Floating

Едва успевая к началу сеанса, Лебедев рулил по свободным в середине дня улицам и чувствовал себя поразительно неподготовленным. Тёма запретил ему брать что-либо, заявив, что у них "а-а-абсолютно" всё выдается, вплоть до тапок с халатами и шампуня, соответственно туго набитая для бассейна спортивная сумка не нужна. – Ты расслабляться едешь, Валя, вот и расслабляйся, не думай ни о чем. П-позволь людям делать свою работу, то есть ка-качественно зад тебе лизать. Он упруго развернулся на сиденье, провожая взглядом легковушки, которые они только что обогнали, и языком цокнул. – Н-нет, все-таки генерал на внедорожнике это тема. Едешь как на подушке безопасности задом. Валентин сверился с навигатором и решил не комментировать, что слово "зад" появляется в речи Ткачёва слишком часто. Но, надо думать, оправданно. Потому что плавок с собой брать было не велено, долготерпеливый женский голос на том конце трубки доходчиво объяснил, что сеанс проводится "без какой-либо одежды", и, глядя в ярко блестящие, сощуренные Тёмкины глаза, Валентин не нашел сил возмущаться. В конце концов, там темно будет. – Я бы покатал тебя на сп-спортивной. Жаль не успел собрать малышку до того как всё началось. К-кончилось, – достиг загруженного ума Лебедева задумчивый голос Артёма. Горечи, правда, в нем не было. А вот теплота была, и почти отцовская нежность. – Не знаю, что там с моим гаражом-то стало. У меня т-там была низенькая Хонда, ярко-желтая, ей-богу, не вру. Салон черный, руль выдвинут, сидишь как в ебаной космической капсуле! Он осекся, чуть насупившись. Спина, дважды пострадавшая от контакта с внеземной технологией, не болела давно. На самом деле плечо от пулевого болело больше, поэтому он как-то о спине и не вспоминал. А теперь понял, что на прикольном, интимном – парном, сука – флоатинге придется Валентину всего себя показать. Ну ничё, плавали уже. Генерал остановил свой аналог БТРа у свечки, первый этаж которой весь был отдан под бутики, салоны ногтевого сервиса и её, единственную и неповторимую – «Планету Флоатинга». Артём ловко вылез из машины и, бодро опираясь на новенькую трость, тонкую, с т-образной ручкой, пошел к входу. Тростью ее обозвала продавщица ортопедии – он-то клюшку требовал. – Всем здрасьте, – бодро заявил Ткачёв, едва переступив порог. И присвистнул, разглядев, куда их занесло. Девочки на ресепшн были в медицинских халатиках, и улыбнулись посетителям одновременно, как пловчихи-синхронистки. В помещении всё было чересчур чистенько и цивильно – стойка инопланетного вида, одинокая вазочка с хлопком, хрен пойми какие абстрактные картины на стенах, таких белоснежных, что Тёма заподозрил их в стерильности. В джинсах и майке он враз почувствовал себя безнадежным плебеем, но отступать было некуда. – Мы на два, – прокоцав тростью по блестящей плитке, он облокотился о стойку, – С другом, – девочка улыбнулась понимающе, "на парный сеанс, в номер для двоих", Тёма ее проигнорировал, кося глазом на диплом в рамочке. За что его вручили, он так и не разобрал, но выглядело внушительно, – Инсультникам как у вас, можно? – Девочка защебетала утвердительно, вторая тем временем подсунула Лебедеву договор, – А хромым? – Валя погрузился в его изучение, Артём занервничал еще больше, выстукивая тростью по полу имперский марш, – А со средне-специальным? Тут уж не выдержал Валентин, кинул на него свой фирменный взгляд. Тёма заткнулся и кинул затравленный взгляд на вход в "парный номер". Девочки продолжали лучиться вежливыми улыбками. – Надевайте тапочки и проходите, пожалуйста, за мной. "Белые?" – вопросил Тёма одними губами за её спиной, криво-косо снимая кроссовки. Выражение лица Лебедева, снявшего и аккуратно поставившего летние туфли, стало совсем непроницаемым. Он вместе с девушкой и скособоченным Тёмой вошел в нужную дверь и встал по стойке смирно посреди светлого, сияющего белыми и неоновыми лампами помещения. Ткачев огляделся, открыв рот. Белая тумбочка с белыми полотенцами и белыми махровыми халатами, большая угловая душевая кабина с прозрачной стенкой, столик с круглой, как летающая тарелка, раковиной, призывно мерцающая зеленым и золотым комната отдыха и... трудно доходящий до мозга инструктаж. – ...