Часть 9
29 марта 2020 г., 22:17
Устин долго кряхтел, пытаясь застегнуть рубашку. С тех пор, как он согласился с предложением Манфреда навестить родителей, прошло ещё два месяца, и всё это время Устин не мог решиться позвонить предкам и предупредить их о своём намерении. Мать донимала юношу звонками, но Устин боялся брать трубку, зная — никакое расстояние не удержит мать от того, чтобы приехать и устроить ему головомойку. Однако Устин теперь переехал к Манфреду и надеялся, что здесь, в одной из бесчисленных квартир затерянного в цветущих деревьях дома, его точно не отыщут. С каждым набранным килограммом Устин становился всё круглее и всё сильнее страшился матери, которая сейчас вряд ли бы узнала его. Но Манфред устал два месяца слушать отговорки, и весьма категорично заявил: раз Устин не хочет ехать к родителям самостоятельно, им придётся поехать вместе. Манфред в тот момент выглядел таким сердитым и недовольным, что Устин даже испугался и быстро позвонил матери, боясь потерять благосклонность своего патрона. Устин боялся — вдруг их отношения, на которые Манфред так внезапно согласился, могут пойти по швам — но теперь, когда их ждали на семейном обеде, Устину стало ещё хуже. Конечно, он ни словом ни духом не собирался намекать родственникам на свои чувства к Манфреду — за такое бы юноша не снёс головы. Отношения Устин мог бы легко сохранить в секрете, благо делал это не в первый раз, но вот объяснить, почему он так разжирел после знакомства с Манфредом, казалось Устину невозможным. Да, это работа, и очень даже хорошая — делать-то ничего не надо, только есть. Но мужчина до сих пор никак не использовал Устина в качестве платёжного средства. А проверку ошибок в текстах Манфреда юноша не считал работой. Вместо того, чтобы жирком Устина оплачивать покупки, мужчина разрешал ему целыми днями валяться в кровати и поедать вкусненькое — и хотя этот образ жизни был прекрасен, Устин всё равно не чувствовал себя спокойно. Он не отметал варианта, что таким способом Манфред высказывает ответные чувства. В остальном мужчина казался Устину довольно холодным. Как будто какая-то сила удерживала Манфреда от стремления к близости, хотя Устин предупредил, что против точно не будет. Возможно, Манфред был очень осторожным, и, задаривая Устина едой и одеждой, старался прощупать почву для будущих отношений. Это казалось совершенно ненужным Устину, который уже получил от Манфреда согласие, но юноша признавал, что сегодняшняя поездка к родителям даст проверить, действительно ли Манфред его любит. «Если любит, — решил Устин, — то обязательно защитит меня от нападок матери». О последствиях другого варианта Устин старался не думать. Юноше хотелось надеяться, что в этот раз он испытывает нежные чувства к человеку, который точно его никогда не предаст.
— Ну как дела? — Устин вздрогнул от скрипа паркета под Манфредом ещё до того, как заглянувший в свой бывший кабинет мужчина успел это произнести. — Я-то уже готов. И Юстина тоже.
Манфред, видно, не привык ещё к тому, что эту комнату занимает другой человек, кого лучше лишний раз не тревожить.
— Да вот, — Устин неуклюже повернулся и ткнул в пуговицы на разошедшихся полах рубашки, никак не желавшей сходиться на внушительном животе, который под собственной тяжестью свисал почти до середины бедер. — Не налезает.
Манфред оценивающе взглянул на покрасневшего юношу, с которым такие неловкие случаи происходили не в первый раз. Устин никак не мог понять, почему Манфред не покупает ему новую одежду, куда точно можно было бы поместиться, а заставляет донашивать старые костюмы, плохо сочетавшиеся с фигурой Устина. Чем толще юноша становился, тем заметнее толстели живот и грудь. Ноги старались поспевать, но Устин казался себе пузырем на двух тонких палочках. Куда больше ему нравилась фигура Манфреда, плавно оплывающего снизу — но из-за своего сложения Устин испытывал большие трудности, когда одалживал у мужчины одежду. Сегодня Манфред дал ему свой парадный костюм, который носил ещё давно, будучи даже толще, чем юноша, сильно поправившийся за эти два месяца. Однако пиджак на Устине не застегнулся, галстук впивался в складку двойного подбородка, рубашка отказывалась вмещать живот, и только брюки оказались до обидного широки в бёдрах.
