Floating

У Лебедева делать вид, что ничего не было, получалось мастерски. Он встал рано утром, пронаблюдал дрыхнущего Артёма, и по старой домашней привычке – стал будить своего единственного домашнего звуками приготовления завтрака. Ткачев с залеженными с одной стороны волосами и розовым пятном на щеке появился как раз тогда, когда омлет по-французски с беконом и сыром внутри плавно съехал со сковороды на тарелку. – Уволиться дали спокойно, а все дерут по старой дружбе, – пожаловался Валентин, сев боком у стола и допивая кофе, – Поехал. Ешь. Видео включи, гимнастику сделай. Понял. – П-нял, – кивнул Тёма с набитым ртом и до двери экс-генерала проводил взглядом почти плотоядным, который можно было лопатками ощутить. И спустя три часа, когда внедорожник Лебедева выверенным маневром въехал на дорожку – о грудь разбился точно такой же взгляд. ...Черт его дернул в это ввязаться. Солнечные блики ползут по гладкому боку машины, на мгновение слепя глаза, паркуется Валентин не глядя, взглядом застыв на Артёме, который ждет на крыльце. Ткачев сидел на корточках, и в том, как он поднимается, есть какая-то хищная грация, будто он собирается у Валентина мобилку отжать. Стопануть папашу. Дверца хлопает мягко, и Лебедев встает у машины, прижимая к груди объемный пакет, на сгибе локтя висит пакет поменьше. Наморщив нос, он, с видом человека обреченного, но смирившегося, обводит взглядом занявшиеся золотом верхушки деревьев. – Хотел клубнику посадить, – сообщил он подошедшему Артёму, – А не сезон. – Да? И п-па-мидорки нельзя? – Увы. У Лебедева лицо даже натурально кислое от того, что природа не дает ему побыть правильным дачником, а у Артема улыбка такая, что, кажется, щеки треснут, он очень старается, так старается через улыбку все передать, что глаза в хитрые щелки превратились. – А это что? – показывает подбородком на пакет, при этом одно плечо у него выше другого, а поза с костылем даже привычная. – Рассада. Цветы осенние. Загуглил, пока можно еще посадить. – Ба! Хризантемки, а, Валентин Юрич? А к весне тепличку соорудим. Я знаю пару секретов, у меня приятель выращивал, кхм...Зелень. – Ты сейчас про условные единицы или про петрушку на подоконнике? – невозмутимо уточнил Валентин, направляясь со своей покупкой на крыльцо, а потом к неприлично новенькому сараю с непривычно новеньким садовым инвентарем. – Ноготки, – пояснил он Тёме, сунувшему в пакет любопытный нос, – Давай и правда - вместе посадим. Тебе моторику мелкую надо развивать. Не печенье же вместе печь, ей богу. – А что, Валентин Юрич, я бы с вами исп-пек, – отозвался Тёма нахально. День выдался солнечный, припекало. Прислонив костыль к стене сарая, Ткачёв стянул тонкую кофту через голову и повязал на бедра, с третьего раза затянув кособокий узел. В сарае обнаружилась блестящая красная тяпка, Артём тут же ею вооружился и принялся усердно рыхлить почву. – Ногу себе не оттяпай, – предостерег его Валентин, выглянув из двери с лейкой. От вида полуголого Артёма брови его поползли вверх. Тёма сдержанно фыркнул, любуясь Лебедевым в непривычном амплуа дачника, и посоветовал с широкой улыбкой: – А вы шляпу наденьте, вообще зашибись будет! – и снова вгрызся острием в дерн. Остаться совсем безногим в планы его не входило, да и размашистые движения выходили у него неплохо, так что тяпал он может и не по правилам, зато от души. Проблемы начались, когда пришло время приступать к посеву. Усевшись бок о бок на корты, они одинаково задумчивыми взглядами уставились на растеньица в обрезанных упаковках из-под молока. Тёма попытался обхватить крайнее за бархатистый стебелек, но сходу у него не вышло. Пальцы немного дрожали, и боялся он цветок повредить – зря что ли Лебедев пёр его чёрт знает откуда. Упрямо прикусив губу, Ткачёв повторил попытку – на сей раз успешнее, потянул ноготок из земли. Вытягиваться тот отказывался. – Валентин Юрьич. А вы во-вообще в курсе, как их