Переправа

Angel, angel, what have I done? I've faced the quakes, the wind, the fire I've conquered country, crown, and throne Why can't I cross this river?

1. Укромным уголком для сортировки мыслей, а также местом для спасения от экзистенциального кризиса, а ещё локацией, где ненужные люди не способны найти нужных им, являлся гей-бар «Мария-Антуанетта» в двух улицах от побережья. Его владельцем и главным барменом был Антуан, потомок русских богачей, бежавших от революции в Париж. В наследство от России ему перепало некоторое знание языка, склонность к рефлексии и огромные голубые глаза, окаймлённые роскошными ресницами. От Франции он взял куда больше: этикет потребления вина и сыров, нежную любовь к курению, экзистенциализм, высокие скулы и смелость в своём гомосексуализме. Помимо этого он относился к людям, для которых пол — это прежде всего не мужчина или женщина, — а лава. Временами, когда Скалл заходила к нему, на Антуане была косметика, парик и женская одежда. Тогда она обращалась к нему как к женщине. Если же Антуан представал как обычно: чуть женственный, но всё равно мужской, прикид, огромное количество серёжек в ушах, короткие взъерошенные волосы и чуть-чуть помады — тогда Скалл обращалась к нему в мужском роде. С Антуаном их связывала долгая и крепкая дружба, построенная на понимании того факта, что мужчины — козлы, но жить без них невозможно. Скалл нередко приходила к нему запивать свою несчастную неразделённую любовь к Реборну, пока таковая не прошла. Ходила во время Проклятия, когда создание своей организации, (а Каркасса прежде всего именно организация, а не Семья), отнимало много сил. И приходила после, когда вроде всё вернулось на круги своя, но не совсем. Антуан жеманно кудахтал над ней, называл её душечкой и относился очень сочувственно. Скалл же слушала все его рассказы про нынешних любовников и бывших, а ещё последние сплетни на острове. И он, конечно, давал отличные советы по отношениям, алкоголю и стилю одежды. Вообще Антуану уже перевалило за сорок, но хорошие гены, деньги, чьё-то Пламя Солнца (возможно, Луссурии) и его собственное Пламя Тумана помогали ему выглядеть едва ли за двадцать пять. Вкупе с этим, грация и элегантность делали Антуана самым красивым «сладеньким» геем, с которым Скалл когда-либо имела дело. Ну и ещё, конечно, он обладал некоторыми стальными яйцами, чтобы держать гей-бар не где-нибудь, а на Мафия-Лэнд, так что Аркобалено Облака не жалела, что в своё время вложилась в его бизнес по доброте душевной. Уж кто-кто, а тот же Хибари Кёя не стал бы заходить в такое заведение, потому что несолидно. А вот Реборн заходил. Гетеро до мозга костей, он периодически прятался там от одичавших поклонниц. Как жаловался иногда сам Аркобалено Солнца: «женщины гораздо хуже принимают отказ в сексе от мужчины, чем мужчины от женщин; это их сильно бьёт по самолюбию». Может быть, до Проклятия он и позволил бы себе распутную жизнь на широкую ногу, но незадолго до него подхватил ВИЧ от одной из любовниц, (привет, незащищённая половая связь). Конечно, терапия и Пламя Солнца делали его незаразным, но всё равно, подхватив неизлечимое, аппетит Реборна значительно уменьшился. И он пытался отвадить от себя «распутных девок» слухами о своей бисексуальной ориентации. По дороге в гей-бар Скалл быстро объяснила Шинджи, куда они идут и как себя там вести. На что он заверил её, что проблем не возникнет, поскольку он лично имел и имеет отличную дружбу с двумя представителями ЛГБТ-сообщества. Ещё добавил, что «мазафакер Айзен» хоть и не гей, но тоже тот ещё пидор. Вход в «Марию-Антуанетту» располагался в узком переулке, на который из того же бара открывался отличный обзор, так что они без лишних проблем скользнули внутрь, и Скалл с порога крикнула: — Антуан, дорогой, два джин тоника с клубникой, пожалуйста. Тот, укутанный сладковатым кальянным дымом, блеснул бриллиантовыми серьгами и выдохнул: — Скалл, душечка, неужто ты привела ко мне своего жениха? У