Золотой и белый

      Год спустя.       Альфред сидел, прижав к груди колени и обхватив их руками, в полутьме, на подоконнике, у распахнутого настежь окна, выходившего в сад, и глядел на белеющее, предрассветное небо и на блёклые кружева листвы деревьев. На фоне серого неба каждый листок рисовался с удивительной четкостью, в прорывах кроны виднелись клочки проступающей белизны; ветер порхал — легкий, но уже по-осеннему прохладный — по темному саду и сплетал, сплетал узоры из травы, цветов, листьев, облаков, неба и гаснущих звезд. Альфред прислушивался к шелесту, неясному еще щебетанию птиц, далеким звукам городской, не дремлющей жизни. Их особняк находился на частной территории, достаточно удаленно от делового центра, чтобы каждую ночь погружаться в тишину и покой, но и достаточно близко, чтобы никогда не откалываться от общего зовущего стремительного потока большой жизни. Он был окружен садами и аллеями; отделан хорошо и со вкусом в стиле позднего классицизма. Когда-то он принадлежал их матери.       Подул ветер; по верхушкам деревьев скользнул первый луч, вспыхнули застывшие клочки облаков; и небо окропилось алым рассветом. Джонс смотрел, не отводя взора и не шевелясь. Как художник смешивает цвета на палитре и аккуратными мазками вводит всё новые и новые цвета на холсте, стремясь найти тот самый оттенок, так и солнце раскрашивало небо то в бледно-желтый, то в золотистый, то в оранжевый, то в насыщенно-пурпурный, то подсвечивало горизонт нежно-розовым или мягко-фиолетовым. И цвета перемешивались, перекликались, перетекали друг в друга, пока наконец не взошло солнце и не разлило вокруг себя единое ровное сияние. «Так, верно, и в жизни. В ней всё движется и растет, соединяется и расстается, гаснет и замирает, спорит и любит, трепещет и ненавидит; и всё сливается в итоге в одном неудержимом потоке, у которого нет начала, нет направления, нет цели и нет исхода. И который растекается по свету вширь и вглубь, но достигнув предела, черты, как водопад устремляется в пропасть. Узнать бы, что там — за этой чертой, что там — на дне этой пропасти. Увидеть бы, где всё начинается и кончается; где рождается и умирает свет. Вобрать бы всё это — в себя… впустить бы… осознать бы… забыться бы… забыть…»       — Альфред! Только не говори, что ты сидишь так всё утро!       Джонс вздрогнул и очнулся. Обернувшись к двери, он увидел Эмили; она стояла, сложив на груди руки, и, строго нахмурившись, смотрела на старшего брата с неодобрением. Она была одета в легкое белое домашнее платье, золотистые ее пряди были собраны в небрежный пучок на макушке. Альфред улыбнулся ей.       — Всего пару часов! Посмотри, какая красота! — Он указал пальцем на солнце.       Эмили насупила брови еще сильнее, надулась, но вдруг, не выдержав, засмеялась, подбежала к брату и заключила его в крепкие объятия. Джонс тоже весело рассмеялся и притянул сестру к себе.       — Ты прав! Очень-очень-очень красиво! — Голубые глаза ее счастливо и восторженно взглянули на утреннее небо. — Только… — Она взяла лицо брата в ладони и внимательно в него вгляделась. — Только это так на тебя не похоже… — Она надула губки. — Скажи, о чем ты думал?       — Вовсе ни о чем! — Альфред смутился. — Ни о чем таком, что бы стоило рассказывать!       Эмили подогнула под себя стройную загорелую ножку и уселась рядом с Джонсом.       — Но мне ты можешь рассказать всё. Даже если это очень-очень-очень глупо. Я вот тебе всё-всё рассказываю. И ты меня всегда слушаешь. Ну разве не глупость было то, что я говорила тебе на прошлой неделе? Помнишь, что мне вдруг подумалось… Ну помнишь?! Помнишь?! Я вообразила, что отец жив. И мне так весело стало: как бы они с Артуром уживались. Ведь и папа, помнишь, был такой строгий и вот так вот хмурил брови и поджимал губы, — Эмили скривила гримаску; Альфред прыснул. — Папа бы поставил нашего Артура на место. Правда? Правда?       Брат кивнул и улыбнулся.       — Ну так о чем ты думал? — Она взяла его руки в свои и доверительно заглянула своими ясными голубыми глазами в его — точно затуманенные тревогой, но приветливые и ласковые.       — Как бы тебе это объяснить… — Альфред покраснел от смущения; мысли, которые совсем недавно с такой силой волновали его сознание и душу, теперь казались ему смешными. — Я думал о том, что мы — ты, я, Артур, Алиса, Мэттью… («И тот странный… странный человек, который родился из света и опять растворился во мраке.») И не только мы, но и папа, мама, все, кто жил, и все, кто умерли, — мы все в конце концов растворимся в одном бесконечном движении, сольемся, но не исчезнем, а будем жить, но без собственного сознания, без своего «я», но как «мы». И это «мы» поглотит нас всех. И те, кто будет после, — непременно пойдут по тому же пути. И так — поколение за поколением — бесконечный круговорот бесконечной жизни — пока не перестанет дышать последний человек на земле или в космосе и круг не замкнется, а тогда… — Ал почувствовал, что под пристальным, крайне испуганным взглядом сестры мучительно краснеет.       «Что я несу?» — подумал он.       — Ал… дорогой… — Эмили робко улыбнулась и крепче сжала его пальца в своих ладонях. — Ты в последнее время много читал?..       — Не больше обычного… — ответил Альфред, понимая, к чему она клонит.       — Может… Ну то есть, я не хочу сказать, что ты глупый, Ал, но ведь всё это — не твоё. Ты никогда не был мечтателем или философом. Ты дожил до двадцати двух лет, и ни разу я ни слова от тебя не слышала о Боге или о смерти, ну и обо всех этих тонких «материях». Мне кажется, это всё — не ты… Ты где-то этого набрался, вычитал из книг и вообразил, что сам придумал. Тебя это гнетет, я ведь вижу; ты сам себя этим разрушаешь… как бы изнутри. Не думай об этом. Раньше ведь ты не думал… — Она нежно ему улыбнулась и слегка пожала его руки.       Альфред вздохнул.       — Ты не поняла? — спросил он снисходительно.       Эмили виновато покачала головой.       — Пока ты… пока не случилось то… Ты не был таким… — тихо сказала девушка, голос ее чуть-чуть дрогнул; она не хотела напоминать брату о Джоанне Виллар.       Джонс согласился.       — Да, это точно. Я вижу, что сам не свой. Это пройдет. — Альфред погладил сестру по аккуратному загорелому, в рыжих веснушках плечику. — Не переживай об этом, Эмили. Я в порядке.       — А что миссис Флетчер говорит об этом? Ну вот об этом всем? — спросила сестра.       — Она… ничего не говорит об этом… — ответил Ал; ему стало немного неловко.       — Ты ей рассказывал, какие мысли лезут тебе в голову?       — Нет, не совсем… ведь это чушь…       — Ты просто обязан ей рассказать! — Эмили решительно тряхнула головой; на ее милом личике отразилась тревога. — Ты меня понял? Пообещай, что всё ей расскажешь?       — Но что она может сделать?       — Это ее работа! Она избавит тебя от твоей депрессии!       — У меня нет депрессии, Эмили. Видишь, я весел, учусь и общаюсь с друзьями. Я прекрасно себя чувствую.       — Ну тогда избавит тебя от этой твоей хандры!       — Я не хандрю!       — Тогда — что это? Ты так изменился за этот последний год…       Альфред замялся.       — А что со мной? — спросил он и с любопытством взглянул на Эмили.       — Ты… другой. В тебе появилась какая-то странная серьезность и… грусть. Да, словно тебе очень-очень-очень грустно и скучно.       — Ах, вовсе нет! — воскликнул Джонс и поднялся с подоконника.       На улице совсем рассвело. На роскошных клумбах уже давно копался мистер Дикинсон — их садовник. Из окна несло свежестью и пробуждением. Небо было ярко-голубым и холодным.       — Мне совсем не скучно и не грустно! Сегодня, например, день рождения Тома. Мы собираемся как следует развлечься. Сначала у него, на Мэри-Эйвон стрит, помнишь? Большой такой белый дом. Потом мы… я думаю… поедем в ресторан! Буду я, Том, Майкл и Лиам. И если Джеймс освободится к вечеру, то тоже подъедет.       — Как это здорово! — обрадовалась Эмили; она засмеялась и захлопала в ладоши, точно нашлось решение всех их проблем. — Это то, что тебе необходимо! Отдыхать и ни о чем не думать!       — А у тебя какие планы? — Альфред хитро блеснул глазами.       Эмили вспыхнула, как маков цвет, от удовольствия и счастья.       — Ты знаешь — какие, Ал, — она шутливо погрозила ему пальцем. — Только не смей говорить Артуру, понял? Ненавижу, когда он сует свой нос, куда не следует. Всё-то ему интересно: и где я сегодня вечером, и во сколько вернусь, и кто со мной… — Она мечтательно улыбнулась.       — Опять тот немец? — спросил Альфред.       — Он просто душка, Ал! Красив, как черт, и к тому же знает, как обращаться с девушками, — Эмили подскочила с подоконника и повисла на шее у брата, звонко щебеча. — Он сильный, не слишком высокий, но и не коротышка, кожа у него белая, как снег, глаза, ты не поверишь, алые, как кровь, он природный альбинос, но это его нисколько не портит; только света не любит — настоящий вампир!       — Смотри, как бы он тебя не покусал! — Альфред лукаво прищурился на сестру, и, не выдержав вида ее заалевшегося личика, расхохотался.       — Ах, какой ты пошлый! Пошлый! Негодяй! Негодяй! — Она стала ударять его по плечу своими небольшими кулачками. — А еще у него этот премилый немецкий акцент. Он обещал показать мне Германию.       — Что за нездоровое влечение к европейцам? — улыбнулся Ал.       — Он просто душка! Когда ты с ним познакомишься, то полюбишь его, как родного брата!       — Вот чего не нужно так не нужно! Мне хватает Артура!       — Он, правда, немножко саркастичен и груб, злословит тоже много. Но как он хорош! А какие у него плечи и руки! И спортивное тело!       — С вами женщинами всё понятно!       Они болтали наперебой, и обоим было так весело и так хорошо друг с другом.       — Ты просто обязан слетать с нами в Европу! Это тебя развеет! Новые впечатления! Новые люди! Тебе понравится! Сначала мы посетим Германию, потом Австрию, Венгрию… А еще я хочу в Италию! И, конечно, не забыть заскочить в Англию! — Эмили взмахнула руками.       — Нет, нет, нет! — замотал головой Альфред. — Мне и в Америке неплохо! Ну зачем, зачем тебе эта Европа? Неужели развлечений не хватает и дома?!       — А ведь Артур считает себя настоящим англичанином!       — Он и есть настоящий англичанин!       — Точно! Точно! Он такой чопорный и даже пьет чай в четыре часа! Пускай землетрясение или ядерная война — заткнулись все! — Артур пьет чай!       Они расхохотались; слезы проступили на глазах у обоих.       — Вы чем тут занимаетесь? — на пороге появился нахмуренный Артур. — Почему вы до сих пор не позавтракали? Эмили — зайдешь ко мне. Мне нужно обсудить твою успеваемость в университете. Она отвратительна.       — Смотри, наше великое британское возмездие, — прошептала Эмили; и они оба опять залились веселым звонким смехом. Брат и сестра были очень похожи. Артур едва заметно улыбнулся, глядя на них.       — Рад, что ты хорошо себя чувствуешь, Ал. Постарайся не перебрать с алкоголем на вечеринке у Тома. А ты, Эмили, — Алиса видела тебя вчера вечером с каким-то иностранцем. Будь добра, зайди ко мне после завтрака.       — Алиса!.. Ах, она!.. — Эмили мысленно погрозила ей кулаком. — Ну пока, пока, Ал! Оторвись там, как следует!       И она убежала к себе в комнату — переодеваться. Артур тоже ушел. Альфред ощущал себя успокоенным и счастливым. Он был очень рад, что рассказал всё Эмили. И хотя она не поняла ни слова, ее любовь и ее участие к нему грели ему сердце. И вдруг он понял, что означали странные слова, сказанные год тому назад тем странным человеком: «Жизнь — ее бурный счастливый поток — еще вынесет вас на поверхность, и вы вдохнете воздух. Уповайте на жизнь.»       «Да. Из Эмили — жизнь — через край. И я чувствую, что и в моей душе хватит сил пройти через это, преодолеть это. Я еще буду, буду счастлив!» И он тоже стал собираться.