сажать? Лебедев выудил из кармана телефон. Гугл помог. Гугл всегда помогал. Под доходчивые рекомендации девушки на видео они смогли раскопать ямки и переместить зеленых крошек на новое место. Сложного в этом ничего не было, по сути, но обоим показалось, что перенос цветка вместе с корешками лучше осуществить все-таки руками, а не опасной для корешков лопатой. Так и поработали экскаваторами. Валентин испачкал руки, Тёма испачкался весь, включая лицо, которое вытирал локтем от пота – не иначе хирург на операции, и глаза блестели от азарта. – Что ж, Ткачёв, еще восемь саженцев. Пружинисто поднявшись и оставив бойца с работой, Валентин пошел мыть руки. Ноготки он купил, повинуясь внезапному порыву, а сажать их, кажется, больше понравилось Тёме. Наблюдать за тем, как пацанские руки заботливо приминают землю вокруг стебля, и как сам Ткачев при этом и думать забыл про свой тремор, было... хорошо. Улыбаясь сам себе, Валентин вернулся с кухни с квадратным контейнером клубники из магазина, крыльцо собой подпер и с хмыканьем откусил ягоду от ножки. – Ничё се выкрутились, Ва-лентинЮрич! Поднявшись на ноги и опять пачкая лоб в земле, Артем направился к крыльцу, где Лебедев демонстративно сожрал еще одну ягоду. – Делитесь! – Кислая, – сообщил ему Валентин с досадой, мол, не своя ведь, и, протянув клубнику за хвостик пронаблюдал только, как Ткачев челюсти сомкнул. – Нрмльная! – Кислая, – мотнул Валентин головой, пихая ему в губы еще одну, а третью съедая сам. – Да, эта и правда кислая, – расстроенно жуя, согласился Тёма, на крыльцо поднялся, в дверном проеме плечом оперся о косяк, чтобы кроссовки пятка о носок стянуть. Грация у него при этом была пьяной обезьяны, но смущаться он не думал. – Еще! – Сливок нет. Да я их и не ел никогда, эти взбитые сливки, – бубнил Валентин, стоя у холодильника – и еще одну ягоду в губы Ткачеву протянул, не глядя, – У нас, кажется, была сгущенка. Тёма, жуя, потопал мыть руки. Вернувшись, плюхнулся на табурет и, не позволив Валентин Юричу ею завладеть, притянул к себе сгущенку. Повозился с допотопной, еще без колесика, открывашкой, но справился - и вылил на блюдечко сразу полбанки. Артёму было хорошо. Солнце светило сквозь окно ласковым золотым светом, заливая стол, высветлило глаза Валентин Юрича. Они больше не казались черными, а были как крепкий кофе – тёмно-карие, прозрачные до самого дна. Вот бы увидеть, как расширяются они от кайфа, который больше невозможно держать в себе, как затапливает зрачок радужку и размыкается жесткая линия губ в низком, идущим от самого живота стоне. – Чур вы первый пробуете! – заявил он с улыбкой и, выбрав клубничину покрупнее, обхватил испачканными в сгущенке пальцами, зубами хвостик оторвал и поднес Валентин Юричу к самым губам. Валентин поколебался всего секунду – и попробовал. С величественной грацией наклонился и взял в рот клубнику, политую кремово-белой сгущенкой. Сладко... Он удивленно глядит на Тёму, потому что это вкусно, а Тёма еще клубнику за щеку пихает и кивает, мыча, мол – да, ВалентинЮрич, а мы с вами повара, шефы, можно сказать! Экие молодцы! Нависнув над столом и чуть не сталкиваясь макушками, они макают клубнику, жуют и мычат одобрительно, оставляя на столе липкие капли, пачкаясь, Тёма смеется с набитыми щеками, и обидно только, что клубника быстро кончится. Валентин влажной тряпкой вытирает пальцы, а Ткачев просто облизывает их, странными глазами прожигая на затылке Лебедева дыру. И надеется только, что на маньяка не похож. Швырнув в Тёму полотенцем, Валентин хмыкает: – Н-да, неплохая у нас посадка. Это ведь и отпраздновать не грех, м? – Не г-рех, ВалентинЮрич! И совершенно не грешная бутылка вискаря находится у Лебедева в машине. Он запасливый. Запасливый и, кажется, безбашенный. Потому что ему понравилось с Тёмой пить. – А-а-а-а, тяжелая, такскзать, артиллерия, г-генерал! – Ткачев руки потирает, – Петь собрались? Просим, просим, спойте