снимите с себя всю одежду. В комнате отдыха есть кронштейн со специальной полочкой, на нее можете положить украшения, кольца и цепочки, потому что есть риск, что они окислятся в соляном растворе. Далее – вернетесь сюда. Если где-то на теле есть ранки или царапины – смажьте их вазелином, он лежит на столике рядом с раковиной. Там же беруши. Их нужно слегка размять и вставить в уши, чтобы не попадала влага – и для дополнительной депривации. Далее вы берете вот эти надувные подушечки. На них вы положите голову, когда расположитесь во флотарии. Лягте как вам удобно, чтобы шея максимально расслаблялась. Если на подушечке неудобно – попробуйте без нее. Тёма почувствовал, как от обилия информации уезжает вниз уголок рта. Валентин стоял истуканом, поэтому дергано кивнуть пришлось ему. – Отлично. Подготовившись, подойдите к входу во флотарий. Нажмите кнопку рядом с входом. Внутри заиграет музыка и появится подсветка. Она поможет вам сориентироваться. Затем выключится свет, а затем и музыка. К этому времени вы уже успеете расположиться в растворе. Советую вам попробовать расположиться валетом, чтобы не касаться друг друга и эффект от сеанса был максимальный. В этот момент Тёма то ли хмыкнул, то ли хрюкнул, а Валентин округлил глаза. – Да уж как-нибудь выберем дислокацию, – кивнул бывший генерал с кривоватой улыбкой. Девушка засуетилась. – Если вас беспокоит темнота, то... Вот, это подводный фонарик. Наденьте его на запястье, чтобы иметь возможность включить, когда потребуется. Расплывшийся в улыбке Ткачёв протянул ей костлявое запястье и позволил затянуть на нем ремешок. – Вам всё понятно? – засияла улыбкой девушка, упрямо преодолевая давящую ауру Валентина Юрьича. – Да – сказали они внезапным хором, и, едва их оставили наедине, Тёма, не в силах больше сдерживаться, прыснул в кулак. – Охренеть! – поймав фонарик в руку, он щелкнул им и направил на Лебедева, – Всем выйти из Сумрака! У меня водолазное оборудование, и я не побоюсь им воспользоваться! Поморщившись от яркого света, Валентин отвел руку Тёмы в сторону и принялся дисциплинированно расстегивать пуговицы на рубашке. – Расслабься, Ткачёв, не на медосмотре, – улыбнулся он одними губами и вытянул из брюк ремень. – А то что, отшлепаешь? – весело прищурился Тёма и, прекратив играться с фонариком, принялся стягивать майку, – В хрень всякую инопланетную голышом лезть – это я завсегда доброволец, – нервно хохотнул он, стряхивая джинсы. Валентин едва глаза не закатил. – Что это за родительский фетиш, Тём? – спросил он, входя в комнату отдыха и вешая рубашку на плечики. Вопрос был риторическим. Возможно, даже к лучшему, что Ткачёв так шутит, в этом много от него прежнего. Глупого гонора и такой ощутимой разницы в возрасте. Брюки, сложенные по стрелке, повисают на кронштейне, а мысли возвращаются к блестящему инопланетному экзоскелету. Артём, такой родной сейчас, в трусах прошлепавший в комнату, когда-то казался диким и абсолютно безумным. – Что? – встрепенулся Тёма в ответ на внимательный взгляд, – Момент истины? Трусы сымать надо? Напряжение между ними заискрило. И было в нем много всего: давнее непонимание, недавний секс, юмор, который способен был разбить все сложности, стеснение, неловкость, которые не до конца ушли. Но разделись они синхронно. – Расслабление, говоришь, – хмыкнул Лебедев, гася напряжение привычным жестом: убрал волосы назад ладонью, – Пока не работает, скажу я тебе. – Надо скорее в бульончик! – голым и с тростью Тёма почувствовал бы себя посмешищем, тем более что в комнате отдыха две стены были – сплошь зеркала, – Поскакали! И он уже хотел было нажать кнопку, но голый Валентин Юрич придержал за локоток. – Ты где-то в космосе был, а она велела перед началом тоже скупнуться! – Как в бассейне! – блеснули голубые глаза. – Как в бассейне. – Так