— А ты попробуй заправить живот в брюки, — предложил Манфред, а когда юноша, ещё не привыкший к обращению на "ты", удивлённо вскинул брови, указал на собственное брюхо, полусферой выпирающее под тонкой тканью тщательно выглаженных брюк.
— И как? — Выдавил Устин, беспомощным жестом пытаясь отыскать застёжку. Это было не так-то просто — живот переваливался через пояс, как перебродившее тесто в опаре.
— Давай я лучше помогу, объяснять долго, — Манфред подошёл к нему, и прежде чем Устин успел смущённо пискнуть в ответ, приподнял живот юноши и расстегнул прятавшуюся под ним молнию.
Устин наконец-то понял, что Манфреду нужно. Ведь даже когда Устин стоял, брюхо тянулось к земле тремя тяжёлыми складками, и нижняя, почти из чистого жира, была столь мягкой, что действительно не составляло труда натянуть брюки на неё и застегнуть их чуть повыше, почти посередине живота — это Манфред и сделал.
— Теперь и рубашку можно заправить, — улыбнулся он, напоследок любовно хлопая Устина по широкому, но несколько плоскому заду. Такие откровенные касания были юноше уже не в диковинку, хоть он до сих пор не мог поверить, что Манфред пытается показать свои чувства подобным образом. Это казалось совсем нереальным, отчего Устин склонился к мысли, что Манфреду просто нравится гладить и тискать мягкое тело, хотя за всё знакомство мужчина ни разу не упоминал о симпатии к пышным формам. Наоборот, Устин хорошо помнил его слова, что полнота в новой системе — неприятная необходимость. Это было той чертой в характере Манфреда, которая оставалась для юноши скрытой.
— Спасибо, — прошептал Устин, на всякий случай проверяя, крепко ли держится пряжка ремня, застегнутого на последнюю дырку. — Так точно хорошо?
До этого он редко носил ремни, предпочитая облегающие в талии джинсы — мать ещё ругалась, что нормальные мужчины такие фасоны не носят, но Устин себя не считал нормальным. А так как сейчас от талии уже ничего не осталось, юноша решил перейти на другую одежду, пусть даже сейчас чувствовал себя в пиджаке и брюках несколько скованно. В отличие от Манфреда, который, облаченный в такой же строгий костюм, украдкой взглянул на отражение в зеркале на шкафу и остался доволен.
— Ты очень презентабельно выглядишь, — улыбнулся мужчина, слегка отступая назад, чтобы полюбоваться видом Устина в костюме. Сам Манфред в любой одежде выглядел хорошо — так казалось Устину, порой глядевший на любимого через розовые очки.
— И ты тоже, — смутился юноша, кидая осторожный взгляд в зеркало. «Ну меня и разнесло», — невольно подумал Устин, встречаясь в зеркале с толстощёким лицом почти незнакомого блондина в очках. Щёки почему-то росли быстрее всего — это юноша заметил ещё в первую неделю знакомства с Манфредом. Вокруг лица, розового, как у пышущего здоровьем младенца, крутились пышные вихры золотистых волос. Вчера Манфред сводил Устина к парикмахеру, который сделал юноше новую причёску. Оптический обман, несколько взмахов ножниц, но светлых волос стало как будто больше, хотя они по-прежнему достигали плеч. Сегодня Устин тщательно побрился, даже не расцарапал складки подбородка, сбрызнулся одеколоном Манфреда и попробовал средства для укладки, но всё равно чувствовал себя крайне неуверенно. От одной мысли о встрече с семьёй у Устина подкашивались ноги и пересыхало в горле. «Нет, матери я всё равно не понравлюсь», — вновь проскользнуло в голове, и Устин измученно выдохнул. Он совсем не ожидал, что в ответ на этот тяжёлый вздох Манфред ласково притянет его к себе и произнесёт:
— Устин, я еду с тобой. А значит, всё будет хорошо.
