Floating

– Каайф! П-полный привод, шестьсот лошадок, – протянул Ткачёв, блаженно прикрыв глаза и вслушиваясь в рокотание мотора с таким видом, словно мысленно уже лез внедорожнику под капот, – И чего я раньше у тебя ключи не отжал? Валентин неопределенно хмыкнул и едва успел защелкнуть ремень, как автомобиль рванул с места. Лебедева вжало в спинку сиденья, правда этим и ограничилось – разгоняться быстрее разрешенных восьмидесяти Тёма не стал, хотя по довольному его лицу было видно, что очень хотелось. Ехать на пассажирском сиденье было...непривычно. Впервые машину вел не сам Валентин и не личный водитель. Когда Юлька была еще маленькая, он пообещал, что научит ее водить, как подрастет. Они шутили, что когда товарищу генералу осточертеет служба и он выйдет наконец на пенсию, она будет его возить. Ладонь Артёма, ласкающая рычаг переключателя скоростей, перелегла Вале повыше колена. – Тём, – предупреждающе окликнул его Лебедев. В салоне становилось жарко, рука сама собой потянулось к кнопке кондиционера – и наткнулась на бардачок, – Ты создаешь аварийную ситуацию. Ткачёв прыснул, но руку и не подумал убрать, переместил выше, глянув на бардачок с интересом. – Резинки кстати не найдется? Лебедев медленно покачал головой, прислушиваясь к ощущениям. – Да ладно тебе, Валь, я здесь всё знаю как свои пять пальцев, – ободрил его Тёма и пошевелил ими для убедительности, поглаживая ласково через ширинку. Лебедев кинул взгляд через голову Ткачёва. Они свернули с Варшавки на Балаклавский проспект, за окнами замелькали до боли знакомые серые многоэтажки. Тёма поймал его взгляд и улыбнулся успокаивающе. – Не дотянем, Валь. Так что давай к тебе. Лебедев только усмехнулся на это "не дотянем". Два травмированных человека, имеющие проблемы с интимной жизнью, считают, что не дотянут до дачи, скорей бы обоим в койку нырнуть. У него за рулем инсультник. Они похожи на здравых людей? Нет. Судя по вопросу о презервативах, Тёма хочет... – Я чувствую себя отварной макарониной, Артём, думаешь, я смогу с тобой в упор... – Лежа? – гыгыкнул Ткачев, не отводя внимательного взгляда от дороги. Он лихо повернул и нацелился точно – домой, впереди среди серого, линованного окнами жилого массива замаячило знакомое здание. – Отставить, Валентин Юрич. Ни в упор, ни раком меня не надо. Никак не надо. Я по-другому хочу. Я вас хочу. Тебя. Ты, конечно, должен понимать, что на героя порнухи я щас не похож, но тебя вроде не особо смущает, что меня перекосило. – Тём, – осуждающе немного. – Что? Если буду слишком стремно на тебе д-дергаться – глаза закрой. Тебе это вообще помогает. Хм! А может, завяжем вам глаза, товарищ генерал? Валентин провел по лицу рукой. – Я вас высажу сейчас, а сам в аптеку через два квартала проеду, окей? Валентин почувствовал себя очень странно, когда Артём плавно остановил машину у подъезда и улыбнулся ему с водительского кресла – ну точно любимую девушку домой подвез. – Валь, только мне это. Денег надо. Вручив Ткачёву карточку, Валентин отцепил от связки Юлины запасные ключи и положил ему на ладонь. Набрал код домофона – и скрылся в подъезде. Тёма очень медленно и плавно тронулся с места, не дай бог еще генеральский дорогущий танк поцарапать со своей недоразработанной моторикой. Но ехать было недалеко. В свое время Ткачёв регулярно отоваривался в этой аптеке. Оставив трость на сиденье, он вышел и, немного подтаскивая ногу, зашел в знакомую дверь. Фармацевт за прилавком была всё та же – молоденькая, симпатичная, слегка поплывшая после рождения детей. Артём криво ухмыльнулся ей, подходя к прилавку. Узнала? Помнит ли инцидент трехлетней давности – или отсиживалась тогда дома? Он похож на ожившего мертвеца или просто на парня, который пропал без вести, а потом внезапно вернулся? Поглядев на заботливо близкий к кассе прилавок с интимной продукцией, он ткнул пальцем: – Вот эти, и вот эти тонкие. И смазку антибактериальную. Здрасьте, да. Картой. Покупка послушно пикнула, а на чеке внизу отпечаталось: LEBEDEV V.Y., вызвав у Тёмки улыбку. – Не надо чеки, спасиб. Удачного дня. И вышел он победоносно, не считая почти