точно, генерал, действуем по инструкции! – Тёма козырнул. Вышло криво, и Валентин отстраненно подумал, что всыпал бы за такое на плацу. А мальчик уже развернулся к нему тощим задом и первым полез в душевую кабинку, – Чур я первый, – заявил он, сунув в руки Лебедева трость, и дверцу задвинул перед носом. Врубил горячую воду, пуская клубами пар, и долго, сквозь зубы, выдохнул. Попытался развести плечи и, зажмурившись, сунул голову под тугие струи. Чёртова эксгибиционистская приблуда. По счастью, Лебедев не мог видеть его лица, лишь беззащитно выпирающие позвонки и острые лопатки. Это ничего, это поправимо, вон какие котлеты вкусные Валентин Юрич готовит. Артёма трясло. Мелко, почти незаметно. На лабораторию минобра тоже выделялся нехилый бюджет. И была она почти точно такая – стерильная, белая. Функциональная. Блять. Спокойно, Тём. Всё хорошо, родной. Руки дернулись, словно он хотел обнять себя. Но кабинка была прозрачной, а Валя смотрел. Тихо. Тихо, ты не под наблюдением, а товарищ генерал в отставке, и ему это нужно, ты можешь выйти отсюда в любой момент, да и зря что ли товарищ генерал пенсию на процедуры эти космические тратил. Сняв с полочки гель для душа, Тёма вылил на себя пол-флакона и, отфыркиваясь, принялся намываться. Лебедев видел, как напряглись лопатки с гордо раскинутыми крыльями – атрибутом, который шел прежнему Артёму, а для нынешнего мог символизировать феникса. По крайней мере, Валентин на это надеялся. А пока видел, как волнуется Ткачёв. И не пялился без дела, глаза с выразительными веками опустил, задумчиво покрутил в руках трость. Как будто аналоговое оружие в футуристическом мире. Деревянная, покрытая лаком ручка, черный алюминиевый остов, резиновый наконечник. Такой можно больно ударить. Да что же за мысли лезут дурацкие? Дома об этом не думалось, а очутились в помещении белом, подсвеченном лампами дневного света и неоном – и накатило... – Вылезай, Тём, дома мылись, – позвал Лебедев громко, и Артём на удивление послушался, – Тут прохладно. Я быстро. Давай, надевай эти... беруши. ...Боже, какой же хренотенью они занимаются. Валентин ополоснулся под теплой водой, волосы назад убрал и такой же голый и мокрый встал рядом с Артёмом. У того подрагивали руки, особенно нерабочая, и он с сосредоточенным видом пихал в уши какие-то желтые штучки. Лебедев сжал одну: пенополеуретан. Синтетика. Нажимаешь – и они медленно возвращают форму. И ароматизированы. Чувствуя себя глупо, Валентин запихал обе штуки в уши и понял, что почти ничего не слышит. Подняв брови, вопросительно взглянул на Тёму. По коже Ткачёва бежали мурашки, и глаза были такие же удивленные, по цвету – как вода во флотарии на рекламных фотографиях – в жизни вода серая. Решительно сжав губы, Лебедев сделал жест, которым впору было спецназ в бой пускать, сунул в руки Тёме подушку – и нажал кнопку. На полу в помещении загорелись сине-фиолетовые лампы, заиграла музыка, какая-то медитативная, расслабляющая. Но Валентин её не слышал. Он слышал, как Юля зовет его – "папа". И мигает электричество, и вода встает нитями, разлетается каплями. ...Вода тугая и маслянистая, и несуразный тощий Ткачёв смело лезет в нее. Поэтому Валентин тоже делает шаг внутрь и закрывает за собой дверь. В комнате слегка пахнет маслом, Тёма понимает это каким-то чутьем, что это именно оно – масло – но совсем не так, как в автомастерской. Цветочный, косметический запах, как будто крем или дешевая женская пудра, чуждый, будто из другого мира, из другой жизни запах. Вода такая густая и плотная, что кажется живой. Прогибается под его телом как резина, чуть ли не как батут, и, когда голова опускается на подушку, сквозь парфюмерный запах пробивается отголосок соли, йода, будто на море. Наверно. Он никогда на море не был. У него на плече и локте ссадины, пойманные, когда несуразное его тело заносило об косяки. Соль начинает больно жечь их, и Тёма запоздало вспоминает инструкцию про вазелин. Хочет пошутить об этом, но язык прилипает к небу. Огни медленно