, и выдавил на ладонь жидкого мыла. Барышня в очках осторожными штрихами подкрашивала губы, то выпячивая их уточкой, то собирая в строгую гримасу. Прихорашивающиеся девушки всегда казались Устину очень забавными. Правда, на барышень таких объёмов он смотрел не иначе, чем с восхищением. Простой фасон платья-рубашки этой особы подчеркивал округлые формы — бледная и дряблая от недостатка движения, девушка в очках походила на ком поднимающегося теста. Устину понравился её бюст, уютно возлежащий на холме живота — девушка подъехала к раковине так близко, что грудь лежала на бортике, а остальное рассмотреть не удалось. Стараясь не вызвать подозрений, Устин мыл руки тщательнее обычного, дожидаясь, пока девушка накрасит губы. Наконец, она завинтила тубу и переключила рычаг на подлокотнике, думая отъехать и положить помаду в сумочку, но не удержала скользкий предмет в пухлых пальцах — металл зазвенел, ударяясь об кафель, а карие глаза девушки в ужасе округлились. Звук был таким громким, что Устин попятился к сушилке, желая посмотреть на дальнейший ход событий. Держась за бортик, девушка осторожно развернула коляску — из-за своих форм она не видела, куда упала помада. Потом наклонилась поднять тубу — Устин в волнении замер, глядя, как её живот, закрывавший колени мягкой подушкой, сложился в несколько широких складок, вставая непреодолимой преградой. Девушка попыталась нагнуться ещё ниже, но от этого на платье скрипели пуговицы — ткань разошлась ромбами, и в просветах между застёжками Устин видел бледную кожу. Круглые руки с короткими пальцами беспомощно загребали воздух. Девушка не могла даже раздвинуть ноги, чтобы дать животу немного места и преодолеть его сопротивление — иначе кресло бы просто не выдержало. Помада рисковала остаться потерянной, и девушка вздохнула, видно, не в первый раз сталкиваясь с таким конфузом. В растерянности она оглянулась — только сейчас заметив Устина, девушка покраснела и выдавила: — Молодой человек... Продолжать ей не пришлось — Устин наклонился, замечая, что это не так-то просто, и, подхватив помаду, протянул её девушке. «Надо было сразу так сделать, — укорил он себя, — но очень уж хотелось полюбоваться». — Спасибо, — глухо ответила она, крепко сжимая помаду, и спрятала её в сумочку. Устин не успел даже произнести в ответ что-нибудь вежливое — девушка явно была из стеснительных, ибо быстро закрутила колёса, поворачиваясь к нему спиной. Зато Устин догадался быстро пройти вперёд и придержать даме дверь, за что его наградили смущённой улыбкой в тени розовых щёк. Будь юноша нормальным, он бы с первого взгляда влюбился в эту скромную особу, но Устин давно заметил за собой, что на женщин может только любоваться. Манфред ждал его на диванчике в коридоре — Устин заметил, как мужчина сосредоточенно просматривает что-то в телефоне. Завидев Устина, мужчина тут же спрятал телефон и поднялся. — Всё хорошо? — Спросил он, и Устин улыбнулся, поняв, что до этого наверняка имел какой-то странный вид. — Да, — юноша кивнул, чуть улыбаясь. — В туалете видел богиню во плоти. — Она мимо меня на коляске проезжала. На мой взгляд, могла бы быть и покрасивее, — заметил Манфред. — Ну, не будь я вашей карточкой, я бы взял у неё телефончик, — пробормотал Устин. Они проходили мимо буфета, где стоял удушающий запах воздушной кукурузы. Девушки в белых нарядах по-прежнему сидели здесь, но Устину при взгляде на них стало обидно. Барышня в очках как раз что-то рассказывала — наверное, как Устин помог ей поднять помаду. Юноша успел отвернуться прежде, чем девушка указала на него пальцем, а Манфред даже не взглянул на компанию. — А что мешает? — Деловито осведомился он, хотя другой человек произнёс бы это раздражённым тоном. Позади осталась