***

      В гостях у Тома Ал выпил немного. Празднование было скромным и интимным: только самые близкие университетские товарищи; Ал чувствовал себя как дома и знал всех в лицо; он совершенно контролировал ситуацию. И выпил совсем немного, только… только он так и не понял, в какой момент все решили ехать не во французский ресторан, а на окраину города — в публичный дом. Слово «бордель» произнесено, конечно, не было, таким образом, необходимая благопристойность оказалась сохранена. Но все как-то разом условились, согласились и стали собираться. Гурьбой высыпали из дома. Альфред, неловко улыбаясь, шел за ними. Когда же он решил отстать от товарищей, Майкл — рыжеволосый, высокий парень — и Том — виновник торжества и по совместительству генератор всех самых безбашенных и идиотских идей — подхватили его с двух сторон под руки и поволокли к машине. Они бранили его, упрекали в трусости, называли его «девственником», что крайне сильно подействовало на Джонса. Сам с собой он подумал, что, в сущности, ничего страшного случиться не может, он просто побудет со всеми — никаких случайных связей или необдуманных поступков, чреватых венерическими заболеваниями. Он твердо решил, что не позволит втянуть себя в глупости.       Они прибыли. Ал не успел даже разглядеть название бара, в который они вошли. А потом — его оглушила волна звуков, запахов, света. Полутемный, высокий и широкий зал, громкая музыка, биты отдаются где-то в груди, ушах и мозгу, вспышки прожекторов, блистающая стеклом посуды барная стойка у входа, небольшая сцена в дальнем конце, по которой перемещаются какие-то странные, обнаженные фигуры, бархатные занавеси у стены, напротив бара; столы, стулья; и самое пугающее и волнующее — люди, люди, люди — повсюду — пьяные от алкоголя, наркотиков, разврата и музыки. Они танцевали, они двигались в полумраке, кричали, обнимались, пили, курили… У Альфреда закружилась голова. Он почувствовал, что его куда-то утягивают за рукав рубашки. Их компанию из пяти человек провели в отдельную комнату. Они были «дорогими» гостями. Джонса усадили на багровый бархатный диван; и Ал краем глаза заметил, что и стены в просторной, полукруглой комнате были алыми, и люстра, свисающая с потолка, была под пурпурным абажуром; стол тоже был красным. Они все уселись на диване, рядом с Альфредом. Кто-то толкнул его локтем в бок.       — Эй, ребят, наш ягненочек совсем растерялся, — пьяно закричал Майкл; все насмешливо расхохотались; Альфред вспыхнул.       — Вовсе нет! Просто не вижу во всем этом смысла. Если мне нужна девушка на одну ночь…       — То все наши университетские барышни к твоим услугам! — перебил его Том и неприятно заржал, обнажив кривые мелкие зубы.       Ала передернуло.       — Ал, это совсем не то же самое… ты не пробовал… — примирительно сказал Лиам, белобрысый, некрасивый, но очень добрый малый.       — А что, Альфред, спорим, у тебя ни в жизнь смелости не хватит переспать с парнем? — Джеймс, черноглазый, востроносый мальчишка, на два года младше остальных, с заговорщеским видом пододвинулся к Джонсу.       — Разве?.. Здесь парни… тоже?.. — Альфред непонимающе уставился на Джеймса. Раздался оглушительный залп хохота.       — Ну хватит! Перестаньте! Я знаю, что такое бывает! Да прекратите ржать, идиоты! — Джонс злился, и оттого еще стремительнее заливался краской.       — Ну как? Позвать тебе милого мальчика? — Джеймс обнял Ала за плечо, дерзко и иронически усмехаясь.       — Я как-то… не прусь по парням… уж извините… — отговорился Джонс, стараясь оттолкнуть Джеймса.       — Ну понятно, — Том картинно закатил глаза. — Наш ягненочек пошел на попятную.       — Я просто не хочу.       — Ты просто боишься.       — Черт! — Джонс выругался. — Да пошли вы!       Лиам улыбнулся:       — Ладно тебе, Ал. Это совсем не страшно.       — Да не боюсь я, дебилы проклятые! Понятно?! Мне это ничего не стоит! Пожалуйста! Я не против! — взбеленился Альфред; у него кружилась голова от духоты и алкоголя; из главного зала доносилась приглушенная музыка, сигаретный дым и странный сладковатый запах. Товарищи Ала весело переглянулись и заулыбались.       