гаснут, потом затихает дурацкая музыка. Если бы не шум собственной крови, он решил бы, что умирает. Темно. Темнота давит на глаза, тишина давит на уши. Там, в лаборатории, было очень светло по сравнению с камерами заключенных. Там пахло водой и хлоркой, как в бассейне. Он помнит, как увидел Юлю, лежащую в воде, и из-за этого стал шагать хуже прежнего, нога на нервах почти ничего не чуяла. Помнит, как скукожился на корточках. "Я не знаю, что мне говорить" Помнит, как забился в угол, словно дикий зверь. "Надеялся, что тоже подохну там с вами, но обошлось". Тело дергается, он часто дышит. Здесь, в реальности. От бесконтрольного движения упругая жидкость тоже начинает двигаться, и Тёме кажется, что и его унесет туда, откуда он уже не сможет выбраться. Валь. Ты тут? Рука вздрагивает, он случайно натыкается на прохладные пальцы Лебедева, а потом крепко сжимает. Лечь валетом они и не подумали. Нужно отпустить память, нужно перестать бояться. Это же отличная тренировка, это ж прямо сеанс у мозгоправа вместе со спа-процедурой. Два, блять, в одном. Мышцы длинного тощеватого тела Артёма расслабляются помимо его воли. Он плывет. Плывет, хотя ничего для этого не делает. И понимает же, что они лежат в крохотной закрытой комнатушке, а ощущение такое, как будто мягкие волны несут и несут его куда-то. И его раскатывает гигантским катком. А когда что-то превращает твое тело в податливую кашу, мозг норовит выбраться из черепной коробки, а потому рисует перед открытыми (но темно же, ха) глазами страшные картины. Камера. Лаборатория. Юлин крик. Боль по всему позвоночному стволу. Красное. Красное. Красное сменяется мечущимися картинками. Он внутри той штуки. Снова. Снова. Снова. Стоп. Нету ничего. Нету ничего, только рука Валина под пальцами. Реальная, настоящая. А всё остальное – только финты его памяти. Забудь, Тём. Вы ж расслабляться пришли. Три косаря! Он ухмыляется в темноте, сначала несмело, а потом все нахальней. Он пришел расслабляться и он, блять, расслабится! Валентин чувствует, что Тёма сжимает его руку уверенней, будто говорит "все хорошо". В темноте и тишине ему кажется, что можно различить – да, посыл и оттенок конкретного прикосновения. Валентин чувствует себя голым, глупым и еще – деревянным. Но чужая рука говорит ему, что всё в порядке. Что они, по крайней мере – два дурака. У Валентина болит шея. Он думает о том, что во второй половине дня крохотные головки ноготков в его поистине роскошно засаженном саду наклонятся вбок. Он мысленно перебирает содержимое холодильника, прикидывая, что нужно купить домой, чтобы прокормить Артёмкин организм. Вот если б была собака. Завести, что ли, собаку? Он скучает по Чаре. Очень сильно скучает по Чаре, хотя это была Юлина собака... Он сильно, чертовски сильно скучает по Юле. В груди неконтролируемо щемит. Щемит до жара в глазах, до болезненной гримасы на лице, которую сейчас никто не может увидеть. Он сопит носом, и звук громкий в его голове из-за беруш. Они же больше никогда не увидятся. Как будто она умерла, хотя она жива... Но её нет, её нет, нет рядом. Господи, он никогда больше не сможет обнять родную дочь... Лебедев лежит неподвижной каменной глыбой на поверхности воды. Он видел картину, которая называется "Скорбь". На ней скрюченный человек обнимает мертвеца и придавлен огромным камнем, который сдерживают над ним когтистые руки кого-то черного, страшного. Валентин и тот человек, и тот камень. Но почему не тонет? Ах да. Соль. До хрена соли. Артём позвал его расслабляться. Улыбался от уха до уха. Глазами голубыми блестел. Валентин тихонько шевелит пальцами, и в ответ рука Ткачёва сжимается. Тёплая. Может он не умрет так уж быстро, и Юля успеет еще разок заскочить на Землю, чтобы обнять и поцеловать его. Может быть. Он не должен тонуть. Да ради Тёмки. Он ему нужен. А то ведь взялся за гуж, а сам... сдаваться готов? Ну уж нет. Не думал, правда, что когда-то придется заставлять себя расслабляться. Но не думал также, что кому-то будет настолько небезразличен, чтобы