Floating

Солнце отражается от асфальта, горит на обтекаемых боках машины, заставляет Тёму щуриться. Он сидит на заднем сиденье автомобиля, мчащегося по шоссе, в позе, которую счел удобной, какой-то несуразной и кривой, зато можно рассматривать аккуратно выбритый затылок Валентина и даже его профиль в зеркале заднего вида. Генерал пристегнут, и иногда надолго прикрывает глаза, именно поэтому их везет бородатый мужик Костик: Лебедев и правда долго не спал. Утром он пришел с пакетом медикаментов, дал еще обезболивающего и противовоспалительного, поэтому температуры у Тёмы не было, только слабость. И он до сих пор не отошел от того, что Лебедев сам взялся разматывать на нем бинты, обвязывать свежими – как-то умно, через грудь и плечо, так, что теперь левая рука была свободна. Он принес смешную понтовую повязку на липучке, и в ней стало действительно удобно. Артём чувствовал себя почти человеком, не считая того, что так и не помыл голову – не успел, и тонкие прядки слиплись и вились за ушами, как у неделю не просыхавшего алкаша. Ничего, на дачу его такого пустили. Отъехали в сторону ворота, и автомобиль по плоской дорожке подъехал к дому. – Т-тоже мне дача! – присвистнул Ткачёв, выбираясь. – Во домину отгрохали, то-варищ генерал. Одноэтажный дом встретил прохладой, свежим запахом дерева, чистотой и тишиной. Лебедев опять не стал ничего слушать – и сгрузил спортивную сумку, принадлежавшую теперь Артёму – там были и временные документы, белье, одежда и сотовый – на кровать. – Сейчас поесть соображу, располагайся, а лучше полежи после дороги, – то ли приказал, то ли посоветовал, но уже через двадцать минут увидел Артёма, выползшего из спальни, как любопытное дикое животное, которое почему-то живет теперь в доме. Диван посреди гостиной для отдыха с дороги тоже весьма подошел, из-за его спинки можно было подсматривать, как Лебедев делает бутерброды и снова варит для больного какой-то суп. Снова кружка, как предусмотрительно, Валентин Юрич, для однорукого человека, неловкая трапеза, в ходе которой Лебедев читает что-то в толстой папке и делает пометки ручкой на листах. На этой якобы даче, больше похожей на убежище политического преступника, есть домофон. Вскоре появляется немолодая женщина, оказавшаяся медсестрой, Лебедев вручает ей ключи, знакомит их с Тёмой, у которого выражение лица внезапно становится такое, будто он хочет пугать бедную женщину, как гопников на районе, но женщина, кажется, не пугается. Он что, стал безобидным? – Ну всё, я поехал. Вернусь поздно. Юля всегда так жила... Призрак отца. Человек, появляющийся на полчаса, и исчезающий по первому зову службы. Он появляется не просто поздно. Приезжает на следующий день, около одиннадцати утра, когда уже откапала капельница, и добрая женщина ушла, еще более изможденным, чем был, заваривает кофе и ничего не говорит на то, что Тёма курит, сидя на диване и заинтересованно глядя. – Сиделка будет приходить два раза в день, утром и вечером. Проследит за таблетками, капельницами и состоянием раны. Будет тебе готовить. Мне нужно будет уехать... Валентин трет лицо рукой, вздыхает. – Службу я оставил. Документы сейчас в стадии подписания. Я разгребу последние последствия этого... инцидента, помогу, чем смогу, на своем участке – и всё. Жилистые руки опираются о столешницу, он, наверное, и сам не знает, зачем об этом рассказывает Артёму. – Официально Юля теперь мертва. И ты тоже. Ну... в смысле старый ты. Новый ты будешь по документам уже недели через две. Я приеду – заберу твой паспорт. Мне надо... Последовать за ней, когда будет не так очевидно, полететь, попрощаться. Он поджимает губы, заставляя складки у рта углубиться, потом выдыхает еще раз – какой раз за эти дни – уговаривая себя – отпустить. Взгляд карих глаз ощупывает Ткачёва, будто генерал только что выплыл из тяжелых мыслей и заметил его, дымящего. – Слушай, Артём, – произносит не слишком уверенно, клоня голову. – Пока я здесь, может, постричь тебя? Ткачев втянул в легкие горьковатый дым, выслушав все, что генерал хотел сказать – или вернее, доложил? – не перебивая. Было что-то неистребимо-армейское в манере Лебедева разговаривать, хотя из-за усталости ли, или из-за того, что в последнее время генерал сменил свою обезличивающую форму на свитер и джинсы – голос его звучал мягче. Говорить же Артёму было по-прежнему трудно, и он не хотел думать о том, что это – навсегда. Да и что тут было говорить. Юля улетает. Эта мысль, которая прежде вызвала в нем шквал эмоций, желание броситься следом, хоть на край земли – куда, как он подозревал, отправится теперь генерал – не вызвала в нем ничего кроме желания затянуться поглубже. Артём затушил дотлевшую до фильтра сигарету и неуклюже пригладил патлы, которые почти перестал замечать после того, как сумел прополоскать их с куском мыла над раковиной. Кинул искоса взгляд на Лебедева, измотанного до предела...и шутка про стриженных налысо новобранцев застряла в глотке, и он уронил негромко, смутившись сам неожиданной застенчивости в голосе: – По...