Вдруг — бархатная багряная гардина, отделявшая их комнату от общего зала, раздвинулась, вошел полноватый, одетый в деловой костюм, гладко выбритый и сияющий чистотой и подобострастием мужчина. Он приблизился к гостям.       — Здравствуйте, здравствуйте, молодые люди, — черные глазки его забегали и заблестели; он потер одну руку о другую. — Как настроение?       — Неплохо, — отозвался Том, вальяжно и по-хозяйски развалившись на диване. — Может, сразу к делу?       — Ну конечно, конечно. К делу, к делу, — заторопился мужчина. — Но сначала: ваши предпочтения.       — Ооо… — Том даже выпрямился.       — У нас, видите ли, очень серьезное и респектабельное заведение, — сказал мужчина.       — Мне, пожалуй, тогда блондиночку и чтоб не сильно костлявая была, — начал первым Джеймс.       «Ребенок ведь, а туда же», — с отвращением подумал Ал.       — А я не прочь с любой, — сказал Майкл. — На ваш выбор, мистер.       Сутенер учтиво и понимающе кивнул головой и потер руки.       — А вот этому ягненочку, — Том указал на Альфреда; и тот сильно побледнел. — Приведите-ка милого мальчика.       — Мальчика? Может, мужчину? — вежливо улыбаясь и глядя на Джонса, спросил сутенер.       Ал вздрогнул, его вдруг охватил безотчетный страх и ужас.       — Приведите самого красивого, — вмешался Майкл. — Или как там у вас…       — Самого дорогого?.. — подсказал сутенер.       — За деньгами дело не станет, — хохотнул Том.       — Правда… — Мужчина почтительно обратился к Алу. — Он немного специфический. Но всем он очень нравится. У него много богатых клиентов.       — Мне всё равно, — пробормотал Джонс побледневшими губами.       «Они говорят о живом человеке, как о товаре. Я знал, что такое бывает. Что это нормально. Но… но… Мне никогда не приходилось самому слышать это… омерзительно… я должен отказаться… я не могу… я никогда себе этого не прощу…»       — Вы слышали? Он не против! — воскликнул Джеймс.       Сутенер опять учтиво кивнул и льстиво заулыбался.       — Приятного вечера, господа. Вас отведут в ваши комнаты.       Он удалился.       Альфред сидел, широко раскрыв глаза и полураскрыв рот, он точно оцепенел.       «Как это низко, как это подло, гадко… глупо…»       — Эй, ягненочек, ты не переживай. Он свою работу знает. Будешь утопать в блаженстве, — таинственным шепотом проговорил Том, но так, чтобы все слышали. Они громко рассмеялись.       «И у них достает еще низости смеяться. Сейчас придут эти бедные существа. Зачем они здесь?.. Ведь не от счастливой же жизни… И эти уроды станут трогать их и целовать, а они улыбаться им… Зачем? Боже мой, зачем?!»       Гардина снова мягко разошлась, и в комнату стали одна за другой входить полуобнаженные, красивые, накрашенные и стройные, как куклы, девушки. Одна из них села прямо на колени к Майклу, тот покраснел и смущенно округлил рот, другая — остановилась возле Тома, и он довольно ее оглядел. Еще две — встали в развязных позах подле стола и приветливо заулыбались.       — А твоя-то лучше моей, — прошептал Лиам.       Альфред явственно почувствовал, как его мутит. Сердце его билось о грудную клетку, как в агонии; он задыхался.       — А тебя как зовут?       — Джулия, — проститутка мило захлопала голубыми прозрачными глазками.       — Какое хорошее имя!       — А этот мальчик что? — спросила Джулия, указывая на Ала.       — А он у нас стеснительный.       — К тому же тоже по мальчикам.       Они опять дружно загоготали.       «Нет, не могу, не хочу, никогда! Никогда! Никогда!»       Джонс рывком поднялся с дивана, но Джеймс схватил его за руку.       — Куда собрался?! — ядовито спросил он.       Обнаженные тела, оголенная кожа, бесстыдные глаза, алый бархат, музыка, сигаретный дым, алкоголь — всё разом навалилось на Ала, и он почувствовал, что сейчас упадет в обморок. Мрак застлал Джонсу глаза и —       Словно вспышка молнии — неизъяснимый свет озарил его. Гардина распахнулась, и в комнату вошел Иван. Тот самый, которого Ал встретил в доме у Виллар.       