незаметной хромоты. Лифт остановился на одиннадцатом этаже, двери раскрылись. В коридоре было пусто, как, казалось, и во всем доме. Раньше Лебедев часто здоровался с соседями, но сейчас впору было радоваться, что никого нет. Квартира встретила отставного генерала золотистым светом и тишиной. Валентин разулся и включил в ванной воду, прикидывая, сколько у него есть времени. На подготовку уйдет минут двадцать. Тёма, если вернется раньше, пусть подождет в спальне… Лебедев улыбнулся. Он редко улыбался сам с собой, но от воспоминания о неугомонном Ткачёве уголки губ тянулись вверх сами собой. И предложил-то как просто. Мысли не допускал, что товарищ генерал может отказаться. А товарищ генерал старый дурак, и намыливает руки по второму кругу, волнуясь, словно в первый раз. Да и точно – в первый. Ладно, хватит. Не мальчик. Лебедев повесил одежду на крючок и полез в ванну. В зеркале над раковиной отразился чуть заметный румянец на скулах, блеснули черные глаза. Тугой узел в груди ослабевал, разматывался по нити, пока наконец не истаял незаметно. Как давно у него не было секса. Боже, как давно он не был на отдыхе. Валентин хмыкнул и кинул взгляд на телефон. Заказать билеты – минутное дело. Паспортные данные Артёма он помнил наизусть. Повернулся в замке ключ, зацокала по полу трость, из-за двери раздался веселый голос Тёмы. – Готово, Валентин Юрич! – Перестели кровать пока, Тём, – донеслось сквозь шум воды из ванной. – А где... – В шкафу, нижняя полка. – Так точно, товарищ генерал! Цоканье начало удаляться. Спустя несколько минут шум воды стих. Запахнув халат, Лебедев выключил телефон и отправился в спальню. Артём стоял темным силуэтом на фоне окна, шторы на котором заблаговременно сдвинул. Между двумя полотнищами сияла ярко-оранжевая полоса, высвечивая в воздухе косой прямоугольник с мельтешащей в нем пылью. Тёма улыбнулся широко, щуря прозрачные глаза, одной улыбкой выбивая из головы все мысли о том, что в запущенной после отъезда квартире трахаться по крайней мере негигиенично. Перестелил же. Одеяло приглашающе отогнуто. Белье светло-серое, в каких-то аляповатых лозах цвета сепии, в предзакатном свете всё теряет привычные цвета. Ткачёв совершенно рыжий, он стягивает майку через голову, оставаясь полуголым, угловатым, желтовато-бледным, в веснушках и родинках. На тумбочке возле кровати, на которой Валентин спал с самого въезда в эту квартиру, лежит пачка презервативов и смазка в блестящем тюбике. От этого внизу живота собирается тяжелый горячий ком, обжигает повторно смущением. А в следующую секунду теплое, твердое тело вжимает его в согласно щелкнувшую дверь. – Всё, Валя, всё, – шепчут губы, а чуть дрожащие, но вовсе не прохладные пальцы ласково гладят его по виску и по лбу, – Не уйдешь. Обещание, выдохнутое между блестящих зубов, заканчивается таким же зубастым поцелуем, который, впрочем, тут же становится горячим, тягучим и жадным, как будто Тёма от него напиться хочет. ...Это второй раз, когда он целует упрямые тонкие губы бывшего генерала, это... какой-то там раз, когда они настолько близко, но первый раз – в таком контексте. Прижав стройного, но не по годам крепкого Лебедева к себе за талию, Ткачев ногу в джинсе между коленей ему пихает, и сам от этого ловит кайф. В голове туман, горячка, и ограничители уже посносило. От одного поцелуя. Язык в хорошем темпе трется о чужой, а руки шарят, оглаживая не грубо, но настойчиво, находят под плотным халатом изгиб бедра. Сжимаются так, что недавней слабости в них не заподозришь. – Хочу... черт возьми, хочу тебя, – рот от поцелуя влажный, речь привычно неразборчивая, но тут только дурак не поймет. Справившись с узлом на поясе халата, Тёма со стуком бухается на колени и языком проходится пониже пупка Лебедева, по русым волоскам. Резвый какой. Коленки бы не отшиб... Проносится у Валентина в голове, а пальцы уже вплетаются в лохматые волосы, в осеннюю лисью шерсть. – Бери. Бери, Тём, – голос у Лебедева ласковый, словно Артёму в принципе нужно разрешение. Отпустив эту мысль, Валентин смеется горлом, прикрыв глаза, смех разносится по пустой квартире, под опущенные