тащить его, деревянного, каменного, какого-то бесчеловечного в своей броне – в флоатинг-ёпта-салон. Чтоб расслабиться. Лебедев хмыкает уголком губ. Вообще-то... довольно приятно. Вода по температуре как человеческое тело. И хотя она стыдно омывает самые интимные места, и из-за упругости буквально раздвигает ноги, и лежишь в ней, словно то ли колыбели, то ли на водном матрасе, но забавно. Психолог бы сказал, что это отсылает мысленно к утробе матери. И ведь правда – уютно в темноте, спокойно. Валентин Юрич прикидывает, и понимает, что одному ему было бы здесь совсем не забавно. Выйти бы хотелось поскорей, а с Тёмкой даже хорошо. Надо будет с ним в баню сходить. Только в парилке на самый пол сажать, с его-то проблемной головой. Внезапно Лебедев ногой чувствует гладкую стену помещения, в котором они находятся, и совсем легонько отталкивается, чтобы не было лишних ощущений. Инерция в соленой воде страшная, он плечом касается плеча Артёма, и они оба начинают медленно поворачиваться, как несчастные поплавки. Сквозь беруши Валентин слышит Артёмкин смешок. У Ткачёва ассоциации с их положением куда более приземленные, но вслух он их не озвучивает. Пальцы Вали прохладные и жесткие, с ощутимыми мозолями, и Тёма знает, что руки тот не уберет. Что они могли бы плавать так, в странной этой пустоте, бесконечно. В голове крутятся какие-то песни, что-то из русского рока, который всегда о душе. Тишина с темнотой обостряют осязание, касания голой кожи ощущается эротично. В паху начинает тянуть, в груди мягко щекочет, и Тёма улыбается сам себя, подушечкой большого пальца погладив постепенно теплеющую ладонь. – Валь. Знаешь, у меня ведь тоже никого не было, кроме Юли, – произносит он негромко, совсем не запинаясь. Валя не отвечает, и на миг у Тёмы сжимается сердце, а потом он понимает, что дурак и совсем забыл про беруши. Поднимает руку над водой и ногтем выковыривает из ушей желтые хреновины. Хреновины проскакивает между пальцев и шлёпаются о воду, Ткачёв выругивается, но не решается ловить их впотьмах. Только сжимает крепче Валины пальцы. Наверное, ему больно. – Мне одиноко было. Все три года. Не знал, зачем я вообще. А теперь жить хочется. Лебедева от телодвижений Тёмы покачивает на упругих волнах и готовит закружить, а голос едва доходит, глухой и плохо различимый. Кое-как вынув мокрой рукой и сжав в кулаке одну берушу, он только и переспрашивает: – А? Смешок Ткачёва искренний. – Ничего-ничего, не ва-важно, – тихо смеется он, чувствуя, что в таком маленьком пространстве громко говорить будет неподходящим, – Я говорю, как вам, Валентин Юрич? – Да мне... неплохо. Приятно даже. – Да, прикольно, – раздается из темноты, с интонацией улыбки. – Ты же только что не это сказал. Тишина. – Я г-говорю, что теперь жить хочется. Рядом с вами... жить хочется. Валентин помолчал. Сжавшие его пальцы теперь лежали поверх ладони – нежно почти. – Да, мне тоже, – просто сказал Валентин. И понял, что не соврал. Вот никогда он не думал, что близость с бывшим своей дочери может... Нет, не заменить Юлю. По ней он скучал все так же. Но помочь думать, что она счастлива где-то далеко, а он может быть счастлив вот здесь. И тогда между их сердцами будет ниточка. А к черту – между сердцами Тёмки и Юли тоже ведь ниточка есть. Не было бы – и шрама от пули на Тёме не было. Такая вот... связь. – О чем думаете? – Артём большим пальцем погладил его по костяшкам, – О Юльке? – Как ты догадался-то? – Вы к-когда о Юльке думаете, молчите долго, и сами не зам-мечаете, как время идет. – Да? – смущенно немного. – Да. Но это ничего. Я тоже о ней думал ведь. Мы ведь тут тоже, блин, в невесомости, как в космосе. Настоящие космические путешественники! Валентин ощерился с хмыканьем. – А чего без скафандров? – А это п-родвинутые технологии! Или чего? У космонавтов теперь личной, этой самой – интимной жизни не должно быть? Тёме хорошо. Так хорошо и легко, что, кажется, начни грести одной рукой – он только так орудует одной, хотя плечо совсем не болит и не жжет его даже ядреный солевой раствор – то достигнет первой космической, и они с Валей преодолеют притяжение и взлетят. И может быть, встретят Юльку. И у Вали отляжет от сердца. Он ловит себя на мысли, что думать сейчас о Юле ему гораздо легче. Три года думал о ней едва не каждый день. И вот наконец...