С вас 100 граммов жира, приложите животик

«Ну и дыра, боже мой», — Манфред с ужасом и отвращением оглянул незнакомую местность, где городские многоэтажки соседствовали с покосившимися хибарами. Ни о каких дорогах здесь не было и речи — аккуратные тропинки и газоны заменяла размешанная машинами грязь. Опасаясь за наряд Юстины, Манфред взял девочку на руки и осторожно пошёл вслед за Устином, кого терзали такие же чувства. Юноша со страхом и неприязнью глядел на тощие деревья, едва покрывшиеся листвой — в их ветвях недобро каркали огромные вороны. По густой грязи медленно брели жирные голуби. Всё здесь осталось так же, как и всю жизнь Устина, и юноша знал, что ничего не поменяется. Новая денежная система не помогла никому из жителей этого захолустья, но Устину хотелось попросить у Манфреда прощения за то, что его родители живут в таком ужасном месте. А Манфред, судя по сжатым губам и сдвинутым бровям, едва сдерживал желание отпустить что-нибудь нелицеприятное по адресу городка. Но Устин молчал, глядя, как его новые туфли с праздничным глянцем всё больше окрашиваются коричневой грязью. — А у тебя дом такой же страшный? — Сморщилась Юстина, указывая на кривой домишко с разбитыми окнами. — Нет, — Устин вспыхнул, теперь стыдясь ещё и девочки. — Этот заброшенный. Но и мой не многим лучше. Ему было стыдно говорить, что сейчас они идут по главной улице городка. Устин стеснялся комментировать дорогу, хотя едва ли не с каждым придорожным кустом его что-то связывало. Но стоило поглубже заглянуть в память, как Устин понимал, что ничего приятного не помнит. Здесь его подкараулили одноклассники и побили, там он подрался с братьями... Воспоминания накатывали одно хуже другого, и Устин, втянув голову в плечи, надеялся — Манфред не будет ни о чём спрашивать. К счастью, мужчина видел, что Устину совсем не до разговоров, и старался не отставать, боясь, что вот-вот увязнет в грязи. Упрекать Устина за такое отвратительное место жительства его семьи не было смысла — Манфред сам посчитал, что будет лучше съездить вместе, чем отпускать Устина одного. И сейчас пытался представить этих страшных родственников, которые умудрились так испортить Устину жизнь, что юноша не хотел к ним возвращаться. Тем временем Устин свернул за угол, стремительно проходя мимо свалки, откуда тянуло кислым запахом гнили, и, пройдя ещё немного, остановился у одиночного небольшого домика. — Нам сюда? — Тихо спросил Манфред, с опаской вглядываясь в занавешенные оконца, и спустил Юстину с рук. — Да, — Устин набрал на домофоне комбинацию кнопок и в панике оглянулся на Манфреда. Тот ободряюще кивнул и окинул домик ненавязчивым взглядом. Мужчина никогда не считал себя знатоком архитектуры, но дом Устина выглядел едва ли не хуже, чем остальные. На фоне обступивших двор многоэтажек этот дом из бетонных панелей выглядел бельмом на глазу. Строитель посчитал, будто серые стены и коричневые асимметричные окна будут смотреться дорого и достойно. А Манфреду показалось, что хозяин дома страдает полным отсутствием вкуса. Этот ужасный недостаток мужчина заметил ещё когда наряжал Устина, и приготовился к худшему. — Пап, мне не нравится тут, — прошептала Юстина, намекая на то, что надо возвращаться домой прямо сейчас. — Нет, — Манфред сильнее нужного стиснул её тонкие пальчики. — Мы обещали Устину, что поможем ему. Устин не успел даже взглянуть на них — из домофона раздался искаженный электроникой, но неприятный женский голос: — Кто там? — Это я, мама. — Выдавил Устин, и Манфред стал поближе к нему. — Со мной гости. С той стороны не ответили. Тут же дверь приоткрылась так, что мог бы пройти очень худой человек. В щель выглянула женская голова — мать Устина, но одной этой головы Манфреду хватило, чтобы проникнуться к женщине глубочайшей неприязнью. Мужчина ожидал увидеть ужасное чудовище, но и вполне обычная женщина не внушала ему доверия. Госпожа Ланзо, худая блондинка с короткими волосами и желчным лицом, окинула сына и гостей скептическим взглядом, но вспомнила о приличиях и улыбнулась так широко и вымученно, будто её тянули за края рта. Половина зубов у неё были фальшивые. — Проходите, — сквозь зубы распорядилась она, и Манфред, наблюдавший за женщиной очень внимательно, заметил, как злобно мать взглянула на сына. Лет ей было немного, может, чуть больше сорока. Манфред назвал бы госпожу Ланзо миловидной, если бы не жестокое выражение тощего скуластого лица. — Так вы и есть работодатель Устина? — С отвратительной любезностью спросила она, пока мужчины вытирали ботинки в тесной прихожей. Устин нервно вертел в руках букет, не зная, куда его пристроить. Всё, как и городок, осталось прежним в этом душном уродливом домике. Даже на матери было её любимое платье — длинное, застёгнутое наглухо, с безвкусным узором из красных пятен на чёрном фоне. И взгляд