Floating

      Валентин вскочил, не раздумывая – с дивана сразу на ноги. И только потом попытался проморгаться в темноте и сообразить, в чем причина внезапного грохота. Матовой синевой горели окна, мебель чернела геометрическими фигурами, в кухне раздавался какой-то шорох и сип.              – Артём? – громко позвал Лебедев.– Артём, это ты?              Раздался короткий хлопок – ладонь стукнула по поверхности кухонной тумбочки, знакомый звук.              Лебедев, вновь не раздумывая, пробрался к стене и включил свет.                            Артём скорчился на полу, зажмурился от яркого света, словно дикое животное, забравшееся ночью в дом. Попытался закрыться, но рука только дернулась конвульсивно, костяшки пальцев стукнулись о ножку стола.              Графин валялся на полу, домашние штаны, майка – потемнели от влаги, липли к телу.              Но он не чувствовал.              Не чувствовал половины своего тела.                            Он вернулся в дом, когда стало совсем темно, дрожа от холода, злости и нервного напряжения. Бросился на кровать, не боясь потревожить поджившую рану. Ткнулся носом в подушку и затих.              Дрожь не проходила.              Он понял, что вряд ли уснет.              Мог бы сходить за недочитанной книгой, но не стал. Забился в свой угол и принялся ожесточенно и методично сдирать повязку с руки.              К черту, слышите? К черту вашу заботу. Потратились еще на меня, бандаж этот притащили.              Могли бы просто бинтами. Как в казенной больничке.              Как там, где он провел три года, и на его здоровье всем было плевать.              Опомнились.              Только поздно.                            Он попытался отползти, или хоть на живот перевернуться, лишь бы не лежать так беспомощно, пришпиленным к холодному кафелю.              Горло перехватило ужасом.              Я калекой останусь?              Я...              Из горла вырвался короткий, тонкий скулеж.              – Н...нога...              Въевшаяся в разум привычка – отвечать.              Отвечать, когда к тебе обращаются.                            «Имя?»              «За ч-ч-то меня за-адержали?»              «Имя».              «Я в нее не стрелял!»              «Имя!»              «Где Юля? Г....где...»              Свет бьет прямо в глаза.              «Ваше имя».              «Артём... А-артём Ткачёв...»                            – Нога... – он сглотнул слюну, горькую и вязкую. – Нога не ше...ше...шевелится. И па-пальцы... Они же...шевелились...они...– и затрясся, крупно, неконтролируемо.              – Без паники, – отрывисто, но спокойно приказал Лебедев.– Только хуже сделаешь, если будешь паниковать, Артём.              Однако Артём паниковал. Голубые глаза были совершенно дикие, да к тому же усилился перекос в лице, так что не оставалось сомнений: инсульт либо повторяется, либо решил послать прощальный привет.              Только хуже сделаешь... А не стресс ли был для мальчишки сидеть здесь все это время?              Ты старый дурак, Валентин.              – Тихо, Артём, я сейчас тебе помогу, и всё будет в порядке. Все будет в порядке, слышишь.              Опустившись на залитый водой пол на колени, Валентин осторожно взял Ткачёва под мышки и потянул на себя, усаживая, как куклу, к себе спиной.              –Шшш, тихо-тихо, – он знал, что самому паниковать нельзя, поэтому сменил тон на ласковый. И это не было враньём. Тощее, снова мокрое, как тогда, в минобороны, тело Артёма сотрясала крупная дрожь.–Шшшш. Дыши. Дыши глубоко. Давай вместе со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.              Он обнял парня поперек тела, дотянулся и помог ему упереться здоровой ногой в тумбочку, и вторую расположить так, чтобы тело пришло в баланс.              – Вдох. Выдох. Так. Голова болит?              Лебедев держал его, словно неживого. Словно манекен на гребанных учениях. Вдох, выдох. Всё подсчитано. Разместить тело так-то, зафиксировать.              Сухие строчки какой-нибудь вшивой инструкции по оказанию первой помощи, «рекомендуется успокоить пострадавшего»– подчеркнуто красной ручкой.              Артём не желал успокаиваться.              Артём не хотел больше ни минуты оставаться взаперти, снова, жалкий, трясущийся, с помутневшим взглядом и паскудно исказившимся лицом.              Три года жизни он просуществовал впустую, всё, довольно.              Ничего не будет в порядке. Не будет, пока вы здесь.              