отпустил. От всей души отпустил. Никогда в бога не верил, но дай бог, чтобы было у неё с глазастым всё хорошо. А об отце твоем, Юлька, я позабочусь. Тёма улыбнулся темноте, и космосу, что был где-то там, наверху. Он чувствовал присутствие Вали всем телом, и ему хотелось говорить с ним, слышать в глухой этой тишине один его голос. – Знаешь, Валь. Я бы за тебя убил. И умер бы за тебя. Да я б даже в армию пошел. Хрен кому я там сдался, да и делать там больше нечего, раз тебя там нет. Или в институт. Мне наверное поздно, но я бы пошел. И на море хочу. С тобой. Пожаримся на песке, пляжный волейбол, бокалы с зонтиками, а, товарищ генерал? – Умирать за меня точно не надо. И убивать. Тём, не тебе, – слова раздаются в тишине, спокойные, серьезные, – А учиться никогда не поздно. Не видно, что Валентин улыбается смущенно, и глазами ведет по темноте, задумавшись, почему мальчик говорит ему эти слова. Привязался? Благодарен? Удалось оставить в его душе что-то правильное и вечное, что сам Лебедев всегда пытался защитить и уберечь, являясь военным, но таким до смешного пацифистом, что точно не мог быть для кого-то кумиром. – Поехали, – сказал он тепло, – Бархатный сезон. И легко так на душе стало. Затеплилось что-то внутри, похоже на надежду. На стабильность похожее. И упругая плотная вода несет их, они лежат на ней, два голых дурака, флоатинг этот – парный. Пара. Они пара? Они могу быть парой? У Валентина такого не было никогда... А Артём всё уже для себя решил. И с чуть перекошенных губ не сходит улыбка, а за руки он ни с одной девчонкой не держался так, как с Валей. – В Ялту махнем. А приебываться кто будет – у меня есть трость, и я с ней опасен! И рассмеялся тихо, чувствуя, как грудь переполняет радость, словно внутри у него надувается воздушный шар. Хотелось творить веселое и бездумное. Сидя голышом в комнате отдыха, отжать у Лебедева паспорт и заказать с телефона билеты на самолет, и еще сказать, обязательно сказать, как Валя для него важен. Тёма перевернулся на бок, обхватил его за вечно напряженные плечи и поцеловал горько-солеными губами, настойчиво и жадно. Их закружило, словно в шторм, Ткачёв стукнулся затылком о бортик, матернулся неразборчиво и выдохнул в такой же как у него горько-соленый рот. – Валь, я... Откуда-то сверху заиграла тихая музыка, и начал разгораться свет. Валентин осознал их обнявшимися – в углу квадратного бассейна. Задница у него касалась дна, а ступни плыли, и Ткачев навалился сверху, скользя по маслянистой жидкости. И это было – приятно. Необычно, забавно, скользко, но от этого – тактильно приятно. Лебедев взялся руками за худые бока, слегка оттолкнулся ногой и поплыл с удивленно моргающим Тёмкой к другой стене. Ткачёв заржал: – Ты как "Титаник", Валь, я не могу! Голубые глаза сощурились, и Тёма, наплевав на правила безопасности и попадание бульончика в глаза, ткнулся лицом в крепкое плечо Лебедева. Закусил губы с осевшей солью, тихо хихикая. А Валентин думал только, с чего к ним должны приебаться в Ялте. Не планирует же Ткачёв целоваться у всех на глазах? С него станется. И почему при мысли об этом так невообразимо похеру Вале на чужое мнение? – Пойдем, – позвал он, неловко садясь, – Ох моя шея... – Что? – всполошился неуклюже вставший на колени Тёма. – Болит. Странное ощущение. Расслабилась вроде. Плечи даже... вниз тянет. – Давай я тебе помну, заодно проверим, расслабилась или нет! Скользнув коленками по дну, Артем возобновил физический контакт, больно сдавив Вале плечи и заставив охнуть. Над водой находиться было прохладно, но, судя по всему, неведомой процедуре удалось-таки расслабить бывшего генерала. – Надо отмыться от соли. Пойдем, – позвал Валентин, без особого раздражения