мне в голос, а? Валентин что-то смущенно-сердитое бурчит, нарезает и накладывает то, чем можно заесть виски. Но виски оказывается необычайно хорошим. Потому что уже минут через сорок Тёма с прыгающей на губе сигаретой подключает телефон к телевизору и что-то с сосредоточенным видом выбирает на экране. Лебедев с круглыми глазами и стаканом вискаря наблюдает за этим и недоумевает – "так можно было?" – когда на весь жк-экран разворачивается приложение ю-туб. – Кабельного нет, но мы же не па-льцем деланы! – Тёма победно тыкает в телефон, – По Муз-тв, знаете, караоке идет, сейчас я нам найду какой-нибудь вы-выпуск. Уравня-а-ем так сказать шансы! о! К караоке они сразу как-то не приступают, Тёма срывается на байки из юности, машет руками и рассказывает, что никогда не был особенно по моде, и хотя он, конечно, человек четкий – Кино любит и Алису. Кино с Алисой умудряются соединить поколения, молчать на байки Валентин не собирается, вспоминает что-то из конца девяностых. После четвертого бокала Тёма, почти не заикаясь и совершая головой ритмичные движения, поет "Дожди-пистолеты", а после еще два раза "на донышке", Валентин соглашается на "Веретено" кривым, но страстным дуэтом. Воодушевленный успехом Ткачев решает продемонстрировать рэпчик, от которого все были в восторге, когда он в девятом классе учился, и от кислой физиономии Лебедева катается по дивану и долго хохочет. На шестом бокале вискарь кончился, а запас баек и песен иссяк. Стрелки на часах начали двоиться, но Лебедев определил на глазок, что уже полпервого, и приличным дачникам давно пора спать и подниматься с восходом солнца, часиков этак в шесть. Тёма не свет ни заря подниматься отказался, но согласился, что под пустую бутылку рэпчик уже так хорошо не идет. Держась одной рукой за стену, а другой – за чуть более благоразумного и чуть меньше выпившего ВалентинЮрича, отправился в ванную – даже зубы умудрился почистить, чем гордился особенно. А затем – в комнату, заявив, что намерен дрыхнуть без задних ног и что даже инопланетное вторжение его не разбудит, он закаленный. Лебедев хмыкнул, но не ответил ничего, на ходу расстегивая рубашку. С горем пополам они наконец добрались до комнаты. Комната оказалась не та, но это было уже всё равно. Ткачёв еще кое-как сумел содрать с себя остатки одежды и повалился на кровать в боксерах и носках, свесив ступни за край и ткнувшись носом в подушку. Тёма проснулся первым, прикрытый одеялом, но только до коленей. Солнце ласково грело щеку, но уже не радовало так, как вчера. Нет, похмелья у него не было. Вискарь марку держал. В паху мучительно тянуло, и, вспомнив, что секса у него не было три с лишним года, Артём взгрустнул. Член набух и встал торчком, но что хуже – упирался Валентин Юричу аккурат пониже поясницы. – Блять, – выдал Тёма и со стоном попытался перевернуться на другой бок. Валентин, как порядочный военный, не спал. Во-первых, в это время он обычно вставал. Во-вторых, когда тебя обнимает кто-то теплый, а под зад упирается чужая эрекция – спать оказывается трудновато. Они вчера были настолько благоразумны, что легли рано, а для тепла (он точно помнил, что у Ткачёва было оправдание) – еще и вместе. И сколько боли было теперь в этом "блять". Размеренно и спокойно Валентин повернулся, обнял Тёму поперек тела, за ребра, решив пока не хватать откровенно, в волосы лицом уткнулся и произнес с закрытыми глазами, как будто вообще собирался досыпать. – Не ругайся. Физиология она такая. Или... я нравлюсь тебе больше, чем на поцелуй? – Есть не ругаться, товарищ генерал, – отозвался Артём на автомате. И закостенел, не двигаясь и почти не дыша. Стыдно-то как. Фантазия в руку. Блять! – П...п...