Floating

Уставший и расслабленный после плавания, Тёма сидел на переднем сиденье, прижавшись щекой к стеклу. Вечерело. Солнце было большим, рыжим и по-осеннему ласковым, и рассыпалось на блики, когда Артём щурился, подставляя лицо под последние закатные лучи. Опустив козырек, Валентин Юрьевич не сводил взгляда с дороги. Он вел машину уверенно и плавно, и Артём задумался, водит ли он так всегда, или потому, что на пассажирском сиденье у него – заботливо пристегнутый подопечный на реабилитации. И решил, что – всегда. Слишком непринужденно лежали аккуратные ладони на обитом кожей руле. Ткачёв водил совсем иначе (ну, когда-то давно, когда мог), но оттого ему нравилось еще больше, как водит Валентин Юрич. Прав был горец – благодаря бассейну дергать его стало меньше. Тёма совсем было пригрелся и задремал, когда автомобиль плавно затормозил у лесенки, ведущей в подвал. – Вы сер… рьёзно, Валентин Юрич? – Тёма перевел взгляд с Лебедева на вывеску и обратно. Над распахнутой дверью красовалось призывное – "ПИВ МАГ". – Я думал, пиво все пьют?– улыбнулся Валентин уголками рта, выбираясь из своей двери, обернулся, – Или не любишь? Кряхтя и потирая глаза, Тёма сел на сиденье прямее, секунду подумал и ответил честно: – К-как не люблю? Люблю! – Ну вот, – Лебедев кивнул, мол, что и требовалось доказать. А что заведение странное, так в пригороде других и нет. Супермаркет в противоположной от поселка стороне. Полуподвал еще не значит, что пиво здесь плохое. – Темное или светлое? Разливное? – спросил от двери, пока Ткачёв не начал отстегиваться и не рванул за ним выбирать лично. – Т-темное! – донеслось из машины. Над дверью оглушительно звякнул колокольчик. Валентин, в котором ничто не выдавало сейчас бывшего генерала, хотя после бассейна он и выглядел слишком аккуратным, скрылся в магазине. Минут через пять на коленки Артёму опустился тяжелый от бутылок и пухлый от закусок пакет, Лебедев на приборку кинул пачку сигарет, пристегнулся – и взгляд поймал. – Что? Понял вдруг, что давно пива не пил. И не оставил тебе в прошлый раз сигарет, – пояснил он вроде как виновато, – А доктору ничего не скажем. В малых дозах оно может даже полезно. И улыбнулся. – Проебались, товарищ генерал, – подтвердил Артём и, нос в пакет сунув, ответил взглядом и, через секунду – улыбкой. В ней было всё: и привычная уже асимметрия, и робость, и сквозь них – проснувшееся вновь лукавство. Будто Лебедев предлагал какое-то не слишком законное дельце. А курить не хотелось. Он понял это с удивлением, но забота Валентина тронула. И продолжилась уже дома. С уверенным и деловым видом Лебедев перетащил телевизор из спальни в зал и утвердил на тумбочке перед диваном. Повозившись с проводами, не нашел пульта. Зато обнаружил тощий зад Ткачёва, торчащий из-под кровати. Потом слегка запылившийся пульт был передан Валентину с рук на руки, тот брови поднял, но ничего не сказал. Телевизор включили, но футбола, который был бы так кстати, на центральных каналах не нашлось, а кабельное спешно переезжавший из города генерал провести не успел. С недовольным видом он пощелкал по каналам, потом брови поднял удивленно. – О, "Покровские Ворота" показывают, чего это они. Тёма устроился на диване с ногами и с любопытством уставился в экран. Этот фильм восемьдесят лохматого года оказался удивительно к месту. Там тоже начиналась осень, и были те же широкие улицы, смутно знакомые по редким визитам в центр, только автомобили совсем другие, кремовые и лупоглазые. У отца был такой. Жигуленок со слабосильным моторчиком на шестьдесят лошадей, и Тёма ещё сопляком копался в нем, перемазавшись по уши в машинном масле. И был он такой уютный, этот старый фильм, словно в родном гараже с голой лампочкой под потолком. После пятнадцати минут внимательного просмотра с неоткрытой бутылкой в руках, Ткачёв отмер и заявил: – А К…костик прям на меня похож, Ва-валентин Юрич, – откупоривая бутылку и к горлышку прикладываясь, – Только добренький. – Ты что, – улыбнулся Лебедев, бросив короткий взгляд, – Он же студент, вольнодумец, повеса. По тем временам – страшное дело. Тёма облизнулся, ответил улыбкой на улыбку и отсалютовал пивом Лебедеву: – Началось же только, не спойлерите. Давайте лучше за здоровье, а, Валентин Юрич? Бокалы стукнулись со звоном, Тёма сделал здоровенный глоток, зажевал кальмарчиком, утер губы тыльной стороной ладони и откинулся на спинку. Диван был чертовски уютный, пиво вкусным, а у Валентин Юрьевича лицо такое хорошее становилось, молодело, когда он смотрел на экран, неторопливо потягивая из своей бутылки. За окнами стыл ранний осенний сумрак, и облетающие яблони казались дымчато-голубыми. А в доме всё было теплое, цвета свежего дерева, и "Покровские ворота" – светло-коричневые, цвета сепии, и есть в них что-то из детства. Глаза у Тёмы голубые, внимательные, и он то и дело отводит взгляд от экрана и смотрит подолгу на