Floating

Тёма проснулся. За утро второй раз. В комнате было совсем светло, и, не открывая пока глаз, Тёма с удовольствием втянул носом запах свежего белья, ранней осени и почти улетучившийся - секса. В груди щемило сладко и болезненно. И накрыло его разом – жарким, родным, без смущения и страха. Он так долго хотел Лебедеву понравиться. Из кожи вон лез, чтобы доказать, что достоин. А случилось всё… словно само собой. Аж не верится. Он сладко, с подвыванием зевнул, потянулся до хруста в позвоночнике и приподнял всклокоченную голову, отыскивая взглядом Валентин Юрича. – Проснулся, Тём? Вставай, будем завтракать. Тот как раз вошел в комнату, улыбнулся одними губами и достал из шкафа Тёмины домашние штаны. Артём ощутил укол ревнивой заботы, глядя на эти идеально расчесанные волосы и домашнюю рубашку без единой складки. Будто и не дрочил в душе, а только что с совещания. А может и не дрочил. Артём приподнялся на локте, носом дернул, словно унюхать пытаясь - и понять точно. Лебедев был еще бледнее обычного, и морщины обозначились резче. А он ведь, Ткачёв, хромой, а не слепой. Тёма сел на кровати, подвернув под себя ногу, и кинул пробный камень: – А давайте теперь вместе спать, Валентин Юрьевич. Валентин замер со штанами в руках, в нерешительности, которой от генерала, пусть и бывшего, ждать не приходилось. Потом очнулся и попытался замаскировать красноречивую паузу снисходительным тоном: – Мы прекрасно спали пьяными. Ты вроде с кровати не сталкиваешь. Почему нет. Что он несет, ей-богу? Рука чуть вздрогнула, когда он кинул штаны поближе к Тёме. – Я могу удовлетворять тебя, когда тело будет требовать. Может, не каждое утро, но через день могу. Служба уже не зовет. А тебе это... нужно. Артём сердито раздул ноздри, отбросил одеяло и ноги с кровати спустил. Прекрасное, блять, предложение. Вы совсем дурак, товарищ генерал? – А природные порывы как? Не зовут, а, Валентин Юрьевич? – бросил он резко и уставился на Лебедева в упор. Валентин взгляд выдержал, потом дернул шеей в отглаженном воротнике и плавно опустил глаза. Трусов на Ткачеве не было. Зато было две худые ноги на порядочном расстоянии друг от друга, и между ними – предмет его, Валентина Юрьевича, недавней страсти. – В данный момент – нет. А должны быть как у собаки Павлова? Ты меня прости, Тём, – улыбка вышла добрая, виноватая, – Но при таком раскладе мне вообще кажется, что я не гей. Перестав пялиться на этот библейский стыд, Лебедев развернулся и пошел вон из комнаты, намекая, чтобы Артём оделся-таки. Далеко уйти Тёма ему не дал, наперерез бросился, перегородив выход. Толкнул в грудь, прижав к косяку, и произнес раздельно в самое лицо – брови нахмурены, подбородок упрямо выпячен вперед. – Товарищ генерал, от ответа не уходим. Чё засмущались-то так, а? – он ухватил Лебедева за бесячий воротник и придвинулся еще ближе, так что генерал чувствовал всё – и прикосновения бедер, и острую тазовую косточку, и то, что у него, Артёма, руки больше не дрожат, – Если у нас проблема, мы проблему решаем. А не сливаемся. Улыбка, появившаяся было на лице Валентина, погасла, в уголках рта заломились укоризненные складки, а взгляд потяжелел. Рука, взявшая Артёма за жилистое запястье, не была слабой. – Только не говори, Артём, что ты расстроишься, если товарищ генерал тебя не выебет. По физиологическим причинам. Не то чтобы ты товарищу генералу не нравился. – В рот я ебал товарища генерала с таким подходом, – проговорил Артём зло. Взгляда он не отвел, дернул в стороны уголки губ, обнажая клыки, – Хуй вышел в отставку – жизнь кончена, дом, огород, и на кладбище? – он крутанул запястьем, выворачиваясь из захвата, голос становился всё звонче – кто бы мог подумать, что однажды он будет почти орать генералу в лицо, – У меня, блять, пол-мозга в кашу, но я стараюсь. Ста-ра-юсь, – он махнул свободной рукой, той самой, которой месяц назад едва шевелил. Лебедев округлил глаза. Страшный взгляд, убивать можно таким взглядом. Смотрит, но на курок не нажимает, потому что хоть