пустите, я в д-д-душ, – произнес он севшим голосом, хотя рыкнуть хотелось, с вызовом задрав подбородок – "Нравитесь! Трахнуть вас хочу, Валентин Юрич. Уложить лицом в стол, и трахнуть. На костыль опираясь". Не стал. Потому наверное, что обнимал его Лебедев так по-домашнему, и всегда аккуратно уложенные волосы растрепались и пахли отчего-то срезанной зеленью. А у него – уголок губ задергался, и свело ступню, и стал он в один миг весь какой-то жалкий и скособоченный, и таблеток вчера своих не выпил. И попытался подтянуть одеяло повыше. Не вышло, только член качнулся совершенно бесстыже, и задрожали руки, посылая к чертям весь прогресс в разработке мелкой моторики. – Артем, – произнес Лебедев серьезно, не сдвигаясь и на сантиметр, – Я не слепой. Глаз на затылке, конечно, нет, но я... почувствовал. Не сейчас. До этого. Голос у него негромкий, успокаивающий. Командный на Тёму не действует, интересно – сработает ли этот. А рука гладит по плоскому животу, по кромке ребер, прижимает спиной в сгиб тела Валентина. – Разумно было бы тебя отпустить. Но потом – что? Еще долго делать вид, что нет ничего, и не будет? Валентин явственно представил, как Артем запирается в ванной, скрючивается на белом фаянсе, сидит, обнимая себя руками. – Всё нормально, – рука чуть опускается, – Это нормально. Это значит, что ты на поправку идешь. Не надо прятаться, давай... вместе. Сам себе удивляясь, Валентин подкрепляет слова внезапно нежным поцелуем за ухом. Тайный страх Артёма рвался наружу, подступал к горлу запоздалой тошнотой. Стыдно и страшно. И не хочется смотреть Валентин Юричу в глаза, и щеки горят, и разрывает его напополам от противоречивых желаний – то ли прижаться тесно, и не думать, но не думать – не выходит. Либо бежать. Закрыться. Забыть. Он не хочет. У Лебедева теплая ладонь и едва ощутимые мозоли на подушечках пальцев. – В-в-вторая группа. Не лечится инс-сульт, – Тёма подавился словами. В висках билось подавленное, затертое плаваньем, песнями и поцелуем: "Не хочу. Не хочу. Не хочу!" Тёплое дыхание коснулось нежной кожи, но Тёма почти не заметил этого, такой тугой комок холода скрутился в животе, и не отогреть, и ничего тут не поделать. И затрясся уже весь, обняв себя руками. Белый солнечный луч лег хитрым рикошетом между ветвями деревьев, прошелся над блестящей серебристой крышей сарая – и лег размытым прямоугольником на стену перед Темой, но тот не видел. Светло очень, до болезненного откровенно. Мальчишка трясется, Валентин краем глаза видит, что тело пока не потеряло надежды получить ласку, но еще немного так: и упадет. И кроме калеки Ткачёв себя еще и импотентом вообразит. Выпутав из одеяла ногу, Лебедев широким жестом тянет его наверх и накрывает обоих с головой. Взяв Тёму за плечо, пытается на спину уложить, свою голову укладывает в изгиб напряженной шеи. – И что, Тём? – спрашивает в самое ухо, – И что, что не лечится? Ты теперь... недостойный? Или что? Тот лежит криво, острая коленка торчит, таранит одеяло, под боксерами бугор определенной формы, и майка задралась. И глаза дикие, как у животного. И Валентин с близкого расстояния смотрит в эти глаза. – Или что не нужен никому? ...Мне нужен. Под одеялом почти совсем темно и оттого уютно. Словно в шалаше, где не страшно рассказывать самые жуткие истории про то, что навсегда останешься кособоким. Или в лисьей норе, где всегда можно спрятаться. И он и не знает толком, как на это вот все реагировать. Но плечи у него потихоньку расслабляются, и уходит дрожь. Тактильный контакт гасит её, словно акустический поролон – звуки. – Врёте небось, – произносит тихо, чувствуя, как жар понемногу возвращается в тело. И, пробормотав: – Да ну к ч...ч...