Джонс отшатнулся и упал обратно на диван. Майкл пораженно присвистнул:       — Ничего себе…       Альфред, как безумный, глядел на Ваню. Девушки приветливо кивнули вошедшему. Иван улыбнулся им в ответ. Он не изменил себе. Он был также холодно и покойно красив; в зеркальном взгляде его не было никаких эмоций, однако чувственные губы растягивались в нежную улыбку. Ваня остановился у входа и оглядел присутствующих. Он был одет в черную, с длинными кружевными рукавами и глубоким вырезом блузу, черные шорты и черные ботинки. Белые ноги его были гладкими и стройными, и сам он, как и подобало его профессии, был чистым и ухоженным — даже слишком. Белую шею его, пониже кадыка, увивала нить черного жемчуга. Взгляд Ивана вдруг упал на Альфреда, и холодные глаза его распахнулись от удивления; на бледных скулах проступил легкий румянец.       — Ал, я не прочь махнуться, забирай себе мою, а я… — начал было Майкл.       Но Джонс не дослушал и поднялся. Иван покачал головой:       — Ай-яй-яй… Это с тобой я должен сегодня быть?.. — спросил он своим тихим нежным голосом.       Альфред начинал приходить в себя. Вид белой кожи — на фоне алого и черного — поразил его; и он ощутил странное влечение, желание. Ал захотел его.       — Да, — Джонс удивился, как охрип его собственный голос.       — Ужасный акцент, детка. Где ты учился английскому? — со снисходительной пошлой улыбочкой спросил у Ивана Джеймс.       Но тот не ответил, даже не посмотрел на него. Джеймсу это не понравилось.       — Эй, красотка, ты слышала, что я сказал? — произнес он уже более злобно, настойчиво и повелительно.       Ал вздрогнул.       — Он не хочет снисходить до тебя, Джеймс, смирись, — саркастично засмеялся Майкл.       Иван в упор смотрел на Джонса; Ал заметил, что Ваня опять сделался очень бледным, а зеркальные глаза его как-то помутились.       — Разве вещь может решать: отвечать ей или нет?! Я сказал тебе: отвечай! — распалялся Джеймс; он уже и не помнил, какой вопрос задавал, но вид Ивана вызвал в нем сначала волну вожделения, а затем — бешенной ярости.       Однако Иван вдруг повернулся к нему, вздернул подбородок и, прикрыв глаза, смерил Джеймса холодно-презрительным взглядом. Губы его продолжали усмехаться.       — Сука… — Джеймс вдруг затрясся в исступленном гневе. — Ты хоть знаешь, что я могу купить тебя, и твою жизнь, и твою семью, и весь этот грязный, вонючий вертеп?.. — Он задыхался. — Я — твой хозяин.       — Джеймс, ты перегибаешь палку, — хмурясь, сказал Лиам. — Успокойся.       Иван продолжал молчать. Альфред затаил дыхание, наблюдая за ним.       — А мне кажется: Джеймс прав. Мы платим деньги. А у кого деньги — тот правит бал. В конце концов, это его работа, — рассудительно произнес Том.       Девушки испуганно и несчастно переглядывались. Одна из них — та, которую звали Джулией, — подошла к Ивану и шепнула ему на ухо, но шепот ее был горячим и встревоженным, поэтому ее услышали:       — Да ответь ты ему. С тебя не убудет. Ты что, проблем хочешь? Знаешь, как они богаты?       — Да. Ответь. С тебя не убудет, — согласился Майкл.       Ваня молчал. Он только чуть покачнул бедрами и снова замер, сквозь полуопущенные ресницы надменно глядя на Джеймса.       — Вот ублюдок… — Джеймс уже был на пределе.       — Ванечка, скажи ты ему, чего он от тебя просит, — чуть не плача, попросила Джулия. — Пожалуйста.       — Не унижайся, — ответил ей Иван.       — Вот сука… — Джеймс обернулся к Тому. — Ты ведь взял с собой наличку?       — Да, взял немного. А то вдруг у них карты не принимают, — усмехнулся Том.       — Дай мне всё.       Они зашуршали.       Альфред внимательно, не в силах оторваться, глядел, как губы Вани раздвигаются всё шире и шире — и ухмылка его — уже по-настоящему дерзкая и злобная — странно исказила его лицо.       