синих глаз матери был тот же, исполненный безотчетной ненависти. Под этим взглядом хотелось сжаться, стать меньше, и горько заплакать, но Устин, сжав губы, протянул ей букет. — Да, ваш сын работает у меня, — Манфред слегка поклонился и вежливо улыбнулся, что далось ему нелегко. — Манфред Кэйсер, к вашим услугам. Госпожа Ланзо, видно, ещё не сталкивалась с таким изысканным обращением — она растерялась и улыбнулась ещё шире. Манфред всё ещё надеялся произвести на родителей Устина приятное впечатление, и подтолкнул вперёд Юстину. Девочка пыталась спрятаться у отца за спиной — эта женщина ей не нравилась. Но пришлось послушаться и сделать книксен. — Это моя дочь, Юстина, — представил девочку Манфред и с облегчением увидел, что при её виде госпожа Ланзо улыбнулась немного мягче. — Какая милая девочка, — Устин испугался, когда мать протянула к Юстине свои тощие руки с костлявыми пальцами. Красные заострённые ногти показались ему когтями монстра. — Сколько тебе лет? Устин ненавидел эту слащавую интонацию, которая всегда проскальзывала у матери во время разговора с симпатичными ей людьми. Юстина побледнела, сжалась, но не издала ни звука, словно забыла все слова. Устин знал, что мать обязательно бы вытрясла из неё ответ насильными ласками, но в этот момент из гостиной, где виднелся край накрытого стола, вышли двое, на вид ровесники юноши. Увидев их прищуренные глаза за стёклами очков, Манфред решил, что это братья юноши, и когда Устин стыдливо опустил голову, понял, что не ошибся. Это действительно были его родные братья, вот только старший, Христиан, которого Устин помнил худым как щепка, за время разлуки разжирел так, что тощий Баптист рядом с ним казался жертвой голодомора. Когда-то Устин был таким же, как средний брат — но теперь, глядя на выпирающие под футболкой кости Баптиста, не мог в это поверить. Его худоба казалась Устину безобразной, но и вид Христиана будил в нём такое же отвращение. — Ну здоро́во, — процедил Баптист, критически оглядывая гостей. Христиан отделался снисходительным молчанием и вернулся в гостиную. Баптист ещё раз взглянул на брата и молча взял у матери цветы. — Пойдёмте за стол, — пригласила госпожа Ланзо уже оживлённее. Длинное, до полу, платье, мешало ей ходить. Женщина семенила, как монахиня, и немного сутулилась, постоянно заправляя за уши жидкие волосы лимонно-жёлтого цвета. Манфред хорошо помнил Устина худым, и при виде длинного носа и острого подбородка этой женщины понял, что все дети переняли её лицо. Баптист был точной копией матери, и только Христиан отличался не такой выразительной физиономией. «Наверное, в отца, — решил Манфред, — вот только где же он?» Господин Ланзо, плешивый мужчина лет пятидесяти, с небольшим брюшком, обнаружился в вульгарно обставленной гостиной — законодатель интерьеров этого дома считал, что дурацкая лепнина вместе с вензелями на обоях будет производить чудесное впечатление. Манфреду при виде этих уродливых потуг на роскошь захотелось вернуться в свою скромную квартиру. Отец сухо кивнул гостям, перебираясь на стул во главе стола. Мать села напротив, братья расположились на диване, а Устин с Манфредом в растерянности посмотрели на два стула по другую сторону стола. — Я думала, вас будет двое, — пожала плечами госпожа Ланзо, — но можно принести один стул для девочки. Она уже собиралась одним взглядом заставить мужа принести стул — тот даже дёрнулся и подскочил, но Манфред беззаботно опустился на жесткое сиденье со словами: — Спасибо, стула не нужно. Юстина будет сидеть у меня на руках и есть из моей тарелки. Это показалось женщине немыслимой дикостью — так у неё расширились глаза. Юстина под этим взглядом крайне неловко забралась отцу на колени, и вид имела такой, будто вот-вот расплачется. Устину тоже хотелось плакать. Он постарался бесшумно опуститься на стул рядом с Манфредом, но всё равно слишком близко к матери, и исподлобья взглянул на еду. Праздничный салат напоминал помои, от запечённой рыбы пахло тухлым, в графине с темно-красным морсом плавали коричневые ошмётки — Устин сразу понял, кто занимался обедом. Манфреду еда тоже не понравилась — юноша догадался об этом, перекинувшись с ним красноречивым взглядом. Но мужчина на усилии воли положил себе немного салата в тарелку. Устин вздохнул и решил последовать его примеру, помня слова Манфреда о том, что игнорировать старания матери будет невежливо. Он осторожно подцепил вилкой кусочек салями — единственное, что казалось съедобным, но есть не решился. Опустив глаза в тарелку, Устин чувствовал, как мать сверлит его взглядом, и со страхом ждал момента, когда отец откроет шампанское. Если оно раньше обычного ударит родителям в голову, скандала будет не избежать. Да они бы и так обязательно его отругали, не смущаясь гостя. А по тому, с каким интересом мать разглядывала