той аж сердце в пятки упало, и в ответ удалось пролепетать только «а, эм, кхм». — Ну ты же знаешь, моя прелесть: улицы говорят, а я слушаю, — надул он губки с наигранной укоризной. Его руки уже начали проворно готовить коктейли. — Ты скажи лучше, мне радоваться за тебя или это был отвлекающий маневр, м? Мальчик-иностранец выглядит, — пауза, — как человек, который не знает, что у тебя есть клёвенькие пушки. «Хорошо, что этот самый мальчик не говорит по-итальянски», — подумала Аркобалено. — Ты, — Скалл неловко закашлялась, — ты как это понял вообще? Антуан рассмеялся, изящно приложив длинные пальцы ко рту. — О, милая, поверь мне. Поверь мне… Ну вы не стойте в дверях, идите в приватную комнату. Вторая свободная. — А первая? — Конфиденциально, — почти пропел Антуан. Подмигнул. — Один из твоих знакомых. Ну, ступайте. Напитки принесу. Скалл осторожно повела за собой Хирако, стараясь не биться веслом об стены и дверные косяки. Среди бела дня клиентов не было, как обычно, что играло на руку. Они, в основном, появлялись после шести. Но, поскольку чёрная полоса в жизни существует по закону Мёрфи, в двух шагах от «Приватной Комнаты Номер Два» в том же коридоре открылась дверь «Приватной Комнаты Номер Один». И кто оттуда высунулся? Правильно. Реборн. Вот только его и не хватало. Что самое обидное, он даже не поздоровался. Просто смерил нечитаемым взглядом сначала Скалл, потом молчавшего Хирако. Спросил, с некоторой претензией: — Это кто? Скалл захотелось схватиться за голову и застонать, потому что а-а-а-а, какая тебе ра-а-азница-а-а. Вместо этого она сделала свою лучшую рожу кирпичом и ответила, (чтобы отстал, любопытный дятел): — Жених мой. Реборн медленно моргнул. — Ноунейм? — в его вопросе чувствовалась некоторая оскорбленность. Честное слово, мужчины с Марса, женщины с Венеры. Где логика в вопросах, Реборн? — Ну блять, — вспыхнула Скалл. — Зато ему нравлюсь я, а не мой авианосец! Запихнула своего спутника в комнату и закончила разговор с Реберном, поставив жирную точку: — Мы — трахаться! — и добавила. — Будешь подслушивать — убью! И демонстративно хлопнула дверью. В «приватных комнатах» бара можно было жить, как в отеле: своя ванная, двуспальная кровать с хорошим матрасом, две тумбочки, лубриканты и упакованные презервативы, оставленные другими клиентами, телевизор. Скалл была более, чем уверена, что Реборн из гордости или специально станет подслушивать, или, наоборот, уберётся восвояси, чтобы не марать ни слух, ни память, ни достоинство. Она прислонила весло к двери, опустилась на кровать, обхватила руками колени и тяжело вздохнула. — Зет уоз Реборн, райт? — How do you know? — устало отозвалась Скалл. Хирако усмехнулся: — Ю ремемберд хим, а лот, — присел рядом. Задумался. — Ю юзд ту сэй, хи уоз ёр бест тичер. Энд ёр фёрст сириос лав. — He never loved me back, I don't care anymore, — она вздохнула ещё раз. — But he cared that you were my «supposed» boyfriend. Sorry about that, by the way, I just needed him to fuck off. But… anyway, he didn't approve. — Уэлл, фак хим, — добродушно ответил Хирако. — Ю ду вот ю вонт. Несколько минут они посидели молча, каждый в своих мыслях. Наверное, Хирако молчал, подбирая нужные для рассказа слова. Скалл просто была нужна минута тишины, чтобы успокоить в груди бушующее море эмоций, урегулировать дыхание. Слишком много странных разговоров с важными людьми за сегодня. Слишком большой поток информации. Когда Антуан постучал, объявив, что напитки под дверью, Аркобалено, вырванная из раздумий резким звуком, с готовностью вскочила на ноги, и… … и весло, прислонённое к двери упало прямо ей на голову, попав аккурат в лоб, где по мнению эзотериков у человека находится «третий глаз». Скалл успела подумать только «ай» и свалилась на ковёр. 