подстри-ригите. Лебедев, который уже приноровился сам подновлять свои бритые виски и затылок, прикинул, в какой коробке машинка для стрижки волос. И, когда пришел с ней, поймал на себе блестящий невысказанной шуткой взгляд Артёма. Молча продемонстрировал насадку на два с половиной сантиметра и с щелчком надел ее. Усадив Артёма на табурет посреди кухни и, накрыв полотенцем (здоровой рукой парень придерживал его на уровне ключиц), постоял немного, поглядывая на чуть вьющиеся русые волосы Ткачёва, задумчиво тронул вихор на шее. Было непривычно... трогать Артёма. Хотя все эти дни он то и дело таскал раненого героя на себе. А вот так – к волосам прикасаться пальцами – по-иному ощущалось, было в этом нечто интимное. Со вздохом Лебедев взялся за расческу, решительно атаковал патлы, чтобы придать им хоть какое-то подобие порядка, и – зажужжало. Волосы сдавались на волю генерала обыденно, падали на новенький кафель, перестав быть печально прилизанными, привычно вставали и топорщились. Закончилось всё быстро: Валентин снял насадку и быстро подравнял Артёму неаккуратные виски и затылок, сняв с шеи последние кудряшки. – Делов-то, – дернул уголком рта и за шваброй потянулся. Голове стало непривычно легко. Свежий дачный воздух холодил кожу, и, кажется, дышать даже легче стало, а может это из-за того, что пока Валентин Юрьевич его стриг, Артём сидел затаив дыхание. Лебедев, наверное, Юльку стриг так же. Быстро и технично, ловко орудуя ножницами. Его никогда не стригли так аккуратно, и Ткачев почувствовал, как у него теплеют щеки, и сожаление от того, что все закончилось слишком быстро. – Спасибо, Ва-валетнин Юрич, – с чувством произнес Артём, забывшись и трогая мягко колющие ладонь волосы. Ткань соскользнула с плеча и упала с шорохом на пол, он наклонился и быстро ее подобрал, сморщившись от боли. – Прям человеком себя по-почувствовал. Хоть сейчас под ру-ружье. Валентин бросил на него ответный взгляд, но быстро опустил его на швабру: смутился что ли? Ткачев, сидевший посреди кухни на табурете, выглядел почти также, как три года назад. Он немного гнул подбородок к груди, глядя исподлобья, только сейчас не скалился, как тогда, в тот страшный день, а улыбался, пусть неуверенно и криво, но всё-таки. Мальчишка. Даром, что около рта наметились морщинки, и под глазами до сих пор темное. – Знаешь, Артём, – все-таки проговорил Лебедев, собирая прядки в совок. – Я всегда думал, что тебя исправит только армия. «Исправит» – слово-то какое. Да кто вас, Валентин Юрьевич, вообще спрашивал, правильный этот пацан – или нет. Исправлением занимаются исправительные колонии. Не вам решать, изменит ли строевой шаг и посменное отдраивание туалетов чей-то характер... – Больше так не думаю, – закончил Валентин и отставил швабру, нахмурился. – Из Вани армия человека не сделала. Человека... делает только сам человек. Ткачев успел подойти к зеркалу на стене и опасливо посмотреть на себя. Перекошенный рот удивленно приоткрылся. Как будто... время назад отмотали. Даже привыкать заново не надо. Выражение глаз только... Моргнув, он повернулся к Лебедеву и повел челюстью решительно: – Каждый сам себе хо-зяин, Валентин Юрьич. А Ваньку вы не-е ругайте так. Глядя в пол, Валентин губы плотнее сомкнул. – Он еще опасней тебя оказался. Отморозок. – Это неп-правда. Артём поймал себя на том, что кинулся защищать стриженного этого парня как своего. Родственную душу что ли в нем углядел? На пулю он не сердился. Что ему, заживет как на собаке. Черные глаза поднялись, блеснули опасно. – Что неправда? Ткачёв взгляда этого бояться перестал, не заткнулся, наоборот – шаг вперед сделал. – Он не от-морозок. У него се-мья. – И это дает ему право стрелять в людей? – Валентин встал напротив. Вот только что... его теплые руки придерживали ухо Артёма, чтобы бритвой не задеть, а теперь вновь повисло между ними напряжение. – А вам дает п-право стрелять в людей то, что вы военный? ...Мальчишка. – Когда военные убивают людей, это происходит для защиты мирного населения. – Ванька стр-ре-лял именно ради этого, – непослушные слоги заставили Артема дернуть горлом, но голос спокойный и голубые глаза напротив – умные и серьезные. У Валентина плечи опускаются... Коротко прикрыв рот рукой, он отходит, сдает позиции. – Одна жертва, да? – кивнул. – Одного вместо многих, я понял. – Юля сама эт-того хотела, – в спину ему сказал Артем, с выражением сочувственным, он не стеснялся своих эмоций, не хотел отчего-то таить их перед генералом. Бывшим. – Она по-оступила б-благородно, а мы с вами д-дураки и любим ее, и поэтому готовы по-пожертвовать всеми ради нее... одной. Закончил долгую речь и губы поджал, уголки опустил. Сумерки мягко окутали дом, никто не включал свет, силуэт Валентина темнел на фоне окна, почти хрупкий. – Я всегда защищал ее бездумно, потому что мне жить незачем, кроме как ради нее, – хрипловато проговорил, поворачиваясь к Артему боком и кидая короткий взгляд. – Сейчас я думаю об этом и понимаю, что право на смерть должно быть у каждого. Потому что потеряв смысл... Ты сам хочешь распоряжаться своей смертью. А не просто... ждать. Он не дал Ткачёву сосредоточиться и найти слова для ответа, подхватил с тумбочки рюкзак. – Мне Чару забрать надо. С ней много мороки, – ласковая улыбка внезапно появляется на лице, а глаза – грустные? Или Артёму кажется? – Поехал. Выздоравливай давай.