ресницы пробивается золотистый свет. Они словно во всём доме одни, и Лебедев без стеснения дергает нетерпеливо за рыжие вихры, чтобы Тёма брал глубже. А тот и рад стараться, подаваясь вперед не шеей, а всем торсом, ловит упругий ствол в рот, глядит снизу вверх лукаво, и по хитрым щелочкам глаз видно – пошутил бы непременно, не будь у него занят рот. А Валентин не дает, надавливает на затылок, вгоняет плоть глубже, чувствительная головка упирается в нёбо, приоткрываются расслабленно плотно сжатые губы, и срывается с них тихий стон. Халат сползает с плеча, Лебедев не успевает его подхватить, ткань повисает до пола обломанным крылом, а Тёма уже на ногах – сдирает с Валентина халат, отшвыривает не глядя и лбом ко лбу прижимается. Его потряхивает, и быстро мелькает по нижней губе язык, собирая слюну, бесстыдно стекшую от торопливого минета. – Ты чистый. И вкусный, – признание рот в рот, вместе со стыдным мускусным запахом, а потом Тёма жадно сминает губы, словно нацеловаться хочет за все три года. И воздержание наверстать... Без обиды, без страха. Лебедев чувствует, на удивление, кожей считывает чужие мысли, и коротко улыбается в поцелуй, пальцами расстегивая ширинку джинсов, пальцами ощущая тепло и твердость под бельем. С тощих бедер Ткачева джинсы едут вниз, и, дергая ногой, тот совершает прыжок к кровати. Валентин то ли подстраховывает, то ли подталкивает, но в итоге Тёма, хохоча, увлекает его за собой. Лебедев успевает подставить ладонь и, нависнув над парнем, нашаривает смазку, неловко, одной рукой, откидывает колпачок. – Вскрыть не забудь! – Артём ржет и, сев по-лягушачьи, отбирает у него тюбик, сдирает защитную пленку, помогая зубами, и улыбается во весь рот. Рука Валентина берет квадратик презерватива, но на него сбоку набрасывается теплое и угловатое, Тёма валит его по диагонали на подушки и говорит в лицо: – Да вы так не гоните, Валентин Юрич, вам расслабляться надо, дышать, думать о чем-нибудь пр-приятном! Валентин думает о том, что с удовольствием бы сам раскатал резинку по члену Артёма, но тот еще трусов не снял, только горячей тяжестью мажет ему по бедру. Бросившись в новый поцелуй, будто в воду, с громким звуком глотая воздух, Ткачёв налегает сверху, отбирает презерватив, оставив Валю безоружным, отодвигается. – Повернись. Валь, по-вернись, чтобы мне с-подручней, – ухмыляется криво, короткими волосами трется о плечо, – Для людей с ограниченными возможностями, так сказать. Он получает шутливо, но довольно больно по затылку, а Лебедев переворачивается, удобней ложась на постель. У всех, наверное, были дни диких экспериментов молодости, и у Валентина были. Но, черт возьми, как же давно они были! Подставляться вот так совсем не просто... а Тёма круговыми движениями гладит его по плечам и спине и посмеивается: – Надо было Дюрекс для всего брать! Которая мас-массажная, ну да ладно, и так хорошо, – наклонившись к макушке Валентина, он выцеловывает узор в основании шеи, – Расслабься, Валь, глаза закрой. В-вот так, как на флоатинге... Ткачёв покачивается тихонько, имитируя, видимо, волны, и это приятно вместе с массажем, не считая того, что чужой стояк проходится по бедру. Валентину чудится теплое и мокрое на Тёмкиных трусах, и это внезапно... возбуждает. Поняв, что задышал чаще и глубже и даже щекой на подушку улегся, он и правда немного расслабляется. Чувство усталости в мышцах такое, словно он таскал мешки. И вполне возможно, мешки эти – его вечная ответственность. – Вот так, вот так, – приглушенный голос сзади, поцелуи щекочут поясницу, руки ласково и сильно гладят по бокам (и куда только выкинул тюбик смазки и резинку), а потом Тёма большим пальцем оттягивает ягодицу и длинно лижет прямо... там. – Твою!... – "мать" почему-то не выходит, – ...