и с полуулыбкой подставляясь под не самый умелый, но настойчивый массаж. – Вы такой гладкий, Валентин Юрич, – промурлыкал Тёма, но не выдержал и снова прыснул, – Идём. Идем. Он поднялся, чуть качнувшись, и Валентин не мог не заметить, как качнулось еще кое-что в поразительной близости от его лица, а потом поднялся сам. Выпалив "о!" и выпятив подбородок, Артём наклонился и принялся ловить в воде потерянные беруши, а Лебедев, начиная замерзать, прошел сразу в душевую кабину. Включив воду так, чтобы она лилась сразу на темечко, он наклонил голову и поставил под струи всего себя. А потом в стенку душа ткнулся и издал долгий низкий стон. – Ай, Валь! Чего у них так х-холодно-то! Пусти к себе, я сейчас что-то отморожу, – и тут же вопросительно, – м-м-м? Болит что? – Да нет, хорошо. Только тело тяжелое, – ответил Валентин, с места не сдвигаясь, а Тёма уже закрыл их обоих в кабинке. Горячая вода лилась по загривку и по спине, глаз он не открывал, чувствуя полное нежелание шевелиться. А потом сзади прижалось костлявое и прохладное тело Артёма, он обнял Валентина поперек тела и прилег щекой между лопаток. – В-вот так. Нормально. Парный же сеанс. Неуж-жели они не знают, что парочки любят мыться вместе. Давай я тебе помогу, Валь, если ты пока на расслабоне. И, не дожидаясь разрешения, прижал ладонь к поджарому животу, погладил, выискивая у отставного генерала эрогенные зоны. Горячая вода стекала по затылку, короткие волосы прилипли к вискам, но в глаза больше не лезли. Тёма щекой чувствовал, как чуть напряглась спина Лебедева, и пошутил: – Зря что ль мелкую м-моторику тренировал, а, Валь? Улыбнулся ласково и немного хищно, облизнулся и опустил руку к паху, обхватил потеплевшими пальцами член и провел неторопливо сверху вниз. – Как ощущения, товарищ генерал? И игриво потерся носом о лопатку, мягко сжав ладонь. – Ощущение твоей руки на причинном месте, – ответил Валентин, чувствуя, как его голос отдает в грудной клетке у Тёмы, потому что стояли они слипшись телами. Шевелиться все еще не хотелось, отбиваться от Ткачёва – тоже. На Лебедева навалилась внезапная усталость, хотя процедура обещала эту усталость снять, мышцы тянуло болью, будто сняли с них какие-то невидимые зажимы. Крови это тоже помогло быстро пойти, куда надо. – Говорю же, с эрекцией проблем нет, – негромко, потираясь лбом о плитку на стене душевой кабины и чувствуя, как член дергается в чужих пальцах. Как давно никто его не трогал там. Тёма фыркнул беззлобно, продолжая как ни в чем ни бывало водить ладонью по бархатистой коже. – Потрясающая наблюдательность, товарищ генерал. Ну же, Валь. Давай. Это не так уж и сложно – просто расслабиться. Тебе больше не надо отвечать за всё на свете, а твоему телу это нужно. Ты ж не дед какой, Валь, я сам больше с тростью на деда похож, того, из "Вверх". Только у него на четырех ножках была. – И охуенно, Валь, – заверил Ткачёв весело, сполз на пол и, не дав Лебедеву опомниться, устроился спиной к стене и приобнял его за бедра. Чуть приподнявшийся член оказался как раз на уровне его рта. Облизнувшись с явным намерением вогнать Лебедева в краску, Тёма направил головку в губы и обхватил, глянув на Валю снизу вверх с хитрым прищуром в глазах. «А так, товарищ генерал?» Валентин в этот момент попросил прощенья у мироздания за то, что он сам недавно таким же образом завалил Ткачёва. В бога бывший генерал не верил, да и не до религии тут, когда занимаешься оральным непотребством с недавним выпускником шараги. Валентин бы попросил прощенья у космоса, но космос ему после произошедших инцидентов полного доверия не внушал. И на Земле неплохо. Вот так, разведя ноги на ширину плеч, устойчиво, чтобы удобно было качнуть бедрами и толкнуться в рот, ощущая на коже кромку зубов, но наслаждаясь этим ощущением больше, чем боясь за свою сохранность. Глаза только закрыть. И как последний час – видеть среди темноты лукаво искрящиеся глаза. Еще немного вперед, потом назад, а потом Артёмка пристраивается, расслабляет нижнюю челюсть