— Мою мать невозможно переубедить, — горестно зажмурился юноша, пряча раскрасневшееся лицо у Манфреда на плече. Тот ласково взъерошил мягкие после душа волосы (Устин крупно вздрогнул от непривычного прикосновения) и прибавил:
— Но я постараюсь. Мне страшно отпускать тебя к таким людям одного.
«А мне страшно представить, как они примут тебя», — хотел сказать Устин, но ему помешал оклик из гостиной:
— Вы там долго ещё?
— О, это Юстина, — вздохнул Манфред, как будто их мог звать кто-то ещё. — Пойдём.
Девочка ждала отца и Устина в коридоре, переминаясь возле зеркала — сегодня она тоже принарядилась, и, искоса глядя в зеркало, не могла соотнести свой повседневный облик с празднично одетым отражением. Устин, привыкший видеть девочку в свитерах и брючках, даже растерялся, увидев Юстину в пышном платье из серебристой кисеи.
— Ты сегодня очень красивая, — немного вымученно улыбнулся Устин, отчего Юстина смущённо потупилась. Признаться, юноша с первой встречи посчитал дочку Манфреда очень хорошенькой, но сегодня необычный наряд ещё больше подчеркивал красоту её бледного личика с большими прозрачными глазами. Многослойная юбочка, расшитая голубыми кружевными розами, забавно топорщилась, а Устину показалось, что в этом наряде, больше деловом, чем парадном, Юстина похожа на готовую к выставке куколку. Каштановые волосы, которые юноша привык видеть распущенными, были уложены, видно, самим Манфредом в сложную причёску, увенчанную голубым бантом. Казалось, на маленькую головку, как на цветок, опустилась бабочка.
— Я так подумал, — протянул Манфред, обернувшись к Устину, и пригладил волосы, гладко уложенные на манер итальянского мафиози, — что вкусы твоей матушки весьма специфичны, раз она склонна принимать людей по одёжке. Поэтому мы все так и одеты сегодня. Хорошее впечатление — самое главное.
Устин неуверенно кивнул, вставая к зеркалу, откуда на него взглянули два очень полных господина в строгих костюмах. Между ними робко сжалась маленькая девочка, почти испуганно глядевшая в зеркало.
— Если насчёт твоей презентабельности я не сомневаюсь, — закрепил Устин в памяти незнакомое слово, — то меня вряд ли хорошо примут.
— Всё будет в порядке, — Манфред потрепал его по плечу, — положись на меня. Грош цена писателю, который не умеет побеждать в спорах. А вместе мы одолеем это чудовище.
— Ну, моя мать не такая уж страшная, — нервно усмехнулся Устин и содрогнулся от воспоминаний, — обычная женщина, симпатичная даже...
Юстина недоуменно взглянула на них и потянула отца за брючину — Устин запомнил, что так девочка требует двигаться в путь, если взрослые заняты разговором.
— Один момент, — Манфред набросил на худенькие обнажённые плечи дочери лёгкий плащ, хотя последние дни стояли жаркие. Устин чувствовал, что задохнётся в своём костюме. Ему и сейчас стало душно, но не от слишком тёплой для лета одежды. Юноша боялся думать о том, как их примут, а когда Устин вспомнил лицо матери, ему едва не подурнело. Конечно, Манфред видел, как ему плохо и хотел утешить — губы его изгибались, собираясь что-то сказать, но Устину казалось, что это бесполезно. Спорить он не умел, тем более с матерью, которая с победой выходила из перебранок только благодаря громкому голосу, а не умению подбирать нужные слова.
— У меня же ещё два брата есть, — вспомнил Устин, когда они шли к метро, и поморщился. Манфред заинтересованно взглянул на него. Пришлось ответить:
— Они как я, но худые. Один всё время отпускает идиотские шутки, а второй во всём поддерживает мать. Только отец у меня нормальный.
— А как зовут твоих братьев? — Зачем-то спросил Манфред, вгоняя Устина в ступор. Юноша так давно не видел своих братьев, что чуть было не запамятовал их имена. Всё это время они не прислали Устину ни одной весточки.