В глазах защипало, крупные слезы катились по щекам, заливаясь в рот.              –От-отпустите...Пустите меня...Идите вы к чёрту! – выкрикнул он, страшно кривя рот на бок.              Ему было горько, ему было страшно, и все, чего он хотел – оказаться от Лебедева подальше.              Вопреки желанию Артёма – объятья усилились. Лебедев, может, и был по комплекции с мальчишкой почти одинаковым, но руки у него сильные. Сильные и теплые руки на холодной майке.              – Отставить глупости! – процедил он над ухом по той же старой привычке, которую так просто не изжить.– Соберись!              Напрягшись, он привстал и рывком пересадил обоих к стене. Воздух вышибло из легких, но теперь сидеть было удобней.              – Ты сильный парень! Я таких сильных, как ты, больше и не видел. Слышишь, Артем? – игнорируя предательские слезы, повысил голос Лебедев.– Все с тобой хорошо будет. И я тебя не отпущу. Слышишь? Не могу я отпустить! Не могу... допустить, чтобы все еще раз также закончилось!              Он сам не заметил, как перешел на крик.              Правильно... Ведь правильно же Ткачёв шлет его к черту.              – Моя же вина, не твоя!              «Ванькам своим приказывать будете»– рыкнул было он, но каким-то нутряным, звериным чутьем почуяв, что это будет слишком жестоко.              Лебедев рванул его вверх, и Артём вспомнил, как генерал тащил его в вертолет, и еще – отца-покойника, как тот хватал его за руки, и лепетал что-то бессвязное и униженное, не желая выпускать из дому.              Голос у него был плаксивый, от него несло сивушными маслами, и Артём почувствовал, как к горлу подступает тошнота.              Тем, тревожно-манящим, древесным, от Лебедева больше не пахло.              – На себя в...в...вину не пе...рекладывайте, – произнес он тихо, осипшим надтреснутым голосом, и не хотел глядеть Лебедеву в глаза. Боялся, что они окажутся красными.              Щеки у Артёма были мокрые, но он почти не замечал.              – Знаете. Мне верить хотелось, что вы не в курсе. Что вам дела до меня нет. И не вы меня посадили. Но у вас все всегда под контролем.              – Я в-всего лишь живучий отморозок, Валентин Юрьевич, – продолжил он равнодушно. Лебедев добился все-таки своего. Паника отступила, и на ее место хлынула давящая апатия.– А вы на-над ухом у меня кричите не потому что вам меня жаль. А по-потому что вам самому плохо, что Юльки нет, и меня вы не отпускаете потому, что одному вам совсем то-тошно будет.              Лебедев отрешенно подумал, у что Артема не инсульт. При инсульте такими длинными предложениями не говорят. Ну и хорошо. Значит, не соврал он только что, когда обещал, что все хорошо будет.              Но одной маленькой правдой всего сделанного было не искупить.              Отпустив Артёма, Лебедев тяжело откинулся головой на стену и рвано выдохнул, провел по лицу рукой.              И правда ведь. Он только мучить умеет. Приказывать и запирать. Военный диктатор какой-то в миниатюре, ей богу.              Ткачёв сидел, сгорбившись, опирался на здоровую руку, но больше не было волос, чтобы прикрыть лицо. Такое юное в слезах.              У Валентина дернулась щека.              – Я ведь... Не разобрался тогда. Подумал, что очевидно всё. Что... – он осип до грубости. – Стрелял. За это под следствие, в тюрьму. Я... не проверял. Я был уверен...              Он покачал головой и ткнулся лбом в кулак.              – Ты прости меня. Если сможешь. За три года. Прости, что ошибался. Ошибался насчет тебя. Это и правда моя вина. Ошибка моя.              До боли схватывает подреберье. А ведь его не пробрало так, когда он Юлю отпускал.              – Почему же вы лезете? – внезапно спросил Валентин, немигающе глядя перед собой. – Куда вас не просят. Не доверяете... мне. Не верите, что защитить хочу, что костьми лягу, только б вы целые были. Вы же дети... А берете на себя...              Что Юля, что ты. Куда она полезла, почему не послушалась. Зачем ты влез в дурацкого робота, зачем злился так, до красной пелены. Кто теперь скажет, может, спасибо твоему отцу, за наследственность. Где-то в мозге были сужены сосуды, и он не справился, просто не справился с давлением. И произошло... что произошло. Ничьей вины нет, кроме его, генерала Лебедева вины. Кого он может защитить, если детей уберечь не может от боли?              