касса кинотеатра и прилавок с мороженым для взрослых. Сбоку доносилась весёлая музыка из фудкорта. — Я... — Устин запнулся, вставая на коротенький эскалатор. — Не умею знакомиться. — Не верю. — Спокойствие Манфреда казалось искусственным — Устин присмотрелся к мужчине — он не сводил с юноши пристального взгляда, явно дожидаясь ответа. Можно было улыбнуться и сморозить какую-то приятную глупость, но Устин понял, что одной фразой выдал себя с потрохами. Надо было признаваться сейчас или никогда, хотя здешняя суетная обстановка совершенно не располагала к исповедям. — Господин Кэйсер, — растерянно начал Устин. — это будет долгий разговор, и он вам не понравится... Юноша чувствовал, как наладившая жизнь рушится и ломается. Щёки его так и полыхали. Парень уже видел себя просящим на улице подаяние. — Дорогой Устин, — Манфред мягко положил свободную руку на вздрагивающие плечи. — Любую проблему можно решить без криков и кулаков. Не бойтесь, просто расскажите, что вам мешает работать карточкой и заводить отношения. Давайте присядем, так будет спокойнее. Они опустились на скамейку возле ларька с какой-то атрибутикой — брелки с пончиками и плюшевые единороги —Устин напряжённо замер на самом краю. — Дело в том, — юноша нахмурился, заламывая руки в забытом жесте, — что я ни с кем, кроме вас, не хотел бы иметь отношений. Вот и не стал знакомиться с той девушкой. Устин прижал ладони к полыхающим щекам и осторожно взглянул на Манфреда. Впервые за их знакомство находчивый мужчина выглядел растерянным, и, странно сказать, шокированным. — Я понял, что вы имеете в виду, — совсем тихо произнёс Манфред, отчего могучий голос зазвучал по-старчески хрипло. — Но не знаю, как вести себя в таких отношениях. Я не гомофоб, очень уважаю вас, но я ведь раньше любил только женщин, — добавил он извиняющимся тоном. — Вы боитесь? — Устин осторожно приблизился, стараясь овладеть собой. Он не ожидал, что всё обернётся почти благополучно. Осталось убедить Манфреда попробовать. — Если я вам не нравлюсь в этом плане, мы забудем этот разговор и будем как обычно, — продолжил Устин, умоляюще глядя на Манфреда исподлобья. —Просто... Вы обо мне так заботились, что я подумал, будто вы меня любите. — Я пытался завоевать ваше доверие, — пояснил Манфред, разочарованно взмахивая рукой. — Получилось, и даже с избытком. Господи, кого я обманываю... — Он хлопнул себя по лбу и нервно рассмеялся. — Человек, который пишет про геев, не может быть гетеросексуалом на сто процентов. — Ну вот! — Устин пододвинулся к нему, окрылённый. Ситуация оказалась проще, чем он думал. — А если серьёзно, — Манфред помрачнел и сгорбился, сцепляя пальцы в замок, — то меня от отношений с вами останавливает незнание и страх того, как Юстина отнесётся к этим отношениям. — Вы считаете Юстину помехой? — Боязливо предположил Устин. — Ни в коем случае! — Манфред чуть было не рассердился, но тут же осёкся, запуская руку во внутренний карман. — Прежде чем заводить разговор об отношениях, мне нужно вам кое о чём рассказать. Устин кивнул, заинтересованно наблюдая за тем, как Манфред вытаскивает из кармана весьма потрёпанный бумажник, каких уже нигде не продавали, а из него — фотографию. — Это моя жена, — Манфред протянул снимок Устину. На глянцевом листочке в половину стандартного фотограф запечатлел женщину совершенно чудовищных объёмов, сидящую на том диване, на каком сам Устин восседал не раз. Но если молодой человек занимал не так много места, этой женщине подлокотники впивались в бёдра. Она была молода, лет тридцати, с приятным свежим лицом — присмотревшись, Устин разглядел короткий прямой нос, чуть вздёрнутый, как у Юстины. — Симпатичная, — выдохнул юноша и прикусил язык, слыша, как всхлипнул