— Баптист и Христиан, — наконец произнёс он, с трудом скрывая отвращение в голосе. — Моя мать выбирает имена по церковному календарю. Меня хотели назвать Пафнутий, но я благодарю папу, который отговорил мать давать мне такое ужасное имя.
— Оно, кстати, обозначает "жирный", — усмехнулся Манфред. — Но тебе гораздо больше идёт это.
Устин покраснел, замедляя шаг. Быть Пафнутием ему все равно не хотелось. После полудня солнце уже не пекло, скрывшись за темно-серыми облаками, но было достаточно жарко, чтобы все трое едва передвигали ноги.
— Зря я не взял зонтик, — с сожалением вздохнул Манфред, глядя на дорожную сумку. — У нас есть вероятность вымокнуть.
— Не успеем, — буркнул Устин. — Даже если дождь пойдёт, то кончится, пока мы едем. Полтора часа одна дорога.
И тут Юстина решила вмешаться в разговор:
— Папа, а ты взял покушать?
— Солнышко, забыл, прости, — опустил голову Манфред и тут же уточнил:
— Но ты же только что завтракала?
Юстина кивнула, ничего не сказав, но по хитрому выражению её личика Устин понял, что девочка не против ещё раз позавтракать. Как юноша успел заметить за недолгое время жизни вместе с Манфредом, на аппетит Юстина не жаловалась — может, поэтому отец старался ограничивать её в еде.
— Ну я точно не против поесть, — обменявшись с Юстиной понимающим взглядом, пробормотал Устин. — Когда я вижу мамину еду, у меня кусок в горле застревает. Правда, от такого волнения у меня портится аппетит. Но я бы всё равно поел, ехать нам долго, и я бы не хотел, чтобы мать ненароком нас отравила.
Манфред страдальчески закатил глаза:
— Ладно, мы заглянем на фудкорт.
Юстина и Устин молча возликовали. Задерживаться в обжорных рядах надолго они не собирались — вход в метро находился прямо под полюбившемся Устину торговым центром.
— А твоя мать правда так плохо готовит? — Спросил Манфред, пока Устин неумело кусал бургер. Примостившись рядом с юношей, счастливая Юстина потягивала малиновый коктейль — новинку в меню одной из местных забегаловок.
— Она готовить ненавидит, — Устин задумчиво взглянул на высыпавшиеся из бургера листья салата. — В принципе, есть можно, но выглядит так ужасно, что с души воротит. Из-за этого папа научил меня с братьями готовить — а то мать столько ненависти в еду вкладывает, что мы даже травились несколько раз.
Юстина жалобно взглянула на парня, а Манфред стащил у него палочку картошки и нервно улыбнулся:
— Надеюсь, я не так плохо готовлю.
— У тебя еда замечательная. — Ободрил мужчину Устин. — Каждый день как праздник.
— Вы только не наедайтесь особо, — предупредил Манфред, — а то, думаю, твоя матушка обидится, если мы оставим её еду нетронутой.
— Может, можно умилостивить её другим способом? — Устин сморщился, представляя как будет преодолевать тошноту при виде праздничных блюд.
— Купите ей цветы, — предложила Юстина с безмятежным видом. — Тетям всегда их дарят.
У неё на языке крутилось множество вопросов, но, видя, что взрослые не настроены на разговоры, девочка решила их не тревожить.
— А это мысль! — Воскликнул Манфред. — Какие цветы ей нравятся?
— Жёлтые астры, — скривился Устин.
— Ужасный цвет. — Манфред ответил ему такой же гримасой. — На мой взгляд, примулы куда милее. И вообще, дарить цветы — глупая традиция.
— Но это вполне надёжный вариант, — возразил Устин, слизывая с ладоней пятнышко соуса. — Если мы подарим ей букет из еды, она вряд ли оценит.
— Я была бы рада такому букету, — произнесла Юстина себе под нос, с громким хлюпаньем высасывая из трубочки остатки коктейля. Устин тоже справился со своей порцией — всё же, бургера и картошки ему показалось мало, но Манфред очень уж торопился в цветочный. В принципе, они никуда не опаздывали и ничего бы не потеряли, пока выбирают букет.