Манфреда, Устин понял, что к мужчине тоже будут придираться. Но пока всё казалось вполне спокойным, и это спокойствие настораживало. Устин, едва не плача от страха, сверлил взглядом кружок колбасы в тарелке. Краем глаза он видел пухлые руки Христиана, который положил себе большую порцию и ел с огромным удовольствием. С неприязнью взглянув на него, Манфред осторожно проглотил маленький кусочек. Юстина замерла у отца на коленях, боясь издать хоть звук. Баптист с безразличным видом потягивал воду из бокала — как и мать, он яростно боролся за здоровый образ жизни, но выглядел гораздо хуже своих толстых братьев. Казалось, его с матерью остальные члены семьи морят голодом. — Ну как тебе столица, Устин? — Госпожа Ланзо подперла руками острый подбородок. Манфред легко понял этот жест — среди таких полных людей женщина чувствовала себя очень неловко. Устин замялся, дико оглядываясь. Мать выжидающе глядела на него, и юноша знал, что его восторгов о столице не одобрят. Он ума приложить не мог, о чём рассказать и при этом никого не оскорбить, как вдруг в разговор вмешался Христиан. Вообще старший брат, уже отколовшийся, пришёл на праздник только для того, чтобы поесть — но, увидев Устина, Христиан понял, что из разговора с ним можно извлечь определённую выгоду. Он отложил вилку и заметил: — Устин, у тебя классный пиджак. Я, вот сколько не ищу, не могу ничего нормального найти, — он сердито потянул ткань трикотажной кофты несколько стариковского фасона. — Где ты так одеваешься? — Ну... — Юноша ещё больше растерялся, боясь признаться, что Манфред делится с ним одеждой. Но мужчина пришёл на помощь: — В столице нет проблем с выбором одежды большого размера. Я бы сказал, такой одежды даже больше, чем стандартной. В маленький размер большинство жителей столицы всё равно не втиснется, — он чуть усмехнулся, — и, как видите, разнообразие фасонов тоже позволяет выбирать. — И у вас даже толстая женщина может хорошо одеваться? — Госпожа Ланзо в изумлении вытаращила глаза. — Я не особо разбираюсь в женской одежде, — Манфред критично оглядел её нелепое платье, — но, по-моему, у женщин тоже нет проблем с нарядами. Госпожа Ланзо закивала, поджав тонкие губы. У неё в лице всё было какое-то острое и тонкое, вплоть до выщипанных в ниточку бровей. Разговор снова завял. Молчание, нарушаемое скрежетом вилки в руках Христиана, становилось всё более тягостным и неприятным. — А вам не сложно передвигаться с таким весом? — Внезапно произнёс любопытный Баптист, пораженный объёмами гостей. Устин в ответ заскрипел зубами, сжимая вилку в побелевших пальцах. Баптист, как и мать, отличался возмутительной бесцеремонностью. Эта особенность заменяла женщине и юноше обычную вежливость. Манфреда, казалось, нисколько не смутил этот вопрос — он любезно улыбнулся Баптисту, и, не обращая внимания на бешеные взгляды паникующего Устина, произнёс: — У нас с Устином таких проблем никогда не возникало, но у тех, кто тяжелее нас раза в полтора-два, сложности есть. К счастью, вся продукция в столице направлена на то, чтобы помочь слишком толстым людям в повседневном обиходе. Люди отказались от хрупких и непрочных вещей. А что касается скутеров и колясок — их хватает на всех, и цены вполне посильные. А те, кто не собирается терять подвижность, следят за своим здоровьем, благо теперь можно поменять износившийся орган или сделать кости крепкими так же просто, как починить автомобиль. — И в столице идут на такие жертвы, чтобы стать богатыми? — Мать Устина даже взвизгнула. Мнением сына она и интересоваться не думала. — Я не считаю это жертвой, — спокойно взглянул на неё Манфред. — На мой взгляд, эта новая система гораздо удобнее прежней. Теперь деньги не теряются, не испаряются от инфляции, а всегда находятся при тебе, — он с любовью коснулся живота кончиками пальцев. — И, право, меня удивляют те, кто не признаёт достоинств новой системы. По отношению к матери это было очень дерзкое заявление, за которое Манфреда могли выгнать из-за стола. Но мужчина уже долго ходил по опасной дорожке с искусством канатоходца. Устин был очень благодарен ему за то, что Манфред взялся в одиночестве вести рискованный разговор. Если бы Устин стал отвечать на вопросы матери и братьев, от него бы давно и мокрого места не осталось бы. Юноша никогда не отличался красноречием, а в такие моменты совершенно терял способность связывать слова в предложения. Но Устина пока не трогали, и юноша смотрел на одинокий кусочек колбасы, который так и не решился съесть — отвращение было сильнее. — Господин Кэйсер, — раздался с другого конца стола тихий голос отца семейства. В отличие от крикливой жены, господин Ланзо говорил всегда очень тихо. — Я заметил, что ваша дочь совсем худая, а дети в её возрасте должны быть пухленькими. Это как-то не вяжется с тем, что вы говорили. — Юстине всего