Floating

Валентин Юрьевич улетел, и Артём снова остался один. На генеральской даче тихо, и странно засыпать без шума машин за окнами, привычного по городской квартире. Он не желал признаться в этом самому себе, но одному – было страшно. Так же тихо было только там, где его держали. Он старался не думать об этом как о заключении. Но воспоминания донимали его, дни становились все короче, и он долго не мог уснуть. Артём лежал в кровати – было неуютно оттого, что не может привычным жестом закинуть руки за голову – и думал о том, что на Камчатке уже утро. Что Валентин Юрьевич плохо спит и как все военные встает спозаранку, и он мог бы ему позвонить. Артём держал телефон на ладони, и ощущение тяжести в руке успокаивало. В адресной книге был всего один номер, и Ткачёв не знал, о чём ему говорить с Валентин Юрьевичем. Он лежал так, прикрыв глаза, и почти задремал, но встряхнулся по-звериному и набрал, коряво тыкая одним пальцем в экран: "Передайте Юле привет". И телефон в сумку сунул и запихал ее ногой поглубже под кровать, служащую ему нычкой. Щелкнул пультом, включая телек, и тут же нарвался на очередную информационную сводку. Лицо генерала, строгое, малоподвижное, разительно отличалось от того, каким было в жизни. Нахрен. Пульт отправился следом за сумкой, в самый дальний и пыльный угол. Вечером после капельницы, бесцельно бродя по комнатам и жуя добытый в холодильнике сыр, Тёма наткнулся на застекленный шкаф и к радости своей обнаружил, что в доме водятся бумажные книги. Одной рукой управляться с ними было неудобно, и он перелистывал страницы, пристроившись на диване.Отчего-то там было комфортнее всего, должно быть потому, что на нем спал Валентин Юрьевич. Генерал, кажется, предпочитал детективы, и Артём погружался в чтение со смесью жадного предвкушения и стыдливости – видели бы пацаны, чем он тут занят! – и ни разу не смог угадать убийцу. Это злило его, и он брал следующую книгу, глотал их с поразительной скоростью, какую и не подозревал в себе раньше. Запах Лебедева почти исчез, и Артёму приходилось прилагать усилия, чтобы не считать этот дом чужим. Когда Валентин Юрьевич вернется, он непременно пошутит. Скажет, что – непорядок. А как же огород? У каждого уважающего себя пенсионера должен быть огород на даче. И еще он спросит – зачем, Валентин Юрьевич? К концу второй недели пальцы на левой руке начали шевелиться, хотя и совершенно бессистемно. Тёма мог дрыгать ими, и больно не было. Еще он мог теперь дергать шеей и поворачивать корпусом, рана затянулась и больше не кровоточила, иногда он приподнимал пальцами приклеенную к ней марлевую подушечку и глядел на розовую, наросшую плотной кляксой кожу. ...У Лебедева две недели ушло на то, чтобы добраться на край света и вернуться оттуда. Телефон издал звук всего единожды, и на смс Валентин ответил педантично, когда просьба была исполнена. "Передал. Выдвигаюсь обратно". Сигнал примет спутник, и сообщение полетит так быстро, как он никогда не сможет. Он смотрел на холмы, поросшие невысокой травой, на камни, которые облизывает вода, на складки земли, похожие на волны, и сердце его было пустым и гулким, как колодец. Когда с вертолета его пересадили во внедорожник, и спустя несколько часов за окнами замелькали серые, с черными гудронными швами, панельки, а на дорогах появились светофоры – земля словно руку к нему протянула. Он ехал, а затем снова летел на самолете над городами, раскинувшимися между зеленых лесов, а Москва все приближалась, как большой спрут с кольцом-оком в середине – и звала. И казалось, что не было ничего: блестящего бока инопланетного корабля, взвеси воды в воздухе и влажного поцелуя дочери в щеку. Не было ничего. Москва дышала смогом, он висел над ней серым пуховым платком. Лебедев вышел из самолета, и никто не встретил его в зале ожидания. Обычно это был бы младший офицер в форме, возвышающийся над толпой. Валентин стремительно становился безразличен даже той структуре, в которой всё это время работал. Подумав, он достал телефон и набрал лаконичное: "Приземлился". Сам вышел из здания, забрал с платной парковки автомобиль – и поехал за город. Глянул на поворот из центра на юго-восток, в Чертаново – и проехал мимо. Темная листва во второй половине лета пахла удушающе-терпко, а еще – пылью, и привыкший к этому запаху мозг быстро изъял и уничтожил снежный запах Камчатки. Руки лежали на руле привычно, и поскрипывала кожа, и глаза были пустые. Хорошо, что на трассе никого, гул проезжающих автомобилей совсем редкий. А в дачном поселке и вовсе – благословенная тишина. Когда заскрежетали ворота, стало не по себе. Он представил на пороге Тёму, и почему-то остро захотел увидеть ту виновато-лукавую улыбку, с которой он всегда приветствовал его по имени-отчеству.        