— Сколько в тебе сегодня было веса? — Неожиданно спросил Манфред, когда они втроём стояли в холодном помещении цветочного магазина. Устину показалось, что цветы за стеклянными витринами напоминают покойников в морге. Студёный воздух пропах тухлой капустой.
— Сто пятьдесят килограммов и четыреста граммов, — нерешительно припомнил Устин, отметив огромные лимонно-жёлтые цветки астр. — А что?
— А то, что твоё пузико сослужит тебе очень хорошую службу, — Манфред кивнул продавщице и подтолкнул к ней Устина, который совершенно этого не ожидал. Странно, он всегда хотел побывать платёжным средством, убедиться в пользе своего существования для Манфреда. А сейчас, на почве переживаний из-за матери, так разнервничался, что совершенно потерялся.
— Первый раз платите? — Ласково улыбнулась стройная продавщица. Видно, цветы сейчас не пользовались успехом у дам.
Устин кивнул, нерешительно выпячивая живот. Ещё в день регистрации ему дали браслет с кодом, но Устин, хоть и носил его, ни разу не пользовался этой непонятной штукой. У цветочницы на руке красовался такой же.
— Сколько с меня? — Просипел Устин, неуклюже протягивая девушке руку.
— Шесть цветов за пятьдесят граммов, итого триста, — она завернула астры в прозрачный целлофан и туго перетянула лентой толстые стебли.
— Протяни руку, а она всё сделает, — подсказал Манфред юноше на ухо.
И вправду, девушка проворно соединила свой браслет с браслетом Устина, попросила его ввести код, а дальше парень стоял у прилавка весь красный и не мог избавиться от ощущения, как будто из него что-то выкачивают. Ощущение было на редкость муторное и неприятное. «Понятно, почему люди с достатком заводят карточек, — вздохнул Устин. — Придётся всё же поесть в гостях, чтобы это восполнить».
— Сто пятьдесят килограммов и сто граммов, — сияя улыбкой, прочитала продавщица под писк браслета. — Заходите ещё.
В этот момент Устин ещё сильнее возненавидел жёлтые астры. Выходя из цветочного отдела, он со злости стиснул букет так, что целлофан оглушительно затрещал.
— Устин, ну что ты так, — Манфред осторожно положил руку ему на плечо. — Только, пожалуйста, сохраняй самообладание, что бы тебе не говорили.
— Да я и не такое слышал, — процедил Устин сквозь зубы. — Потерплю как-нибудь.
Он хотел успокоить Манфреда, но с такой ненавистью произнёс это, что мужчина, заходя в метро, заглянул ему в глаза. Голубые глаза за толстыми линзами оказались злобно прищурены, а веки дрожали, будто Устин вот-вот расплачется. Ехать юноше никуда не хотелось, и Манфред, видя это, не представлял, как ему помочь. Он знал только одно средство. И, когда они стояли на эскалаторе, Манфред осторожно уложил руку Устину на талию. Юноша, стоявший ступенькой ниже, развернулся и ткнулся носом мужчине в грудь. Юстина умоляюще погладила Устина по руке, а Манфред немного успокоился, поглаживая мягкие волосы юноши. В этот момент Манфреду ещё больше казалось, что в лице Устина он обрёл второго ребёнка. И, глядя юношу по волосам, поймал себя на странной нежности своих движений. В их отношениях можно было так делать, благо окружением невинные объятия не преследовались. Но