дивизию! На удивление длинный и нескромный язык выделывает там линии и круги, тыкается кончиком во вход. Валентин гасит звуки в горле, сжимает в кулаках подушку. Он очень не хочет лягнуть Ткачёва, поэтому терпит и краснеет, а когда чувствует, что в ответ на ласку сжимается и подрагивает вход, вскидывается: – Тёма! – Что? Вы чистый, м-морским гелем пахнете, – голос у Ткачева такой, будто он облизывается над чем-то реально вкусным, – Неудобно? Так мы сейчас подушечку п-подложим! Это преобразовывается в голове Лебедева в укоряющее "лягте уже, товарищ генерал, и кайф получите, что вы как неживой", и хотя Тёма даже близко того не имел в виду, Валентин свой внутренний приказ выполняет. Жилистые ноги расслабляются, он даже дает Артёму их развести немного. К лицу приливает кровь, он крепко зажмуривается, памятуя о полезном свойстве темноты. И остается наедине с ощущением теплого и влажного прямо между ягодиц, а Ткачёв, неугомонный, к тому же начинает подушечкой пальца поглаживать нежную кожу в промежности, перебираясь на колечко мышц. – Ты ахуенный. Валя, ты ахуенный, – общается Артёмка прямо с его задницей, толком не удосуживаясь поднять головы. Большой палец кладет на вход и мягкими, обманными движениями ласкает, пока не проскальзывает совсем немного внутрь. И тело подводит Лебедева – даже не сжимается толком, чем вызывает у Артёма восхищенный стон и попытку заменить палец на кончик языка. Валентин хрипит и откровенно поводит бедрами, чувствуя страшный стыд, но и бессильный кайф – тоже. Упругий язык толкается внутрь, расширяя отверстие, и только через минуту Тёма, наконец, отрывается. Он вытирает ладонью подбородок и второй рукой неловко открывает тюбик смазки. Ему плевать, честно говоря, на собственную неуклюжесть. Главное только пальцами больно не сделать. Щедро смазав их, он сразу двумя подушечками перебирает по входу. – Оп-па... Указательный палец внутри, гладит по горячей бархатной стенке, и Валентин хрипло стонет. Он одновременно приподнимает бедра, сжимается на пальце, который вошел легче и глубже, чем он ожидал, и ложится в изнеможении, неудобно зажав покрасневший от крови член. – Давай, Валя, небольшой трюк, п-при-поднимись. Вот молодец. Какого черта мальчишка хвалит его, одновременно подтаскивая ему под живот подушку? И почему не хочется ничего решать, а только дышать хрипло, выставив кверху бедра и расслабив наконец поясницу? Кровь прилила не только к члену, который теперь тяжело висит между ног, но и к голове, сделав щеки красными, а лоб мокрым. Но Валентину всё равно. Тёма бы еще похвалил его, если бы мог. Отметил бы идеальное чувство баланса генерала, который улегся на подушку ровно так, как надо, и сговорчивость тела, готовность принимать, и охуенно красивый хуй, который пусть и не прижимался к животу, но прилично увеличился и покраснел. И, добавив еще один палец, Артём принялся дрочить второй рукой, ощущая себя чертовски счастливым от коротких резких выдохов Лебедева и того, какой шикарный перед ним открылся вид. Валентин сдавался, как чертова крепость, и, устав оборону держать, начал понемногу покачивать бедрами навстречу. Ствол члена скользил в кулаке, и к пальцам внутри он попривык, не сжимался больше. Хрипло дыша, чуть приподнялся на своих подушках. – Только не смей шутить, что в моем возрасте это... полезно. – А я нашел? – с неподдельным удивлением и радостью спросил Тёма, наклоняясь вперед, и пальцами надавил внутри. – Да, – хрипло подтвердил Валентин, и зажмурился, пережидая громкий восторженный стон Артёма. – Валя, не могу, – он разводит пальцы, не зная, как еще улучшить процесс, сводит и трет снова, массирует, уже нащупав и поняв, куда надо будет достать, когда он… – ... Вставить хочу. Лебедев хочет спросить, не больно ли еще Артёму терпеть, но голова не отправляет речевому аппарату сигналы, он только тужится немного, чтобы пальцы было удобней вынуть, а потом переворачивается, повинуясь немного трясущимся, но уверенным рукам. Плюхнувшись тощим задом на постель, Артем стаскивает трусы и выдыхает облегченно. Головка довольно длинного, чуть изогнутого члена действительно стремится измазать ему живот. Полуприкрыв глаза, Валентин смотрит, как Тёма избавляет презерватив от упаковки, а потом раскатывает по стволу. ...Размер больше среднего. Даже... сексуально выглядит. Лебедев не думал об этом, когда пару дней назад сосал. ...