Манфред. Несмотря на невероятную толщину госпожи Кэйсер, между матерью и дочерью легко обнаруживалось сходство — и Устину теперь не составило труда представить, как могла бы выглядеть дочка Манфреда, если могла бы позволить себе стать такой же. На женщине было чёрно-белое полосатое платье с глубоким острым вырезом, который, по задумке портного, должен был удлинять шею, но открывал вид на полуобнажённую грудь, которая подпирала массивную складку второго подбородка, который делал шею женщины похожей на мясной рулет. Устин попытался рассмотреть её фигуру, смутно проступающую под полосатой тканью — но как часто бывает у таких невероятно толстых людей, части тела стали совершенно бесформенными и сливались друг с другом, так что становилось невозможно понять, где кончается живот и начинаются ноги. Однако Устин догадался, что у жены Манфреда несколько другой тип фигуры, чем у красотки в красном с её неохватными бёдрами. Эта женщина была такой же чудовищно толстой, как и та, в красном, но висящие щёки и второй подбородок нисколько не умаляли добродушного выражения её лица. — Мы с Одилией познакомились во времена прежних денег. Мне тогда было лет тридцать, — начал Манфред, спрятав фотографию обратно. — Я совсем немного весил и активно искал заработок. После института перебивался с хлеба на квас, пытался писать, но надёжного места в жизни найти не мог. Пришлось смириться, что работу я не найду. О том, чтобы писать книги, и речи не было. Однажды я наткнулся на объявление в газете, где какая-то женщина искала домработника, который согласился бы убираться в обмен на спальню и еду. За бесплатно мне не хотелось работать, но я мучался от вынужденного безделья. — И вы пришли по адресу? — Прошептал заинтригованный Устин. — Да, — Манфред раздражённо сморгнул. — В чём-то история моего с женой знакомства похожа на вашу с нами. — Всё равно, расскажите, — попросил Устин, хоть и видел, как тяжело Манфреду говорить. — Вот я и пришёл, — совсем тихо продолжал мужчина. — Меня встретила женщина с этой фотографии, но она была ещё огромнее. Я таких даже на картинках не видел. Ей было, наверное, лет двадцать с небольшим, и её фигура меня ужаснула, но в то же время мне стало невероятно жаль её. Она едва передвигалась, я даже представить не мог, как она живёт. Квартира была в ужасном беспорядке. От меня требовалось убираться раз в неделю и покупать еду на пособие, которое получала эта женщина, Одилия. Я до сих пор не знаю, почему согласился. Может, она мне понравилась, хотя я никогда не замечал за собой, чтобы мне нравились толстые. Да ещё и такие громадные. Скорее, её внешность пугала меня, но Одилия оказалась приятной женщиной. Она рассказала, что её бросил возлюбленный, который и довел Одилию до такого безобразного состояния. Тогда я впервые узнал о тех, кому нравятся толстые, и это показалось мне ненормальным. Я проводил с Одилией целые дни, ведь она мало что могла сделать самостоятельно, и понемногу начал находить в её внешности что-то приятное. Я помогал ей немного сбросить вес — она весила почти три центнера и мечтала от этого ужаса избавиться. Я всецело проникся её стремлением, и как-то так получилось, что мы доверяли друг другу настолько, что решили пожениться. Как раз в это время ввели новые деньги, и Одилия сделала меня своей карточкой — так что я до встречи с вами носил на себе её часть. Одилия наконец-то схуднула, пусть это почти не сказалось на её внешности, я безобразно разжирел, но не возражал — в деньгах мы не нуждались. А однажды я наткнулся под дверью на корзинку с младенцем — Одилия не готовила, а в основном заказывала еду из забегаловок, и когда в дверь позвонили, мы подумали, что это очередной курьер. Но в корзинке оказался ребёнок — девочка, совсем крошечная, как будто только что родилась. Я не особенно любил детей, но Одилия, которая из-за полноты не могла забеременеть, попросила оставить малютку. Мы назвали её Юстиной. Когда она подросла, выяснилось, что Юстина с Одилией очень похожи, и это было забавно, — мужчина мрачно усмехнулся, не замечая внимательного взгляда Устина. — Поначалу я хотел, чтобы ребёнком занималась Одилия, так как это было её сердобольное решение. Но Одилия по-прежнему оставалась слишком толстой, чтобы хлопотать над Юстиной — честно сказать, эта женщина умела только есть и спать, она даже разговаривала редко, но я её почему-то любил. Вот я и стал возиться с нашей приёмной дочерью. Всё для неё делал, с рук не спускал, хоть и морщился первое время. А Одилия на нас только любовалась. Юстина росла слабенькая, чуть на неё ветер подует, как сразу на неделю сваливается в постель. Наверное, потому, что её оставили в этом холодном подъезде. Одилия ничего для дочери сделать не могла — бывает, покормит её с ложечки, да и всё. Я практически один ухаживал за этим нежным созданием, да так и не заметил, что люблю Юстину больше всего на свете. И она отвечала мне полной взаимностью. Одилия для нашей дочери всегда была на заднем плане — мне кажется, Юстина воспринимала маму как большую мягкую подушку, хотя и я был не хуже. Юстина росла хоть и слабенькой, но умной — у неё все силы в мозг ушли, — мужчина чуть улыбнулся. — Мы не могли на неё нарадоваться. Но когда Юстине было три, Одилия отошла на тот свет — слишком большой оказалась нагрузка на сердце. Она и так всё время кряхтела и стонала, как старуха. И я остался с Юстиной один, не уверенный, что она хотя бы смутно помнит мать. Так мы и жили два года, а потом вы появились. — Извините, — собрался с духом Устин, выслушав эту внезапную исповедь. — Но вы говорите так, как будто не очень-то любили вашу жену. — Это и вправду так, — кивнул Манфред и сам удивился наблюдательности Устина. — Сложно любить человека, который всё внимание отдаёт еде. — Но, выходит, — робко предположил Устин, — раз Юстина плохо помнит вашу жену, значит, легко отнесётся к нашим отношениям. Ведь у неё нет травмы. — Это правда, — мрачно согласился Манфред и тяжело поднялся. Но тут же он обернулся к Устину, и широкое лицо просияло надеждой: — Устин, раз так получилось, может, нам стоит попробовать? Вдруг это не так страшно, как я придумал себе. Юноша кивнул, не понимая, когда это слепая Фортуна обронила на его пути столько счастливых возможностей. Он зарделся, как мак, но что-то омрачило юношу, заставив грустно выдохнуть: — Но мне нужно познакомить вас со своими родителями. Им будет сложно объяснить, почему помимо работы в столице у меня появился ещё и возлюбленный. — Это не беда, — Манфред хлопнул его по плечу, — объяснить я смогу что угодно. Самое сложное сейчас — это известить Юстину о наших отношениях, которых ещё нет. Устин смутился, но из объятий не выскользнул: — Она добрая девочка и в любом случае постарается, чтобы после смерти Одилии вы не чувствовали себя несчастным. — Вы думаете, что она не будет против наших отношений? — Засомневался Манфред, когда они покинули торговый центр. — Мы сейчас заберём её у Ландтагов и всё расскажем, — Устин едва ли не светился от ликования. — Вот увидите, всё будет чудесно, не то что с моими родителями. — Ну, я ловлю вас на слове. — Шутливо погрозил пальцем Манфред. — Смотрите, не обманите моих ожиданий. Устин пропустил его последние слова мимо ушей — мысли юноши витали совсем далеко, и он смог лишь часто закивать и широко улыбнуться. Устин признался в своих чувствах, не встретил отторжения и узнал побольше о Манфреде — казалось, для полного удовлетворения ему больше ничего было не нужно.