и хочется вызвериться, во взгляде не только негодование. На дне темных глаз страх. Тот самый страх, который накрыл его полчаса назад в ванне. Тот страх, который он никому не показывает. Но трещит корка на душе, и страх лезет оттуда. Весьма четкий: потерять Артёма. Почему? Почему так? Неужели жизненно необходимо ему кого-то привязывать к себе, тросами стальными приматывать, пугать, зависимым делать, чтобы потом, когда появится риск, что привязанный убежит, ему было страшно остаться одному. Ткачёв ходит сам, руками шевелит. Смотри, Валентин, сейчас психанет и бросит тебя. И уйдет. Потому что ты ведешь себя как сволочь сразу после того, как уговаривал его довериться. – Я... Да, ты прав, наверное, надо постараться, – сказал он внезапно севшим голосом, – Подрочить еще пару-тройку раз, чтобы убедиться, что совсем никак. А потом на процедуры. К доктору. Плечи у него закаменели. – Это ерунда по сравнению с тем, что ты вытерпел. Хватка Лебедева ослабла, и Артём всё-таки выдернул руку – и тут же обеими ладонями обхватил Валентин Юрича за плечи. Мышцы у бывшего генерала как жгуты, и сам он – деревянный, и шутки у него деревянные. А в глазах – ну, точно, Тёма как зверь научился его чуять, запах пробивался через шлейф парфюма, сквозь застегнутую наглухо рубашку – страх. Никогда он не думал увидеть генерала испуганным, но оттого, что тот страх свой показал, до дрожи захотелось Лебедева от него избавить.        – Ну молодец, родной, совсем другое дело, – отозвался Тёма, не скрывая сарказма. – Ты три раза попробуй. И четыре. Пока вставать не начнет. Про доктора только мне не пизди. И за щеки Лебедева обхватил, лбом ко лбу прижался, в глаза заглядывая. – Вырулим уж как-нибудь сами, без докторов, – голос его смягчился, оскал сменился обычной улыбкой. Глаза смотрели по-взрослому внимательно и серьезно. Валентин почувствовал укол непонятного чувства: стыда что ли? Он отвык стыдиться, ему об этом стыде как-то не думалось за постоянным решением проблем. А тут вдруг подумалось – и как это он мальчишке позволяет так с собой говорить, за щеки хватать... Но руки у того непривычно теплые, и, кашлянув, Валентин выдал: – Да с тем, чтобы встать, проблемы и не было. Тёма вырубился после оргазма и не заметил бугор на ширинке, с которым Лебедев отчалил в душ. – Оно просто... не получилось. Он такой взрослый и так беспомощно это объясняет. С мучительным вздохом прикрыв глаза, Валентин Юрич попросил: – Тём, оденься. Хрен отморозишь. Уж не лето. – Ну вот, суть проблемы мы выяснили, п-первый шаг к излечению сделан, – подбодрил его Тёма, не торопясь убирать ладони. Щеки у Валентин Юрича гладко выбриты и пахнут лосьоном, и представить его обросшим хоть убей невозможно. Военная косточка, самодисциплина ой-ой. Всегда готов. Только не может. Расслабляться вы не можете, товарищ генерал. Ну, это дело поправимое. От осознания того, что есть проблема, которую нужно решить, и Лебедеву помочь, Тёма испытал прилив охотничьего азарта. Наконец-то, чёрт возьми, он может быть полезным. Наконец-то упрямый генерал вспомнил, что он человек. У Тёмы даже кровь забегала быстрее, только задница и правда начинала мерзнуть. – А еще ты мне завтрак обещал, – напомнил Артём, одарив Валентин Юрича улыбкой шире прежней, так что щеки собрались складочками. Крепко поцеловал в губы, бодро влез в штаны и потопал на кухню. Ткачёв попытался сделать вид, что все хорошо, что всё поправимо, и Валентин был ему благодарен. Противное напряжение внутри никуда не ушло, но он же умеет – всегда умел – отодвигать свое личное куда подальше и заниматься тем, что требовалось. Поэтому дисциплинированно пошел на кухню. Тёма уже стащил из корзинки с фруктами (да, генерал обеспечил выздоравливающему витаминную бомбу, торчащую посреди стола) яблоко и, подкидывая его в руке (откуда такой прогресс-то!) включил телек. Комната наполнилась чужими голосами, ощущением присутствия какой-то далекой, внешней жизни, которую они на своей даче порою не чувствовали вовсе. Артём нащелкал что-то