Лебедева, и понять пытается – отчего его так к Валентин Юричу тянет. Улыбнувшись совершенно по-дурацки своей мыслишке, поерзал немного. А рука словно невзначай ложится на колено бывшего генерала. Валентин, увлеченный старым, как мир, как его жизнь старым – фильмом, на Тёму не глядел. Он видел его боковым взглядом, но больше – погрузился в кино, которое, как оказалось, подспудно помнил. Вспоминал, как старого друга. А ведь в конце восьмидесятых они еще верили, что всё возможно. Что будет радостно, легко, что все будут довольны тем, что есть, и не будет войны. А теперь он на пенсии. Не вздрогнув, он очнулся от мыслей, голову повернул – и глаза прищурил. – Чувствительность проверяешь? В порядке всё, – улыбнулся, отвернулся обратно к телевизору, не потребовав руку убрать. Пусть, если Тёме нужен тактильный контакт. Даже если это странно. Не страннее, чем пытаться поднять его с мокрого пола на кухне или не дать утонуть в бассейне. Голова от пива полупустая и расслабленная. И воспоминания в ней сменяют друг друга, пока не выплывает из глубины памяти знакомый, привязчивый текст. «О, великая вечная армия, где не властны слова и рубли, Где все рядовые, ведь маршалов нет у любви», – выплывает из динамиков с легким скрипом советской записи, а Валентин сначала мычит, а потом совсем тихонько подпевает, поднимая брови, иронизируя над собой: – Пусть поход никогда ваш не кончится. Признаю только эти войска. Сквозь зимы и вьюги к Москве подступает весна. Беззвучно рассмеявшись, допивает бутылку, наверное, вторую или третью, но ему всё равно. А ладонь убирать Тёма и не подумал. Только ближе подвинулся. После такой долгой жизни трезвым, он вроде как не ощущал себя критично пьяным, но на самом деле был. Кровь шумела в ушах, майка задралась, и он чувствовал боком тепло чужого тела. – А у вас классный голос, Ва...Валентин Юрьич, – заявил он авторитетно, прислушавшись к мурлыканью Лебедева. Пиво кончилось, и подходил к концу фильм. Тёма поднялся было и, не удержав, равновесия, с хохотом повалился на Лебедева. Да и остался так, не в силах отвести взгляда от черных, устремленных в прошлое глаз. И ему до боли захотелось, чтобы ушла из этих глаз тоска по былому, чтобы не были они – пенсионером и инвалидом, накачивающимися пивом на генеральской даче посреди бесплодного сада, и Валентин Юрьич улыбнулся, как Костик, прогуливающийся по солнечному бульвару с любимой девушкой. Рыжая взъерошенная голова заслонила экран. Там шли уже титры со старыми фотографиями, и Тёма подумал о том, что у Лебедева должно быть тоже есть такие, в тяжелом альбоме в бархатной пыльной обложке, где-нибудь в коробке, не разобранной с переезда. А потом – поцеловал – неловко ткнувшись губами в тонкие, сурово поджатые губы. И за шею обнял, чтобы не вздумал Валентин Юрьевич его оттолкнуть, и хотелось ему говорить бывшему генералу совершенно трезвым голосом о том, что он охуенный, и что с ним чертовски хорошо сидеть просто так и смотреть фильмы, которые один бы он, Ткачёв, не посмотрел никогда. И что пахнет он одуряюще вкусно, и если бы мог Артём нормально шевелиться, залез бы на него прямо вот сейчас. Но Тёма был пьян, и потому не сказал ничего, и только продолжал напористо таранить чужие губы, пока те, дрогнув, не раскрылись навстречу. Ткачёв на вкус был кисло-соленый, с каким-то морским привкусом. Как будто они днем не в бассейн ходили, а в настоящем море купались. И дышал как дорвавшийся до воды мальчишка: заполошно, носом сопя, обдавая лицо теплым дыханием. Губы у него были беспокойные, трогательно неумелые сейчас, хотя в их напоре чувствовался тот Артём, которого побитого, с кровью из носа силой запихивали в ЗИЛ. Валентин не оттолкнул. Но и к себе не прижал. Он внимал поцелую со спокойствием человека, пережившего инопланетное вторжение и – уговорившего в сумме полторашку пива. Он не был дураком. Объятья на шее сжимались, в рот полез смелый язык, его собственные руки прошлись по худым плечам Ткачева, ощущая, как одно подрагивает спазмом, и какое под майкой горячее тело. А мысли закрутились водоворотом, как вода в стакане, в котором растворяешь таблетку, как моря в фильмах со спецэффектами и сюжетами про чудищ... Он не был дураком. Забрав Артёма себе, он должен был быть готов ко всему. Заперев себя с двадцатилетним мальчишкой и половиной ящика пива в четырех стенах – он мог ждать чего и похуже. Он сам-то... сто лет не целовался. Они оторвались синхронно, с тихим выдохом. Реклама по телевизору заорала про зеленый горошек, свет оказался внезапно ярким, и, отклонив голову, Валентин спросил: – Всё? – добился ответного взгляда, – Чистить зубы и спать. – Так точно, товарищ генерал! – с фырканьем ответил Артём и от уха до уха улыбнулся. Опершись о подлокотник, встал, охнул, ногу подтянул – онемела что ли? – потер, разгоняя болезненные мурашки. И действительно пошел чистить зубы, прихрамывая, но без костыля.