2. О Хиросиме было принято говорить со скорбью и уважением, но не с ужасом. Тем не менее, ужас — всё, что она чувствовала, в ста футах над пылающей землей, там, где должны обитать ангелы. Но она не была ангелом. Её черные одежды — подсознание шептало: «юката, хаори, варадзи» — пахли гарью, пылью и собственными слезами. Им не раз уже приходилось спускаться в Мир Живых в таком количестве — всё небо было в чёрных не-ангелах. От километра к километру мелькали белые капитанские плащи — «хаори» — и летали бабочки с сообщениями. Нет, каждое цунами и землетрясение они были здесь. Но то — природа. А это — люди. Небо над Хиросимой висело мёртвое и зловещее. На земле Хиросимы выли призраки и умирающие. На капитанах не было лиц, одни профессиональные маски. А проводники душ старались работать как можно быстрее. Не было времени на объяснения, к трагедиям всегда тянутся голодные хищники. Каждая же проигранная душа отдавала поражением. Скалл мелькала, как и все, от души к душе, и в руке у неё было весло. И единственным, что её утешало среди мяса, крови, трупов, воя и рыданий, была работа. И ещё тот факт, что, по крайней мере, она не висела над концентрационными лагерями, на небе Европы, где медленно и в мучениях убивали евреев. О, ужас войны. О, ужас войны. Это страшный сон, ночной кошмар, из которого невозможно проснуться. /смена кадров/ Она где-то в Японии. Джинсы, зелёные кеды, музыка восьмидесятых, сигареты — всё американское. И бар, в котором сидели одинаковые японцы, не считая её и Хирако, задымленный, с американскими коктейлями. — Хочешь, покажу как сделать приведение? — собственный голос непривычно слушать на японском. Ещё непривычнее понимать слова. — Ну давай. У Хирако более длинные волосы, собранные в хвост, рубашка, красные кеды и такой же красный Мальборо. Собственные пальцы тащат у него сигарету. Его пальцы дают прикурить от зеркальной зажигалки Зиппо. — Смотри, делаешь затяжку и задерживаешь дыхание, но при этом открываешь рот… Белый дым должен встать и заструиться, ок да? Как концентрированное облачко. А потом ты его — раз — вдыхаешь. Как будто съедаешь. Смотри… Хирако смотрит на её губы. — Увидел? — Дай-ка попробую. А потом она смотрит на его губы. Вдвоём «пускать привидений» веселее, чем в одиночку. Пластинку в баре меняют на Роллинг Стоунз. Они курят пачку, другую, общаются ни о чём, и смотрят украдкой, из-под ресниц, и между ними ничего не происходит, потому что дружба важнее каких-то там влюблённостей. Особенно, если она осталась в Обществе Душ следить за — Айзеном-Айзеном-Айзеном, — а он бежал от — Айзена-Айзена-Айзена — и потерял всё, кроме самого себя и горстки товарищей. Зрелый человек тем и отличается от незрелого: иногда заранее ясно, что с кем и как не получится, и почему с огнём стоит обращаться особенно осторожно. /смена кадров/ Девочка в белом кимоно, совсем ещё юная и глупенькая, но отважная; жертва системы в метр с кепкой — Кучики Рукия — и смертный приговор над её чёрной головкой. Скалл, и ребята из Одиннадцатого, и дурак-человек-идеалист Куросаки Ичиго со своей командой недоспасителей. И Абарай Ренджи, для которого любовь — это не чувство, а одно-единственное имя. Ещё Айзен, и Тосен, и Ичимару. Теоретики-дарвинисты-революционеры, надломившие и погубившие множество судеб. И это было очередным началом, а не концом, и Скалл чувствовала в себе гнев и усталость. /смена кадров/ Венеция стояла потопленная, словно не до конца умершая Атлантида. Лабиринт узеньких улочек с чистой лазурной водой. Занавески, вырвавшиеся из окон в лёгком танце под неслышный человеческому уху вальс. Тихий звук воды, бьющий о стены. Не было привычного запаха гниющих моллюсков на стенах города. Не было городских голубей на площади Сан-Марко — и её затопило. … была фигура в тёмном одеянии, со скрытыми под капюшоном чертами. Скалл знала её имя. 3. Она открыла глаза в другом мире и в другом месте — там же, где и упала, в гей-баре «Мария-Антуанетта». Хирако Шинджи держал её на руках, прикладывая к шишке на лбу лёд, вынутый из коктейля. Весло лежало где-то под рукой. — Я всё вспомнила, — сообщила Скалл по-японски. Выдержала паузу. — А вот как с этим теперь жить вообще не ебу.