и что-то мычит. Наверно сказать хочет, что не такое уж это плохое занятие. Неплохое. Горячо, мягко, а Тёма играется, щеки всасывает, проверяя молчаливого Валентина на прочность. Но кроме резкого выдоха через нос – ничего не добивается. Зато член встает крепче, яйца тяжелеют, и всё вроде бы правильно... Вот так, ласково, хорошо. Но потом между веками пробивается полоска света, и Лебедев вспоминает, где они. – Погоди... Стоп, погоди, у нас... – вода попадает в рот, приходится отфыркиваться, – У нас меньше часа. Я не успею. На самом деле – что там успевать? Но плечи, несмотря на внезапное расслабление, пытаются вернуть каменную твердость, а Лебедев паникует, уже рисуя себя картину, как за ними приходят вежливые девочки – и вынимают из душевой кабины. Тёма нехотя разомкнул губы, и вид у него был словно у лиса, выпускающего добычу. – Спокуха, Валь. Я слежу, – он показал глазами на настенные часы, едва различимые за запотевшим стеклом. Придерживаясь за стенку, поднялся на ноги и Валю к себе притиснул, стукнувшись бедрами, так собственная набухшая плоть коснулась чужой. Перед глазами мелькнули искры, и чувство было охрененное, но Валины плечи вновь напряглись, и Ткачёв с нажимом провел по ним ладонями, прижавшись лбом ко лбу и ловя зрительный контакт. Вот так, Валь. Не нервничай. – И то верно, вместе живем, а к-как школьники по душевым жмемся. Провел теплыми ладонями вниз по рукам, переплел пальцы, не торопясь возобновить ласку. – Домой поехали. Продержишься, а, Валь? В чем именно он должен был продержаться, Валентин не понял. Он повел шеей, слыша хруст в суставах и как мышцы буквально стонами жалуются на его поведение. – Да, давай лучше домой. А пока... – Лебедев потянулся к крану, – Ты не... выйдешь? На плечи Тёме хлынула прохладная вода, он ойкнул и на одной ноге все-таки выпрыгнул из душевой. Ну любит генерал контрастный душ, кто он такой, чтобы мешать. Хотя и шевельнулась в груди обида: отсосать по-божески не дал, опять давит в себе всё это. А он должен строить благоразумного и на часы глядеть. Хотя хотел бы закончить дело, заперев на хрен дверь, и пусть приходят эти две в халатиках. ...Валентина он поймал в объятья белого махрового халата, поясом завязал и под руку повел в комнату отдыха. – Всё включено, значит всё включено, правда, Валь? – улыбка от уха до уха и жутко несуразный в халате вид. Лебедев в этом произведении текстильной промышленности для спа-салонов выглядел почти по-королевски. Загорелая кожа, руки с рельефными венами... Поутихшее возбуждение готово было вернуться к Тёме, и, чтобы сделать хоть что-то, он хватил со стола фирменный шоколад и принялся разворачивать. Валентин прикрыл глаза, откидываясь на спинку дивана. – Валя! Валя, не спать! На секс и на сон здесь время не предусмотрено! – последнее слово было трудно разобрать, потому что Тёма с куском шоколада во рту навис над лицом и ткнул квадратик в губы. Пришлось откусить, а Ткачёв с хрюканьем проглотил свою половинку и запил чаем. – Пф! Ф! – криво усмехаясь ассиметричным ртом, он обвел глазами помещение, – Лухури, блин. – Нравится? – спросил Валентин вяло, но доброжелательно. – Ну-у-у... Да. А чё, здесь красиво, чисто, и чай вкусный, д-даже травяной вроде. – Свожу тебя в хороший ресторан, – хмыкнув, Лебедев заставил себя сесть и тоже выпить чаю со сладким. Это должно было бы немного взбодрить, но вместо этого он чувствовал себя растекшейся теплой субстанцией. Через двадцать минут вялого обмена пикировками насчет генеральской пенсии и хороших ресторанов, они с Ткачёвым оделись, отбились от навязчивого внимания обслуживающего персонала и вышли на улицу. Валентин совершенно неаристократично зевнул, втягивая носом остывающий послеобеденный воздух, а Тёма развернулся спиной вперед и головой мотнул на машину: – Валь, мне кажется, тебе водить сейчас небезопасно! Лебедеву не хотелось ничего решать. Он порылся в кармане и молча кинул ключи. Тёма ловко поймал их одной рукой, пикнул сигналкой и на водительское полез с победным "у-хуу!".