пять, и она никому ничего не обязана, — с тем же поразительным спокойствием ответил Манфред, приобнимая испуганную дочь. — Если вас тревожит её благосостояние, я могу успокоить вас тем, что у Юстины есть банковская карточка. И даже если она не захочет полнеть, то нуждаться не будет. — Карточка? — Мать Устина приподняла брови. — А разве возможно передавать лишний вес с человека человеку, если я правильно понимаю? — В этом нет ничего хитрого, — Манфред ответил ей одной из самых своих добродушных улыбок. — Моя карточка сейчас сидит рядом с вами. Госпожа Ланзо дико взглянула на Устина, который, весь красный от стыда, на всякий случай вооружился вилкой. Несмотря на пухлые мягкие щёки, все видели, как он судорожно сжал зубы, стараясь держать себя в руках. — А ты говорил, что редактором работаешь... — Разочарованно протянула мать, бросая на Манфреда холодный взгляд. — А ты вот так, значит. Живёшь за чужой счёт и не думаешь, что твоя мать тоже нуждается. Хоть бы нормальную работу нашёл... — Процедила она сквозь зубы. Устин покосился на Христиана, но тот, увлечённый салатом, не слушал беседу, понемногу переходившую в перепалку. Старший всегда отличался независимым характером, и Устин догадывался, что лишние килограммы Христиан наел исключительно для себя. А тощий Баптист, невзирая на свои укоризненные взгляды, явно завидовал братьям и жалел, что не может вырваться из-под материнского крыла. — Нормальная работа, — буркнул Устин таким же угрожающим тоном. — С проживанием и содержанием в одном флаконе, а это очень редкий шанс. Если бы не Манфред, который подобрал меня в магазине, я бы окочурился от голода, и теперь никто бы из вас меня не видел. Манфред незаметно коснулся его руки, теребившей косички скатерти — Устин понял, что надо быть спокойнее, и более ровным тоном продолжил: — Обратно учиться меня уже вряд ли возьмут. Раз выгнали с одного места учебы, останусь работать. Всё равно с моей профессией много не заработаешь. — Но это же ужасная работа! — Воскликнула мать. — Ты губишь своё здоровье! В твоём возрасте столько весить непозволительно! Я даже боюсь представить, сколько в тебе килограммов! — Она с отвращением ткнула Устина в живот острым ногтем и брезгливо сморщилась. — Мама, — осадил её Устин, чувствуя, что так просто сдаваться не будет. — Когда мы с Манфредом заключали договор о том, что я буду его карточкой, одним из условий было тщательное бдение за моим здоровьем. Он действительно заботится обо мне как о зенице ока. Больным я себя совершенно не ощущаю. Уж питаюсь я точно лучше, чем когда жил с тобой. — Но выглядишь ты ужасно, — не унималась госпожа Ланзо. — Ладно вы, Манфред, — вспомнила она про гостя, который боролся с желанием схватить Устина в охапку и никогда больше здесь не появляться. — Вы могли располнеть с возрастом, это нормально. Но ты, Устин, хоть бы на себя посмотрел! Ты чем думал, когда решил так себя изуродовать?! — Ты сама говорила, что я худой и страшный, — припомнил Устин старую обиду.— Я хотел измениться, лишь бы не считать себя таким. Сейчас я себе очень нравлюсь, я доволен своей внешностью, и чужое мнение меня не трогает. В столице уже другие рамки красоты и престижа. И изгоем из-за такой странной работы я вовсе не буду. Устин замолчал, снова отводя взгляд. Он никогда не считал себя красноречивым и боялся, что его слова покажутся матери неубедительными. Действительно, она не согласилась бы так просто поверить, и решила надавить на совесть Манфреду: — Ну а вы, господин Кэйсер, что скажете? Она, наверное, хотела бы прибавить вдовесок что-то обидное, но Манфред не собирался терпеть оскорбления ещё и по своему адресу, и обратился к женщине с самым невозмутимым видом, хотя голос дрожал от негодования: — Я считаю Устина очень упорным и смелым парнем. Во-первых, он не побоялся принять мою помощь, во-вторых, Устин очень ответственно относится к моим требованиям, и ни разу не заставил меня рассердиться. Скажу честно, ваш сын очень хорошо воспитан, (в отличие от вас), — захотелось прибавить Манфреду, но мужчина вовремя прикусил язык. — Так что для вас будет лучше принять выбор сына. Устин всё равно добьется своего, — Манфред решил приободрить юношу, который места себе не мог найти, и нажал на самое болезненное место: — Да и разве родители враги своему ребенку, что лишают его счастья? Эта маленькая, но бурная речь не произвела на родственников Устина никакого впечатления — господин Ланзо демонстративно встал из-за стола, не собираясь дальше слушать взаимные пререкания. Христиан молча ел, и только Баптист с боязливым любопытством наблюдал за спором, не решаясь говорить, хотя высказать своё мнение он очень хотел. К сожалению, за то время, пока Устин был в столице, средний брат оказался на безгласном положении младшего. Мать, раньше любившая Баптиста, перестала с ним считаться, а