Тёма низко охает, сжимая себя у основания, в этом звуке слышится боль, и Валентин пальцами касается его бедра, перебирая ласково. – Вы уж, Валентин Юрич, простите, если я нед-долго пр-держусь, – смущенно дергая ртом, просит Артём, залезая на четвереньки на кровать. Потом смешно хмурится и снова подкладывает подушку Лебедеву под поясницу. Валентин позволяет развести себе ноги и откидывается назад, поймав взглядом истончившийся до золотой полоски закатный луч на потолке. Потом его заслоняет сосредоточенное лицо. Они смотрят друг на друга, пока Тёма распределяет доброе количество смазки по члену и пристраивается ко входу. – Я не планирую долго держаться, – произносит Валентин хрипло, и руку вниз опускает. Прозрачные, как водная гладь, глаза Артёма смотрят благодарно. А потом он начинает двигаться, не очень быстро, но и не останавливаясь, растягивая горячие, скользкие от геля мышцы, дышит тяжело, сопит носом, но очень старается делать всё правильно. Втолкнув свой длинный член до половины, коротко охает. Туго, но не слишком болезненно, просто сил никаких нет, просто внутри так охуенно... Рука Валентина зарывается ему в волосы на затылке, плотнее притягивая к себе, он умудряется ногами обнять мальчишку за бедра, словно в кокон их заворачивает, прячет в интимную тьму между телами. В комнате света почти нет, хорошо так, совсем не стыдно, только прикосновения и голоса. – Двигайся, всё хорошо. Просто двигайся, Тём. – Д-да... Он делал это с самого начала. Просто двигался. Как будто на инстинктах. Защищал свой дом, потом свою любовь, потом сам себя от смерти спасал... Мысли бегут, грустные, ненужные сейчас, и, упрямо сжав губы, Тёма толкается бедрами вперед. Удовольствие, чистое, забытое, вымывает из головы прошлое, искрит пониманием: всё правильно. Всё хорошо. Можно просто толчок за толчком погружаться глубже в тугое и горячее, в тело, в которое тебя пустили, потому что любят, потому что доверяют. И, бляяя.... Как это хорошо. Охая сквозь зубы, Артем дергается, ускоряется, входит почти на всю длину, и Валентин под ним внезапно стонет в голос, очень эротично. Аж волосы на загривке дыбом встают. – Валя... Вместо ответа стон. Лебедев дрочит себе, и только морщинка между бровей выдает, что ему не только приятно, но и больно. Но всё-таки приятно, иначе бы он не работал рукой так и навстречу бедрами не двигался. Вцепившись одной рукой в щиток кровати, а другой в плечо Валентина, Тёма срывается – и начинает трахать его быстро и сильно, каждым движением вышибая стон. А сам даже выдохнуть не может, так ему хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо. Туго, горячо, и выйти невозможно, на движении назад упругие мышцы сжимают готовый излиться член, и... А!... Ах, чёрт... Тёму замыкает на короткое мгновение. И это правда как маленькая смерть. Но ему совсем не страшно. Ему хорошо. И когда зрение и слух возвращаются, он понимает, что рвано стонет, с трудом удерживаясь на четвереньках, а Валя под ним, изогнув шею с красивым кадыком, лежит в изнеможении, забрызгав себе спермой живот. Хочется сказать ему что-то, но в голове пусто, и в первый момент Тёма может только плюхнуться прямо на него, чувствуя спазм в руке и как немеют пальцы ног. Правда, обеих. – Я люблю тебя, – все-таки шепчет Вале в шею, – ... я так люблю тебя... Голос сбивается, сдавленный, застревает в горле. После ослепительного оргазма Тёме становится внезапно пусто, и он вспоминает зачем-то, как лбом возил по полу камеры и в слезах захлебывался, не в силах изменить прошлое... – Я тебя тоже люблю, Тём. Я тебя тоже люблю. Обняв Ткачёва за плечи, Валентин крепко прижимает его к себе, а потом дотягивается и накрывает обоих одеялом. – Всё хорошо, – шепчет в мокрые встрепанные волосы, – Ты сделал мне так хорошо. Лучше всех на свете, Тём. Ты потрясающий. Я тоже тебя люблю. "Правда?" – хочется по-детски переспросить Артёму, но он только сопит и постепенно выравнивает дыхание. Уверенность и спокойствие в теплом коконе объятий постепенно накрывают его, а лицо разглаживается и становится совсем юным. Валентин в сумерках тоже молодой и красивый, почти такой же, каким лежал на этой постели двадцать лет назад. И чувствует себя... даже счастливее.