Манфред уже два месяца пытался доказать себе и Устину, что любит его — и сколько бы ни пытался, робкие проявления взаимности не радовали мужчину, а заставляли ещё глубже погружаться в пучину сомнений. Зачем-то Манфред надеялся на Юстину, которая одна не стеснялась проявлять нежные чувства к парню — вот и сейчас она бережно держала его руку, осторожно поглаживая мягкую ладонь большим пальцем. Может, в искренности её чувств Устин точно не стал бы сомневаться. За несколько месяцев знакомства Манфред заметил, что Устин с Юстиной нравятся друг другу. А когда Устин переехал к ним, никаких сомнений не осталось, хотя юноша признавался в своей нелюбви к детям. Но Устин всегда просил Манфреда взять Юстину с собой, если они куда-то уходили, развлекал девочку, пока отца не было дома — даже пытался научить её рисовать. Правда, у обоих в результате получились абстрактные цветные каракули, которые юноша с девочкой гордо преподнесли Манфреду. А Юстина отплачивала Устину всей нежностью, которая могла вместиться в её маленькое сердечко. Из подушки для обниманий Устин понемногу становился человеком, чему Манфред очень радовался. Но приходилось ему и ревновать — когда у юноши случайно вырвалось признание в любви Юстине. Может, не будь девочки, их отношения сложились бы гораздо быстрее, но Манфред не стремится поворачивать историю вспять. И сейчас с жалостью смотрел на Устина, который стоял у края перрона, мрачно повесив голову. Устин не хотел ни разговаривать, ни смотреть вокруг — только молча прижался к Манфреду, когда тот боязливо его приобнял. Манфред с Юстиной согласно переглянулись — и, ничего не говоря, решили не беспокоить Устина лишний раз. А юноша, уронив горячую голову Манфреду на плечо, вспоминал, как этим же путём ехал до института, а по выходным переходил на другую линию в центре города и ехал до железной дороги, идущей на север. Там по нескольку часов ждал электричку, и, слушая стук колёс, со страхом думал, как его примут дома. До встречи с Манфредом Устин ни одно место на свете не мог назвать своим домом — ни у родителей, ни в общежитии никто не радовался его появлению. И сейчас, глядя на схему метро, чувствовал, как от страха замирает сердце, а дыхание останавливается — ничто не помогло юноше вытравить этот путь из памяти — он и сейчас мог бы доехать от общежития до родительского дома с закрытыми глазами. А Манфред, счастливый человек, ехал этой дорогой впервые — Устину пришлось сбросить оцепенение и глухо произнести:
— Нам здесь выходить.
Манфред взял Юстину на руки, чтобы её не затоптали ненароком, и Устин пожалел, что не может так же укрыться в его объятиях. Но теперь юношу умилял вид Юстины, которая боязливо оглядывалась — она не так часто была в метро, и страх терзал её наравне с невыносимым любопытством. А Устин отсчитывал остановки и понимал, что сохранять спокойствие у него совершенно не выходит.
— Я вчера посмотрел расписание поездов, — решил Манфред разбавить неприятную тишину, когда они выходили из подземелья на белый свет. — Мы как раз поспеем на электричку.
Устин ничего не ответил — он сосредоточенно глядел себе под ноги, чтобы не видеть унылого пейзажа окраины города — этот вид был ему ненавистен, Устин даже очки снял. Чувствовал он себя отвратительно, но беспощадное солнце сушило красные глаза, не давая расплакаться. Манфред бесшумно вздохнул, чтобы не расстроить Устина ещё больше, и осторожно взял юношу за руку. Пухлые пальцы крепко стиснули его ладонь — Устин пытался найти защиту в этом жесте. Юстина обеспокоенно взглянула на юношу, и, выпустив руку отца, взяла Устина за палец.
— Мы тебя никому не отдадим, — со всей серьёзностью пообещала она, стоило Устину слабо улыбнуться в ответ на пожатие. Но тут же испортила всё одной несдержанной фразой:
— А разве твоя мама такая злючка, что ты её так боишься?
Манфред метнул на дочь взгляд, полный укора, но было уже поздно — покрасневшая Юстина прикусила губки, а Устин мрачно выдавил:
— Да, она очень злая. И толстых ненавидит.
— Я теперь тоже буду её бояться, — совсем тихо прошептала девочка.