Выплеснулось, вышло из него – это горькое, от чего давит сердце. Взгляд ясным сделался, только ресницы мокрые, слиплись, и блики перед глазами, а Валентин Юрьич смотрит в никуда, и это так неправильно, что Артем физически молчать не может, но и говорить толком – тоже, и выталкивает из пересохших губ какие-то обрывки, и так отчаянно не хватает ему того жара и той убедительности, благодаря которой он поднял на тупую бессмысленную войну Чертаново.              В мокрой рубахе зябко.              Злость исчезла. Сменилась теплым и стыдным, заполнившим грудную клетку.              –Ва-валентинЮрьич. Вы не виноваты, – произнес он тихо и искренне. – Вы за Юльку испугались. Ваньке ведь тоже б-близкие...важнее всего были.              Он понял вдруг, что и на того солдата, перекрученного всего от сдерживаемых чувств, не злится тоже. Они ведь даже с ним похожи. Обычный парень, ровесник его. Пошел бы Артём в армию – мог бы на его месте оказаться легко. И выстрелил бы.              Да что выстрелил. За Юльку бы голыми руками кого хочешь порвал.              Но сейчас рука у него совсем не шевелится, а Юля далеко, и, наверное, и правда счастлива со своим большеглазым дурнем.              И несчастен – ее отец.              Тот, которому он так хотел всегда понравиться.              – Я вас прощаю, Валентин Юрьич. Вы не плачьте, – произнес он смущенно, и неловко утерся плечом. – И не ре...ребе-бенок я. Мне двадцать... – он запнулся, припоминая, сколько ему лет. В тюрьме все дни в один слились, и не было дней рождения.– Двадцать пять. Трижды проставитесь, и в расчете будем, – мелькнула и исчезла с криво раззявленных губ улыбка.              – Вы...Обнимите меня, а? – помолчав, попросил он.– А то видите.              Валентин внезапно для себя улыбнулся. Улыбаться было легче, чем сдерживать душащий горло ком.              Три дня рожденья, да? Шашлыки, салаты, кушанья заморские, и три торта – чтобы откормился, тощий.              Ждать себя не заставляет – руки под мышки Артёму и обнять крепко, прижимая к себе, укладывая мокрым лицом на плечо. Они сидят сколько-то, и Лебедев неловко гладит чужую спину, голову, шею, успокаивая.              – Давай-ка подниматься. Тебе сесть надо. И лекарство. Держись за меня.              Это даже хорошо, что он тощий. Крякнув, его можно поднять, и дальше тащить, одноногого, на диван. Там усадить, и всё-таки сделать, что должно. Помочь стянуть с онемевшего тела майку, рубашку дать еще одну из своих, фланелевую, застегнуть пуговички на беззащитной груди, на которой горит совсем молодой кожей розовый шрам с круглой коркой.              – Сейчас.              Генерал, а как будто полевой врач. Тонометр, таблетки глицина под язык (он готовился, в долгих поездках по делам читал про инсульт), с водичкой – понижающее давление.              И совсем, до забавного доходя – таз горячей воды под ноги. Ткачёв сидит осоловевший, и даже не протестует, когда его длинные ступни опускаются в кипяток.              – Живой? – спрашивает Лебедев, устало опускаясь рядом.– Чувствуешь что-нибудь?              И левую коленку гладит.              Хорошая у него улыбка. Усталая только очень.              Артём неожиданно рад её видеть, и в ответ улыбнулся как сумел.              И принял заботу покорно, не без удовольствия. Это было лучше. Гораздо лучше, чем в казенном доме.              Душевно.              Артём совсем успокоился и удивленно разглядывал покрасневшие до лодыжек ноги.              – Когда гладите –чу-вствую, – отозвался он, и на Валентина Юрьевича покосился хитро.– Уберете, не п-почувствую ни черта, я уверен.              «Насколько проще с девками. А этот...»– подумал он со смутной нежностью. Рука Лебедева на коленке дрогнула, будто он собрался проверять Тёмкину гипотезу, а потом продолжила задумчиво гладить.              «И сам хорош. Инструкции на такой случай нет, вот и разводит вместо слов бурную деятельность. Небось дочери и не говорил ни разу, что любит ее». Валентин в подтверждение этих мыслей сидел молчаливым истуканом, прикрыв глаза с выразительными веками, и Ткачёв на усталые эти веки залюбовался.              – Ложились бы вы спа-ать, товарищ генерал, – посоветовал он, улыбаясь немного пьяно, то ли от принятых таблеток, то ли от пережитой истерики.– Только можно попрошу? Со мной лягте. Кровать большая. А мне – верите? –стремно. Спать хочется, а... боюсь.              Валентин встрепенулся и глянул со смесью удивления и сочувствия, понял, что и правда ведь одному в комнате неуютно, и с онемевшим телом – страшно должно быть.              – Лягу, нет проблем.