Два сообщения за две недели – этого было Артёму чертовски мало. Короткое треньканье смс-ки вышвырнуло Ткачёва на крыльцо, в прозрачный и зябкий вечер. Он чувствовал себя ошалевшим от одиночества псом и сообразил с запозданием, что Валентин Юрьевич не станет писать за рулем, а из Шереметьево до дачного поселка часа полтора пути. Сердясь на себя, он вернулся в дом, подобрал с дивана и сунул в шкаф дочитанную до половины книгу. Опустился на табурет на кухне, поджав под себя ногу, глянул с тоской на вымытую до блеска пепельницу. Курить хотелось зверски, но сигареты у него давно кончились, а денег Валентин Юрьич ему оставить позабыл. И вот наконец с улицы потянуло сквозняком, раздались в прихожей шаги. Артём спрыгнул на пол и отправился встречать Лебедева, смиряя сердцебиение. Жадно впился взглядом в еще больше осунувшееся лицо. – Как рука? – спросил Валентин Юрьевич буднично, расстегивая куртку. Взгляд его был устремлен сквозь Артёма, и того неприятно резануло холодом. Мыслями Лебедев был не здесь. Он был с Юлей, и кажется, его вообще не волновало, что происходит дома. Что Артём его ждал. Что сидел здесь безвылазно, потому что ему сказали сидеть. Что он надеялся...Да на что он, собственно, надеялся? – Зачем вы в-в-вообще это делаете? – вырвалось у него, и он едва успел себя одернуть, чтобы вопрос не прозвучал с вызовом. Валентин поднял на Артёма глаза и застыл. – Делаю что? – сухо, с предчувствием беды и бесконечной усталостью. Артём поймал его взгляд, неподвижный, словно перед телекамерами. И зубы сжал, так что лицо судорогой свело и дернулся уголок губ. – Взяли меня себе. Из бо-больницызабра...ра-али, –говорить было тяжелее обычного, он непроизвольно щелкал зубами и голову на бок клонил. – А я должен был бросить тебя? – голос у Лебедева ровный, раздражение в нем звучит как отзвук далекой грозы, но он не хочет этого. Подростковая драма. Вопросы принципиальности. Поиски цели. Он слишком стар для всего этого. Разувшись, Валентин прошел в кухню и прежде всего вымыл руки. Блестящий, льдисто-колкий взгляд Ткачёва буравил ему спину. – Знаешь, что она спросила у меня? – воду закрыл, руки полотенцем вытер. – В порядке ли Артём. В голосе горечь. Москва... Это она обрушилась гранитовой, металлической, кирпичной тяжестью. Это она ломает Валентину хребет. – А я не вру, Артём. Я должен проследить, в порядке ли ты. Подобрали меня. Как пса дворового. Дырку заткнули, притащили на дачу. Со мной мороки побольше, чем с Чарой, будет. Он вдруг сделался очень спокоен и улыбнулся, показав зубы. – По-понятно, Ва-валентинЮрьич. Ну, как видите, я в по-порядке. Зажило. И, не глядя на Лебедева больше, вышел на крыльцо, задрал голову. Маленькие острые звезды высыпали на темнеющее небо, и Артём подумал, что Юля, может быть, уже где-то там и что он никогда ее больше не увидит. Мысль эта не вызывала горечи, только усталое смирение, и еще немного – облегчение. Отпускать было тяжело, но у него было достаточно времени, чтобы подумать. Три года. Еще две недели туда, две недели обратно. Какая разница? Он и правда хотел, чтобы она была счастлива. Артём спустился в сад и побрел между печально и терпко пахнущими яблонями-пустоцветами. Лебедев в доме механическими движениями выгрузил из рюкзака грязные вещи, помыл голову и ноги – и на этом силы у него кончились. Он не был молод. Вот у Ткачёва, несмотря на тремор и проблемы с речью – всё еще впереди. В конце концов документы будут готовы со дня на день, есть связи, чтобы пробить жилье на первое время, а там на ноги встанет, к работе вернется. Валентин понимал, что мелкая моторика у Артёма наверняка не такая, как раньше, и вполне возможно ему придется заново становиться автомехаником, но ведь... всё возможно? Оставив свет включенным, экс-генерал накрыл лицо полотенцем и некоторое время лежал так. Мысли выплывали из пустоты и погружались в неё. ...Ткачёв тачки в мастерской собирал бы, а Юля, его умная девочка, выучившись в университете, проектировала бы или программировала. Чем плохо-то, в конце концов? Не срослось... Обидел пацана, наверно. Ничего, далеко не уйдет. Некуда ему уйти, как не жестоко это. Душевная рана затянется, время залечит, у Артёма времени много. Не заметив, как, Лебедев задремал. Артем вернулся. Разулся так неловко, что сдвинул с места полку для обуви, однако Валентин не проснулся. Вскоре в доме погас свет. Погасла маленькая звездочка на темном звездном небе – половинке земного шара, медленно летящего в пустоте.