People

      Я зажал уши руками, когда услышал с кухни крики родителей. Они обвиняли друг друга в том, что я молчу. Потом после разговора с психиатром, милой женщиной с добрым взглядом, от которой приятно пахнет, они перестали кричать друг на друга. И разговаривать тоже.       Психиатра звали миссис Джексон, и она сказала, что я не могу говорить из-за стресса. Она спрашивала моих родителей об обстановке дома, на что оба виновато потупили взгляд в пол. Миссис Джексон выписала какие-то лекарства, которые я прячу под языком и выплёвываю, когда мама отворачивается, и сказала окружить меня спокойствием и любовью. Зачем тогда таблетки, если всё можно исправить любовью?       Они говорили, что я болен, что я не могу говорить. Но я говорил в своей голове, я говорил с мамой и папой, с миссис Джексон и соседской собакой. Я рассказывал ночью звёздам сказки, выглядывая из окна, когда родители уходили спать в разные комнаты. Я говорил очень много в своей голове, но они не слышали. Взрослые не привыкли видеть не глазами и слушать не ушами. Это была уже не моя вина.       Я видел, как мама плачет. Она сидела на кухне с какой-то бутылкой, от неё неприятно пахло, а лицо покраснело. Она не скрывала своих рыданий даже при мне. Тогда она впервые накричала на меня, обвиняла меня в своих проблемах, а я даже не знал, что это за проблемы. Мне не хотелось, чтобы мама плакала, но я ничего не мог поделать.       На мамины крики пришёл папа и начал кричать на неё, а потом он резко повернулся ко мне, посмотрев на меня своим тяжёлым взглядом карих глаз, и сказал:       — Смотри до чего ты довёл нас.       Я не понимал до чего, но вдруг почувствовал вину. Папа больше не играл со мной, а его карие глаза смотрели на меня устало и раздражённо, а ещё сердито. Мамины рыжие волосы перестали блестеть, так же, как и её голубые глаза, которые сейчас стали почти серыми. Я не понимал ничего, но чувствовал, что я обуза.       В ту ночь я взял свою голубую наволочку, сложил туда свою одежду, зубную щётку и ушёл, когда родители легли спать. Я бы написал им записку, сказав, что со мной всё хорошо, но я не умел писать. Поэтому я просто тихо ушёл.       Мне было грустно, но я не хотел, чтобы маме с папой было плохо. У меня было ощущение, что без меня им будет проще. Они снова начнут разговаривать и обниматься, перестанут тратить деньги на различные лекарства, которых слишком много для меня одного. Им определённо будет лучше, но от этого почему-то ещё тяжелее.       На улице было прохладно, несмотря на то, что на улице был июль. Было темно, а звёзды не отвечали мне в ответ. Я шёл, не зная куда, шёл и вдруг почувствовал, как в груди что-то болит. Мне стало так плохо, что захотелось кричать, но я не мог.       Я свалился на холодный асфальт и заплакал. Мне было так плохо, а в груди всё болело, как будто сжали сильно-сильно и начали выдёргивать из груди. Перед тем как закрыть глаза и погрузиться во тьму я услышал свой собственный крик не у себя в голове. Напоследок меня посетила мысль, что я отправлюсь к звёздам и поговорю с ними лично.       Но закрыв глаза, я не увидел звёзд.