ч... – выдыхает два слога в губы, целует, закрыв глаза, чтобы не прознал Валентин Юрич, сколько в них звериной настороженности, и жадного стремления, и еще чего-то, что Тёма толком не может сформулировать сам для себя. Лебедев поймет. Валентин не знал, как давно, и почему – но между ними установилось взаимопонимание. Они должны были драться и ненавидеть. Он собственную злость, заставлявшую буквально руками за лицо хватать мальчишку – помнил. Но она была как будто в другой жизни. Сейчас под ним: доверившийся, одинокий и внезапно – его. Поцелуй уверенный, мягкий, планомерный. Язык ласкает артемкин рот изнутри, и плевать, что кривой. Если сосредоточиться, это можно почувствовать, но Валентину даже не странно. Мало ли у кого какие губы. У Ткачёва смешные – тонкие, подвижные, иногда он умудряется закусить их целиком, а тут внезапно дает: ласкать, посасывать в порыве нежности, кусать слегка, возвращая в реальность, отвлекая от страха. Рука с таким же уверенным спокойствием ложится в пах, через тонкую ткань трусов ощущая его – горячий и твердый. Приличный такой. Сжимает в горсть, взвешивает, гладит вверх-вниз, срывая с губ выдох. Валентин трет его член через ткань, ласково, чтобы никаких лишних ощущений, кроме приятных, добивается ответа тела: рывков, попытки встать крепче, бьющейся внизу крови, которая, в отличие от Тёмы – не забыла, что делать. Тёма думает, что забыл. Так Валентин напомнит. По беззащитно открытым, расставленным ногам гладит, по внутренней стороне бедер, пальцами нажимает, оставляя горячие следы, двигается бессистемно, по наитию, а не по армейской проформе или списку упражнений из ЛФК. Нет, это не упражнение. Я хочу тебя. Губы на шее, зубы на напряженной жиле, Валентин практически седлает левое колено Артема, не давая ему сводить ноги, задирает на нем майку, ныряет вниз – и целует торчащие ребра, носом трется о плоские соски. Смешной Ткачев – вздрагивает, воздух глотает, отбиться пытается, но аккуратно стриженая голова Лебедева идет все ниже, губы в пупок целуют, а руки тянут боксеры вниз. Немного. Оставляя трикотажную преграду на месте, не лишая его всей защиты, но давая члену желанную свободу. Голова Лебедева так низко, что даже дураку всё становится ясно. Даже ему. С полопавшимися сосудами. Вдвоем под одеялом становится разом слишком жарко. И Артём выныривает, хватая воздух ртом, высовывает наружу взлохмаченную голову, вцепившись пальцами в край. Держится. Чтобы не обхватить обеими ладонями голову Валентин Юрича,...и припомнить бы еще, что с ней делать. Отталкивать. Или. Ласковый утренний свет золотит ресницы, Артём жмурится, дыша через нос, и сладко тянет в паху, а у Валентин Юрьича – ласковые уверенные руки, и весь он там, под одеялом – горячий, уверенный, заполнивший всё пространство и все Тёмины мысли. И ему хочется орать и смеяться в потолок, расчерченный светом и тенью от оконной рамы. Хочу вас. Товарищ генерал. Тебя. Валя. Касания рук сменяются щекотным дыханием, и искры бегут вверх по телу, до самых жарко вспыхнувших щек. Весь предыдущий опыт стерт. Он как школьник в руках мужчины в два раза старше него, и пошевелиться боится, будто Лебедев может передумать. Но Валентин губами касается бархатистого на ощупь ствола, придерживает рукой, вверх-вниз водит пальцами, гоняет кожу, а потом мягко обхватывает ртом головку. В этом нет ничего сложного. Языком вокруг, несколько раз. Потом втянуть щеки и направить – гладкий и чувствительный – по языку в горло. Снова легкий морской привкус. То ли от солоноватой предсеменной жидкости, то ли от геля для душа, с которым Тёма моется. Член до половины во рту, шея размеренно двигается, и также уверенно, требовательно Валентин дрочит кулаком, сжимая сильнее, когда идет вверх. …Вот сейчас. Сейчас. Господи, почему так быстро? Ярко так… Каких трудов ему стоит не торопить генерала, каких трудов – признать за ним это право. "Я знаю, что делаю, Артём". В его уставшем взгляде. В том, как он изучает от корки до корки инструкции к таблеткам. Он пытался тогда, в заключении, где было только три цвета – черный, белый и синий – себе дрочить. Когда было невмоготу. Когда тело, еще разгоряченное, еще полное ярости, умоляло о разрядке. Когда он еще не боялся, что останется убогим, и в камере останется – навсегда. Артём выдыхает. Головка проходит в тугое горло Валентина, и из губ вылетает дрожащий