Христиана превознесла чуть ли не до божества, хотя тот ничего для неё не делал и в гости заходил редко. Баптисту понравился Манфред, который рассказывал про столицу необыкновенные вещи, и юноша подумал, что надо обязательно спросить у него кое-что очень важное. Но пока оставалось молча слушать. — Может быть, ты и счастлив, — хмыкнула мать, и в голосе её зазвенело слащавое сочувствие, — но почему ты ничего не ешь? Да и вы, Манфред, что-то мало себе положили... Я готовила, старалась, а вы уже успели наесться? — Мы плотно позавтракали, — пытаясь уйти от темы, буркнул Устин. — "Мы"? — Переспросила мать, не веря своим ушам. — Вы что, вместе живёте? — Ну да, — Манфред с безразличным видом положил себе кусок мяса, чтобы не разгневать хозяйку. — Квартира мне вполне позволяет. — Уже несколько месяцев как живём, всё нормально, — подхватил слова Манфреда Устин. — В том договоре был пункт, что если я слишком растолстею или мне станет трудно себя обслуживать, то перееду к Манфреду. Произнеся это, Устин осторожно выдохнул — от одной темы уйти удалось, теперь осталось убедить мать, что в сожительстве нет ничего плохого. Но доказать правоту госпоже Ланзо оказалось невероятно сложно. — Устин, подожди, — она в панике запустила пальцы в волосы, — ты хочешь сказать, что вы... Ну, двое мужчин не могут жить вместе, ты понимаешь меня... Она совершенно растерялась, и сейчас напоминала монахиню, которая очень хотела выругаться, но боялась произнести неприличное слово. Манфреда рассмешила её реакция, но Устин знал, что дальше будет гораздо хуже, и произнёс со всей серьёзностью: — Да, мама, я то самое слово, которое ты боишься сказать. Я люблю Манфреда, он очень добрый и хороший человек, и мы действительно живём вместе. Ты можешь обвинять меня во всех смертных грехах, но я счастлив и не откажусь от своего положения. — Но это же нездорово! Противоестественно! — Рассыпалась женщина в коротких криках. — Где ты успел нахвататься этой гадости, Устин?! Я же тщательно за тобой следила! Даже не думала, что ты можешь стать ненормальным! Это болезнь, ты знаешь, так же как и твоё, вот это, — она снова недовольно покосилась на фигуру сына. — Пожалуйста, одумайся! Мне не нужен в семье такой... Это же позор! А если кто узнает? — В столице это давно нормально принимают, — строго прервал её Манфред. — Мы с Устином можем жить так же, как и все люди. Для меня в этом нет ничего необычного. Я вашего сына не совращал, просто очень привязался к нему, а Устин тоже испытывал ко мне тёплые чувства. — Манфред решил приврать, чтобы не свидетельствовать против и без того измученного юноши. — Даже моя дочь не против этих отношений, а с её мнением я всегда считался. — Какой смысл спрашивать мнение у малолетней! — В ярости взвилась мать Устина, не согласная с такими подходами к воспитанию. — Не смейте обижать моего папу! — Вдруг сердито взвизгнула Юстина, перепугав Манфреда. — И второго папу тоже! — Указала девочка на полыхавшего юношу. Юстине давно надоело слушать выкрики женщины. Пусть девочка не знала значения всех слов, но она понимала интонацию и чувствовала, что её любимым людям говорят ужасные гадости. — А тебя никто не спрашивал! — В ярости оскалилась женщина и обратилась к Манфреду, который прижал к себе испуганную Юстину. — Вы бы лучше подумали, какой ужасный пример у неё перед глазами! Что бы вы сказали, если бы ваша дочь привела свою подружку и сказала бы, что будет с ней жить? Вам бы не было приятно, я уверена! — О Господи, — прошептал ужаснувшийся Баптист. Он никогда не видел мать в таком состоянии. Христиан вяло прикончил остатки салата, положил себе всего понемногу, и, прихватив тарелку, вышел из-за стола. Споры и крики портили ему аппетит. За столом остались только те, кто действительно беспокоился о судьбе Устина. Баптист молча переживал, не зная, за кого болеть. Раньше он принимал сторону матери, потому что она всегда оказывалась права. Но теперь её однообразные возгласы разбивались о железные аргументы Устина и его симпатичного гостя. — После смерти жены я воспитывал Юстину один, но вам это вряд ли интересно, — тихо произнёс Манфред, делая вид, что говорит нечто проходное. — А два родителя всё-таки лучше, чем один. Упоминание о смерти заставило госпожу Ланзо осечься — она понимающе поджала губы и неестественно выпрямилась. — М-да, — задумчиво протянула она через некоторое время, оглядывая гостей. — Два гея-инвалида, как вы ребёнка воспитаете... Не зря я говорила Устину — пока институт не закончит и на работу не устроится, никакой самостоятельности. — Я в состоянии позаботиться и о дочери, и об Устине. — Устало вздохнул Манфред. Атмосфера здесь была на редкость тяжёлая. — Мне совсем не сложно обеспечить им всё необходимое. Госпоже Ланзо тоже надоело спорить. В этот раз спор дался неожиданно тяжело, и отстоять свою