Устин очень надеялся, что Юстина поймёт, какую бестактность сморозила, но девочка лишь крепче обхватила его руку и решила молчать. Из-за поступка дочери Манфреду тоже сделалось неловко, и он не знал, чем успокоить окончательно поникшего юношу. Мужчина решил не дёргать его лишний раз — сам взял билеты, а когда подошёл поезд, выбрал уютное местечко у окна, где солнце не било в глаза. Устин тут же спрятал лицо у него на плече, и покрасневший Манфред боязливо обнял его с мыслью, что выглядит отцом, который везёт своих детей на прогулку. Он до сих пор воспринимал Устина как маленькое несмышлёное дитя, конечно, чуть постарше Юстины. И если у Манфреда пока не выходило отвечать на чувства юноши любовными ласками, ему оказалось несложно одаривать юношу отеческой заботой. Устин никогда не говорил про своего отца, а Манфред не спрашивал и решил, что того не существует. И попытался если не заменить юноше отца, то стать для него надёжным старшим товарищем. По правде сказать, Устин вёл себя и выглядел так, как будто отца у него то ли не было, то ли тот не занимался его воспитанием. В его манерах, во всём облике не проявлялось ничего стереотипно-мужского: у Устина был слабый тихий голосок, хотя обычно юноши в этом возрасте звучат, как труба; он не стеснялся плакать и бурно проявлять свои чувства — несмотря на робкий характер, Устин оказался очень чувствительным. Он боялся резких жестов, и стоило Манфреду нечаянно взмахнуть рукой, как Устин поспешно закрывал голову и сжимался в комочек. Такое поведение казалось Манфреду очень странным, но он не знал, как отучить юношу от этой привычки. В остальном же Устин оказался неразговорчив и замкнут — однако Манфред знал некоторые психологические приёмы, которые помогли ему расшевелить юношу. Как мужчина понял из обрывистых фраз, Устин тяжело ладил со сверстниками, а с людьми старшего возраста чувствовал себя гораздо комфортнее. Манфред не спрашивал, почему Устин испытывает влечение именно к мужчинам, но догадывался, что в этой перемене предпочтений виновато безобразное поведение матери — Устин насмотрелся на неё и всех женщин стал считать такими же.
«Интересно, смогу ли я с ней поладить», — задумался Манфред, пока одна рука машинально скользила по телу дрожащего Устина — сначала ерошила мягкие волосы, потом спускалась на плотную подушку спины, где под пиджаком можно было прощупать выемку позвоночника, осторожно касалась копчика, и вновь, наверх, к голове. Манфреду было жарко и тяжело, но куда больше он беспокоился за Устина, жар чьих горячих щёк чувствовался через пиджак, и за Юстину, которая тяжело дышала, прикрыв глаза.
«Как бы мы все не схватили здесь солнечный удар», — спохватился Манфред и остановил проходившего мимо проводника:
— Скажите, у вас есть вагон-ресторан?
— Да, — человек в форме указал на противоположный своему движению конец поезда. — Пройдите ещё два вагона, и окажетесь там.
— Спасибо, — Манфред осторожно высвободился из объятий Устина и дочери, но те так устали от жары и переживаний, что не заметили его исчезновения.
В вагоне-ресторане, куда на пошатывающихся ногах ворвался Манфред, вместо диванов стояли просторные столы, укрытые белыми скатертями. За буфетной стойкой скучала девушка в белой, как будто бумажной, шапочке. Окна здесь были задернуты шторами, и те немногие, кто занял столики, спасались здесь от солнца, потягивая пиво и воды.
— Воду, пожалуйста, — выдохнул Манфред, даже не взглянув на меню.
— Сто граммов, — ответила буфетчица, поставив перед ним маленькую бутылочку.
«Ну и цены», — Манфред обречённым жестом протянул руку. Он всегда был расточителен, но сегодня вынужденно потратил столько, что с него чуть не сваливались брюки. Да и ещё вода эта, на вес золота.
Пока Манфред возмущался ценами в вагоне-ресторане, Юстину начала мучать совесть. Она нервно оглянулась, провожая индустриальный пейзаж за окном, и задала вопрос, который терзал её всю поездку:
— Ты на меня сердишься?
— За что мне на тебя сердиться? — Устин пробормотал это так тихо, что девочка не расслышала вопросительной интонации в конце. — Ты сказала про мою мать правду, а правда лучше, чем ложь. Ты же знаешь, что это такое?