стон. Еще две секунды он не может поверить, что все происходит в действительности, и что цветов вокруг – больше чем три, что за окнами есть золото и зелень, и прикроватная тумбочка – орехового дерева, а постельное белье – голубое, и он до сих пор ни разу об этом не пошутил. А потом его срывает. Он стонет в голос, сам себя не слыша, да и плевать, тут никого больше нет, только они – вдвоем, и Валя не отстраняется, ласково держит губами, глотает даже, кажется… Вот чееерт. Артём обмякает, моргает медленно, и Валентин, вылезший из-под одеяла, с мягкой улыбкой смотрит ему в лицо, а потом по лбу гладит, убирая волосы назад. – Всё нормально. Закрывай глаза, Тём, – произносит Лебедев, усаживаясь рядом на кровать. Оргазм буквально вырубает Ткачёва на глазах, – Поспи немного, отдохни. И в лоб целует, давая понять, что всё правда хорошо. Что все получилось, и поспать часок, когда расслабление растекается по позвоночнику, а в голове светло и пусто – не преступление. – А в-вы, ВалентинЮрич... – неразборчиво, слабо шевеля губами. – А я как раз в душ пойду, – еще один поцелуй в лоб, – Не думай об этом. Мне с тобой было... хорошо. О себе я позабочусь. Всё... Всё. Договаривает тихо, видя: заснул. И так же тихо пошел в ванну. Быть с крепким стояком как-то... необычно. Однако реакция организма на то, что он только вытворил с двадцатипятилетним пацаном – очевидна. Дернув носом, Валентин сжал себя через спортивные штаны, усиливая удовольствие, пока воду включал. Дверь он закрыл, но, подумав, задвинул также шторку, влезая голым под теплые струи душа. Как давно он не дрочил? Давно. Но как только что вспомнились самые простые вещи для Тёмы, так же естественно рука ложится на член, а из горла рвется сдавленный выдох. Ох ты ж. Даже больно немного. Рука скользит туда-сюда, сплюнув, он добавляет слюны. Ему обычно много не надо было. Всё просто. Вода бьет ему между лопаток. Скольжение в кулаке тугое... Только что он серьезно отсасывал у Ткачёва. Улыбка гнет губы. На губах привкус, очень физический, телесный. Но Валентину не противно. Он по губам пальцами проводит, вспоминая твердость. В руках у него тоже твердость и – …ничего. После еще серии движений, он с хмыканьем опускается на дно ванны. Полежать с расставленными коленями и водой, плещущейся на уровне задницы – тоже не помогает. Стоит. Но удовольствия никакого. ...Вода лизнула щиколотки и стала подниматься дальше. Слив он заткнул. Подняв влажные ладони, лицо ими закрыл и погрузился во тьму. ...Черт. Кажется, это ему пора задумываться о дееспособности. Теплая вода накрыла его по пояс, отнимать руки от лица не хотелось. Он теперь вообще не сможет? Когда у него был последний секс? А последняя дрочка? До... «контакта». Потом он только... боялся? Никто не знает, а Валентин Юрьевич Лебедев – боялся. В основном, за дочь. Он до умопомрачения, до тошноты, до холода в груди боялся за Юлю. Он не думал даже с кем-то спать. То, что дочь выжила и то, что он смог за ней приглядывать – были единственными достаточно хорошими моментами в его жизни. Как будто он перешел из абсолютного холода, с улицы – в помещение. И оно кажется ему ужасно теплым. На самом деле спать там нельзя, но на контрасте... Хорошо и так. Всё спланировано, контролируемо, по плану. А потом была вода – и он думал, что умрет. Но не умер. Отпустив от лица руки, он утопил их в ванной, сполз по бортику и попытался расслабиться. Член обмяк, но тело обмякать не хотело. Его скручивало изнутри в попытке что-то изменить. Что? Что? Вернуть Юлю? Невозможно. Спасти больше людей? Поздно. Отменить заключение Ткачёва на три года? Да где он был тогда... И, скрючившись, Валентин обхватывает колени. Это не в его власти. Он даже подрочить себя не может. Что он вообще может сейчас? ...Почти полтора часа у него уходит на то, чтобы успокоиться, помыться, почистить зубы, зачесать влажные волосы назад и как ни в чем ни бывало – выбраться из душа.