позицию у женщины не вышло. Злая, она раздражённо звякнула вилкой и обратилась к Устину: — Помоги мне отнести тарелки, сейчас будет десерт. — Господин Кэйсер, мне кажется, они явно не за десертом идут, — боязливо предположил Баптист, когда мать в сопровождении настороженного Устина покинула гостиную. — Если он вам дорог, проследите за ним. Опасения Баптиста имели под собой почву. Устин зашёл на кухню, не в силах избавиться от ощущения, что сейчас его будут линчевать. Интуиция его никогда не обманывала. Юноша с опаской проследил за тем, как мать вытащила из духовки пирог и выложила его на блюдо. — Почему ты не брал трубку? — Спросила она, вооружившись огромным мясницким ножом, и беспечно принялась резать пирог. Другой человек посчитал бы эту картину очень уютной, но Устину было страшно. Он боялся, что одно лишнее слово, и этот нож вопьётся ему в горло. Поэтому юноша отступил к двери и произнёс: — Да кто с такой клятой семейкой захочет общаться. В этот момент Манфред не подозревал ничего страшного и мирно разговаривал с Баптистом. — В таком случае, думаю, наше знакомство закончится на этом, — виновато произнёс Манфред и взял дочь за руку. — Мне было приятно знать, что в этой семье есть понимающие люди. — Вы уже уходите? — Баптист грустно опустил края широкого рта. Эта гримаска напомнила Манфреду Устина, и мужчина растрогался. — Если ваша матушка не сделает с Устином ничего страшного, я, может быть, и посижу, — пообещал Манфред. Юстина деликатно тянула его за рукав в сторону выхода. Баптист кивнул и набрал побольше воздуха, чтобы спросить у гостя ту самую очень важную вещь. Но едва он раскрыл рот, из кухни донёсся отчаянный крик: — Манфред! Баптист не ожидал, что неповоротливый на первый взгляд гость может двигаться так быстро. Вместе с Манфредом он вбежал на кухню — растерянную Юстину на всякий случай оставили ждать в коридоре. Явились они вовремя. Лишняя секунда, и Манфред оплакивал бы холодные останки возлюбленного. Он едва успел оттащить Устина к двери и заслонить собой от ножа в руках госпожи Ланзо. Сама не своя от ярости — ведь Устин нагрубил ей — она с дикой злобой уставилась на мужчину. Ещё немного, и она, не совладав с собой, убила бы сына, который при виде её истерических припадков готовился прощаться с жизнью. Устин дрожал, вцепившись в Манфреда — юноше казалось непостижимым то, что его спасли от смерти. Баптист осторожно гладил брата по плечу, и с ужасом глядел на мать. Теперь он окончательно убедился в том, что с ней опасно жить. А мать при виде своего провала невозмутимо отложила нож и вымолвила: — Мы с Устином тут немного повздорили. На её остром лице не было ни капли стыда. Манфреду не нужно было других доказательств, чтобы безмолвно проститься с Баптистом. Он взял за ручку Юстину, покрепче обхватил Устина, который находился на грани истерики, и вышел на улицу. Признаться, к такому приему мужчина не был готов. — Хватит! Ноги моей больше у вас не будет! — Злобно выкрикнул Устин, с грохотом захлопывая дверь. Юстина испугалась, прикрывая уши, а Манфред взглянул на покрасневшего юношу с опасением. Мужчина никогда не видел его таким и боялся его успокаивать, видя, что Устин и так на пределе своих сил. Отойдя от дома на несколько шагов, Устин затрясся в беззвучном рыдании. Юстина хотела утешающе погладить его, но побоялась, настороженно разглядывая новую сторону обычно милого и добродушного юноши. И только Манфред не растерялся — посреди улицы он прижал Устина к себе, и пока юноша содрогался, пачкая слезами лацкан чужого пиджака, мужчина терпеливо гладил его по голове. Говорить что-то успокаивающее казалось Манфреду лишним, но когда резкие всхлипы Устина притихли, а дыхание стало ровнее, мужчина решился поцеловать юношу в макушку и произнести: — Ну всё, выдохни. Это позади. Но Устин не собирался успокаиваться — он яростно вытер слёзы и крепче обхватил шею Манфреда, зашедшись в новом припадке. Мужчина заприметил у ближайшего подъезда скамейку, и с трудом убедил Юстину и Устина посидеть, пока он вызовет такси — таскать по метро измученных дочку и юношу казалось Манфреду бесчеловечным. Ему самому стоило большого труда сохранять самообладание при виде плачущего Устина. Волосы юноши растрепались, лицо покраснело и распухло, из-под очков струями лились слёзы, рот кривился. Манфреду хотелось окончательно разделаться с теми, кто причинил Устину горе, но при одном воспоминании об этой ужасной семье кровь бросалась ему в голову. «Надеюсь, в этой глуши есть такси», — взмолился Манфред, дрожащими пальцами набирая номер службы. Юстина осторожно гладила всхлипывающего Устина по руке, иногда с опаской оглядываясь на отца. Её терзал невыносимый страх за юношу, которого девочка пыталась утешить известными ей нехитрыми средствами. Расцеловав Устина в обе щеки, девочка уже утратила надежду, но