Устин очень надеялся на разумность девочки — очень уж ему не хотелось объяснять, чем хорошее отличается от плохого — и с облегчением выдохнул, когда Юстина кивнула. Некоторое время он молчал, сидя с закрытыми глазами, и вздрогнул, почувствовав, как голова Юстины упирается в плечо. Помня значение этого жеста, Устин осторожно провёл по тонким плечам, не решаясь трогать роскошную причёску, но девочка нуждалась не в этом.
— Можно к тебе на ручки? — Томным от жары голосом спросила Юстина и торопливо объяснила, — просто тут сиденье жесткое, а папа куда-то ушёл.
— Надеюсь, он где-то здесь, — ответил Устин, протирая очки. Они так ужасно преломляли солнечный свет, что можно было ослепнуть, и, убрав их в карман, юноша предложил:
— Забирайся. Только поместишься ли?
И с сомнением взглянул на живот, заполнявший уже половину колен. Если раздвинуть толстые ляжки, брюхо под собственной тяжестью спускалось пониже, давая свободно вдохнуть, но сидеть в такой позе казалось Устину неприличным.
— Я же у папы помещаюсь, — улыбнулась девочка, перебираясь на края колен Устина. Юноша хотел её обнять, чтобы она случайно не упала, но девочка сноровистым жестом обняла его — тонкие ручки едва достали до боков Устина — и уложила голову ему на грудь. Устин брал её на руки не первый раз, но не уставал удивляться, какая девочка тоненькая и лёгкая. Может быть, вся Юстина весила как один живот парня — и эта разница в размерах восхищала её. Часто, когда Устин вместе с Манфредом лежали на диване по вечерам, поставив между собой пакет чипсов или конфет, Юстина приходила, и, уместившись в маленький зазор между их боками, принималась тискать мужчин за бока и сравнивать их вслух. Мягче и жирнее всегда оказывался Манфред, и Устин, с улыбкой подставляя девочке живот, молча завидовал возлюбленному. Сейчас они почти сравнялись в весе, но Устин всё равно считал себя недостаточно толстым, чтобы понравиться Юстине.
— Как вы тут уютно устроились, — внезапно подошедший Манфред протянул Устину бутылку с водой. — Я боялся, что вам станет плохо от жары, и сходил в буфет.
— Спасибо, — Устин дал попить Юстине, а потом и сам сделал глоток. — А то я чувствовал себя курицей в духовке.
Юстина благодарно кивнула, возвращая отцу бутылку, и дёрнула юношу за рукав:
— Нам ещё долго ехать?
— Нет, нам скоро выходить, — Устин мрачно вздохнул, скрещивая пальцы на костлявой спине девочки. Её худоба пугала юношу — он привык видеть в столице упитанных детей и раз от раза неприятно удивлялся, когда пальцы натыкались на выступающие косточки.
— Смотрю, тебе уже не так страшно, — заметил Манфред, рассматривая бутылку.
— Просто пока мы ехали, я придумал кое-что, что скажу матери в ответ на возможные обвинения, — Устин улыбнулся Юстине, заинтересованно взглянувшей на него. — Всё же, я теперь взрослый, и она не заставит меня поменять своё мнение.
— Вот это правильный настрой, — в голосе Манфреда послышалось облечение. — Я уверен, мы справимся и выйдем из спора победителями.
Поезд замедлял ход, приближаясь к станции, и Устин чувствовал, что его сердце вновь начинает биться слишком сильно. «Сейчас объявят остановку, — вспомнил он свои старые страхи, — и мы пожалуем в ад».
— Ты боишься? — Юстина приложила ухо к его груди. — Не бойся, мы с тобой.
— Мы не дадим тебя в обиду, — Манфред уложил руку туда, где отчётливо чувствовалось биение сердца юноши. — Лично я постараюсь сделать всё для того, чтобы это был обычный семейный ужин.
Устина это не успокаивало. Он со страхом смотрел на перрон, за которым простирался его родной и ненавистный городок. Казалось, на станции его ждут родители — но юноша никого не увидел на белом от солнца бетонном перроне. Только железные прутья забора отбрасывали длинные тени.