про тюнинг машин – и натурально воодушевился. Комментарии он начал отпускать такие, что Валентин Юрич должен был увериться: Ткачёв сделал бы лучше. У самого Лебедева в руках спорилась чисто бабская работа, но это его никогда не стесняло. Дурак тот мужик, который после потери жены не сумеет ничего состряпать. Он чистил отваренные загодя яйца и кромсал из них, помидоров и огурцов – большую тарелку салата. – Лучка бы туда! – раздалось с дивана, над спинкой торчала улыбающаяся физиономия Ткачева, – Только целоваться после него не комильфо! Артём многозначительно опустил уголки рта, один из которых был ниже другого, но это его не портило. Лебедев только хмыкнул. – Ты прямо сейчас планируешь? – Нет, ну сначала пожрать! Но потом да – планирую. А какие наши годы, Валь! Торжественно переименованный в Валю Лебедев сгрузил на сковороду рубленые котлеты и бровью повел. Ткачёв беззлобно отвернулся и захрустел яблоком. Семь минут с каждой стороны, и Артёму начало казаться, что у него желудок к спине прилип. Он что-то слышал про то, что яблоки усиливают аппетит, но вот уж не думал, что настолько. Или просто тарелка с горой свежей еды за авторством Вали – так действует. Жрали перед телеком, как нормальные люди. Куда-то пропала мания Валентина садится чин-чинарём за стол, он и себе положил, правда вдвое меньше, и с вежливым интересом посмотрел, как тюнингованную машину гоняют по трассе и всячески ей восхищаются. – Я посуду помою! – заверил Артём, кусая от наткнутой на вилку котлеты, – Разделение труда, все дела. – Хм, я тогда пойду полью цветы. – Панаму надеть не забудь, – тут же посоветовал Ткачёв с плохо скрытым гыгыканьем. – Тём. Валентин улыбнулся коротко. Вроде всё хорошо, он пойдет проверить, как там их глупые саженцы (не исключено, что завяли к чёртовой бабушке, они же те еще садоводы), но внутри было пусто, сжато и нервно. Пес цепной, попавший к кому-то на дачу. Старый, наученный самым сложным трюкам, с выслугой, но нынче списанный со счетов. Лаять-то он еще умеет? На охрану сгодится? Лебедев поливал ноготки, бодро глядящие в сентябрьское небо, аккуратно, по кругу, чтобы не сбивать водой нежные листики, и думал, что не получится у него ничего. Нервное – оно же сложное всегда. Вот Артём пьет свои ноотропы, и в голове у него расширяются сосуды, и кровь поступает туда, куда из-за инсульта не доходила. А Валентину чего попить? Успокоительного? Виагры? Фу ты, бред. Он погрелся вместе с саженцами на солнышке, потом домой вернулся. Отметил, что посуда и правда чистая, а столешница заботливо протерта. Телевизор работал чуть тише, а Тёма сидел на диване по-турецки и в телефоне что-то читал. – Валя, ты послушай, чего я откопал! Сеть флоатинг-салонов "Планета Флоатинга", – зачитал он с выражением, рукой совершая жесты по его уразумению пафосные, – Дарим свободу от стресса ("дарим", ага, три косаря за час) и невероятное расслабление. Во, у них парные сеансы есть, – Тёма сунул Лебедеву под нос картинку с парочкой в купальниках, плавающей в квадратной ванне, – Плюс пятьдесят видов массажа...Это нам не надо, я тебе сам лучше сделаю, эротического тем более у них нет. Сгоняем, а? Заодно заскочим в салон, подвеску поменяем, – Ткачёв ткнул большим пальцем через плечо на костыль в углу. – Флоатинг? – переспросил Валентин, приближаясь и вытирая руки полотенцем, – Это... что? Звучит как боулинг, но... похоже на бассейн? Так мы в бассейн уже вроде ходим. Темные глаза переместились на локтевой костыль. Дома с ним Тёма уже некоторое время не ходил. – Поехали, – ухмыльнулся, – Поменяем. – Дремучий ты человек, Валь, – авторитетно заявил Артём, тут же набирая номер, – Там короче триста кило соли, и бремя силы тяжести спадает с ваших плеч и ума, – процитировал, барабаня по подлокотнику в такт расслабляющей музычке, – И ты как в невесомости... Здра-драствуйте, девушка. Мы тут короче записаться хотим. На парный, – Тёма подмигнул Лебедеву и распутал ноги, спустив ступни с дивана, – В два? Вот и отлично, готовьте бульон, скоро будем.