тот слабо улыбнулся, делая вид, что не так уж плохо себя чувствует. — Не плачь, — попросила она, гладя юношу по щекам, и пригрозила: — А то я тоже расплачусь. В этот момент к ним повернулся Манфред: — Через десять минут за нами машина подъедет. Устин вяло кивнул, и мужчина грузно опустился рядом: — Она отвезёт нас домой, и мы сможем спокойно отдохнуть. Может, я куплю в городе чего-нибудь вкусненького? — Неуверенно предложил он, но Устин потянул носом и буркнул: — Ничего мне не надо. Манфред давно заметил, что в порыве грусти юноша бессознательно грубил, и сам от этого мучился. Мужчина не смог придумать ничего лучше, кроме как обнять Устина. Тот, схоронившись в его объятиях, затих. Но дома оставлять его в таком состоянии одного было нельзя. Ожидая такси, а потом и в машине, Манфред пытался что-то придумать и разочаровывался, не веря целительности приходивших на ум способов. Лучше всего было бы никогда больше не ездить к этим людям, но это казалось Манфреду невежливым. «Баптист — довольно приятный молодой человек, — вспомнил мужчина, пока Устин обиженно сопел у него на плече, — с ним можно продолжить общение. Но тогда пришлось бы приглашать в гости и всех остальных, даже эту ужасную женщину». Манфреду страшился встречи с ней так же сильно, как и Устин. Юноше надо было обеспечить полный покой — вслушиваясь в стук его сердца, мужчина понял, что врач тоже будет нелишним. Ради спокойствия дорогого человека Манфреду ничего не было жалко. Странно, но ехать на машине оказалось дольше, чем Манфред думал. Пока они тряслись по незнакомым дорогам, Юстина успела покемарить у отца на руках, а Устин изредка всхлипывал, нервно приобнимая возлюбленного. Юноша не знал, что ему больше нужно — утешения Манфреда или полное одиночество, когда можно растерзать себя страданием. Второе было неприятно, но Устин не знал другого способа успокоиться. Раньше, если его обижали, он запирался в ванной, уходил в спальню, и, давясь слезами, яростно шептал гадости в адрес обидчиков. Он не знал, каково это, когда осторожно целуют в макушку и просят не плакать — а Манфред сейчас делал именно это. Его большие неуклюжие ладони ласково скользили по мягким волосам Устина, а полные тёплые губы бережно подхватывали капающие с кончика носа слезинки. Это было незнакомо и в чем-то пугало, но оказалось очень приятно — Устин сел удобнее, подставляясь под поглаживания. Казалось, ответный жест успокоил Манфреда, но до конца пути мужчина так ничего и не сказал. Только когда они уже стояли у двери квартиры, Манфред собрался с духом и произнёс: — Иди к себе, отдохни, а я врача вызову. — Да не надо мне, — вяло возразил Устин, стаскивая грязные туфли, и лениво поплёлся в свою комнату. Манфред хотел остановить его и оправдаться опасениями за здоровье Устина, но махнул рукой и взял телефон. В коридоре осталась Юстина, которая единственная знала, что сейчас лучше сделать. Устин затворил дверь и тяжело опустился на кровать. Не было сил ни переодеваться, ни возвращаться к людям и разговаривать. Юноша сгорбился да так и сидел, глядя в одну точку, пока кто-то не постучал. Стучала явно Юстина — только у неё в этом доме были такие маленькие кулачки, но Устин мрачно спросил: — Кто там? — Устин, можно к тебе? — Робко осведомился тонкий голосок. Пришлось встать и открыть дверь. Устин старался исполнять все просьбы девочки, чтобы сохранить её симпатию и не навлечь на себя гнев Манфреда. Хотя юноша сомневался, что Юстина может ябедничать. Девочка украдкой проскользнула в комнату, плотно закрыла дверь и забралась рядом с Устином на кровать. Её парадная причёска растрепалась, бант развязался, но выглядела Юстина очень серьёзно. Не зная, с чего начать, она погладила юношу по руке и спросила: — У тебя в семье всегда так? Устин тяжело вздохнул, не ожидая от девочки такой бестактности. Но Юстина, похоже, пришла с чем-то важным. Надо было ответить. — Да, — кивнул он, снова погружаясь в пучину злых воспоминаний. — Только мать меня ещё и била. И ругала без всякого повода. Гадости мне говорила постоянно. Самому ничего не давала сделать, считала, что самая умная, — распалившись, сквозь зубы продолжал Устин, забыв, что говорит это маленькой девочке. — А на самом деле она просто психическая, я не понимаю, как отец доверил ей родить троих. — Какой ужас, — прошептала Юстина, обнимая его руку. — Это очень плохо. — Да, — согласился Устин, не понимая, что Юстине от него нужно. Тонкие пальчики скользили по его коленям, словно играли на пианино. Юстина нервничала, подбирая нужные слова, и неуверенно спросила: — А как бы ты хотел, чтобы у тебя было? Устин, не понимая, вскинул брови. Юстина в растерянности принялась помогать себе жестами: — Ну, если бы у тебя мама была не такая, а добрая, то какая бы она была? — А, — Устин наконец-то понял её. Ответ на этот вопрос у него давно был, ведь юноша ещё в далёком детстве искал на него ответ. Но сейчас лелеемые в сердце слова рассыпались и потерялись, пришлось собирать заново. — Я бы любил мать, если бы она была доброй. Если бы она разделяла мои увлечения и с ней можно было поговорить, а не смотреть телевизор по вечерам. Я бы хотел, чтобы она кормила меня по-человечески и почаще прижимала к сердцу. И чтобы чувство юмора было нормальное. Она могла бы считаться с моим мнением или хотя бы спрашивать его. Не навязывать свои взгляды, а поддерживать мои. Тогда бы я с радостью делал бы для неё что-то приятное. Устин говорил это, глядя в пол, и не замечал, что девочка слушает его очень внимательно и морщит лоб, стараясь запомнить незнакомые слова. С каждой фразой Устин всё больше понимал, что эти требования совершенно неприменимы к его матери, а Манфред, наоборот, полностью олицетворяет мечту о том идеальном, чего хотел Устин. Юноша никогда раньше об этом не задумывался, но сейчас ему стало очень неловко. Будто он и вправду воспринимал мужчину не как возлюбленного и работодателя, а как родителя. — Это, пожалуй, всё, чего мне хотелось бы, — подытожил он, боясь смотреть Юстине в глаза. — Тогда, — решительно выдохнула девочка, — я пойду к папе и всё ему расскажу, чтобы он сделал тебе всё так, как ты хочешь. — Юстина, не надо! — Взмолился Устин, боясь, что после такого благотворительного ябедничества Манфред посчитает его излишне требовательным. — Твой папа всё и так делает хорошо! — Устин, — строго произнесла девочка, ухватив его руку. — Я тебя очень люблю и хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Поэтому пойду к папе, он должен это знать. Ведь он тоже тебя любит, он мне говорил. — Ладно, — Устин попытался улыбнуться и пожалел, что мужчина не признался ему в лицо. — А я сейчас в магазин схожу, на случай, если Манфред спросит, почему меня нет. — Тебе получше? — С надеждой спросила воспрявшая Юстина. — Да, — юноша осторожно чмокнул девочку в лоб и поднялся. — Ты ангел. Довольная счастливым исходом разговора, Юстина выскользнула в коридор. Некоторое время Устин неподвижно сидел на кровати, зачем-то выжидая, а потом подхватил рюкзак и бесшумно вышел из квартиры. Манфред шумел посудой на кухне, и не заметил, как ушёл молодой человек. Услышав этот уютный шум, Устин понял, как сильно проголодался — у матери он так ничего и не съел. Но юноша не беспокоился — он как раз шёл в магазин за тем, чтобы купить Юстине что-нибудь вкусное в знак благодарности, и порадовать себя. Время было не позднее, и, направляясь привычной дорогой по серой улице, Устин не боялся, что будет выглядеть странно. Он любил ходить за продуктами вечером — к сожалению, лучшие продукты расхватывали днём, но в малолюдных местах юноша чувствовал себя спокойнее. Не боясь столкнуться с кем-то в узком проходе, он неторопливо шёл между полок и рассматривал продукты. Долго глазел на витрины в молочном и кондитерском отделе, думая, что из этого понравится Юстине — она тоже любила молоко и сладкое. Манфред относил себя к мясоедам, и Устин не знал, как лучше отблагодарить его — разбираться в мясе он пока не научился. Стараясь не обращать внимания на цены — всё-таки, сегодня праздник, можно себя побаловать — Устин положил в корзинку то, чего раньше ему не доводилось попробовать. Три десерта из сливок и желе, пакет кукурузных палочек, сушеные бананы в белой глазури... И, как особый презент для Юстины — шоколадный батончик с нугой и карамелью. За время знакомства с Манфредом Устин пристрастился к этому виду сладостей и нашел их невероятно вкусными. Закупившись на целый килограмм, юноша заторопился домой. Когда он вернулся, Юстина уже спала, и Устин положил батончик ей под подушку. «Всё-таки хорошо, что у Манфреда оказался ребёнок», — подумал юноша, стараясь бесшумно разложить продукты в холодильнике. Остаться незаметным не вышло — Манфред, сидевший на кухне, подкараулил юношу и обхватил его за талию. Вернее, у него получилось прижаться животом к пышному заду Устина и слегка потрепать складки на боках. Юноша счастливо рассмеялся, а Манфред уткнулся носом в шелковистые волосы и заметил: — Юстина мне уже всё рассказала. Устин вздохнул и развернулся, закрывая спиной холодильник. Ему не оставалось ничего, как признаться по-настоящему. — Если бы не Юстина, я бы так и не разобрался до конца, что к тебе чувствую. — Прошептал он под полным обожания взглядом Манфреда, чувствуя, что краснеет. — Да и ты сам... Я бы хотел поблагодарить высшие силы, что встретил тебя. Ведь я не только получил любовь и заботу, но и обрёл свою мечту. — Устин с любовью тряхнул брюшко, и прикосновение к мягкой плоти вызвало такой прилив умиротворения, что юноша первый раз за день почувствовал себя спокойно. Манфред улыбнулся, прижимаясь лбом ко лбу Устина. Теперь их счастью ничто не угрожало.