Джеймс вдруг вскочил с дивана, рывком приблизился к Ивану и, размахнувшись, швырнул ему в лицо пачку свежих купюр крупного достоинства. Деньги, как осенняя листва, с шелестом разлетелись и, медленно кружа, упали на пол. Ваня стоял, как немой истукан.       — Поднимай, — проскрежетал Джеймс. — Ты слышишь? — Он заглянул ему в лицо. — Поднимай, ублюдок.       Альфред уже двинулся к ним, чтобы увести Ивана, как вдруг — Ваня, дернувшись и жестоко усмехнувшись, отвесил Джеймсу тяжелую громкую пощечину.       — Сам поднимай, свинья! — презрительно проговорил он; и сильно-сильно побледнел.       Тут уж Джеймс не вынес и бросился на Ивана. Альфред и Том с трудом его оттащили. Бедные перепуганные девушки завизжали и подняли страшный шум. На крики прибежал сутенер. Оценив обстановку и услышав поток оскорблений, который извергал из себя Джеймс в адрес Вани, он грубо сказал последнему:       — Что ты опять натворил?!       Иван пожал плечами и спокойно улыбнулся.       — Пусть он подберет всё это! Почему он не слушается?! Чертова наглая шлюха! — надрывался Джеймс.       — Замолчи… перестань… — уговаривал его Лиам.       Майкл, Том и Джеймс хохотали.       Альфред подошел к Ивану.       — Сделай, что он сказал, Брагинский, — жестоко чеканя каждое слово, приказал сутенер.       — Вы всё равно меня не выгоните, — улыбнулся Иван.       — Немедленно, — краснея от злости, прорычал сутенер. — Ты хоть знаешь, кто эти люди?       — Жалкие подонки, — мило улыбаясь, ответил Брагинский. — Вы, кажется, хотите мне что-то возразить? Не стоит. Ой, не стоит…       — Ах, Ваня! Перестань! — взмолилась Джулия.       Сутенер с исказившимся от бешенства лицом замахнулся на Ивана кулаком, но Альфред перехватил его руку.       — Не нужно! Он — мой. — Альфред вспыхнул от того, что сказал. — То есть — я его забираю. На всю ночь. Приятного вам вечера, — Джонс улыбнулся своей самой вежливой улыбкой, схватил Ивана за предплечье и поволок прочь из алой бархатной комнаты. Вдогонку им неслись пьяные злые выкрики Джеймса.       Альфред почти бежал, таща за собой Брагинского. Тот заливался — чуть ли не сардоническим хохотом.       — Ты видел его лицо?! — Иван задыхался от смеха и быстрой ходьбы.       Они шли по красному с золотым широкому коридору. Альфред не знал, куда он ведет; но шел, спасаясь бегством не то от криков Джеймса и перекошенного от злобы лица сутенера, не то от смеха самого Ивана.       — Ха, как я вам бедненьким вечерок-то испортил! — Брагинский всё не унимался.       Тогда Альфред, в котором разгорался какой-то непонятный огонь и ужас, резко обернулся к нему и впечатал его в стену, со страшной силой сжав его плечи. Ваня замолчал и побледнел; только глаза его не выразили ничего, кроме недовольства. Брагинский был выше Джонса, но намного худее, и оттого казался слабым; однако Альфред не обольщался, понимая, что и ему, как Джеймсу, может прилететь. Иван хранил молчание. Он тихо улыбнулся.       — Куда ты меня ведешь? — мягко спросил Брагинский.       — Я-я не знаю… — Ал вздрогнул и только крепче сжал в своих руках его плечи; Ваня поморщился и стиснул побелевшие губы, но ничего не сказал.       Странное это было существо. «Он мне не нравится, он ужасен, в нем нет ни капли красоты или искренности. Он пугает, он омерзителен. Но хоть бы раз, только один раз — поцеловать его, хоть раз — прижаться к нему.»       Джонсу стало не по себе от этих мыслей. Когда они встретились с Иваном в первый раз, он был только существом другого миропорядка, он пришел из света и разогнал мрак, но теперь… Джонс знал, кто он такой. «Коллега Джоанны — ну конечно… как я не догадался раньше… Только какое мне дело: торгует он телом или наркотиками? Он мне противен!..» Нельзя ведь смотреть на идола, божество или бесплотный дух с вожделением. А Альфред смотрел — и этот внутренний диссонанс вызывал к жизни огромный водоворот страшных мыслей.       — Эта дорога ведет в тупик. Пойдем, я проведу тебя, — Брагинский накрыл руку, покоившуюся на его плече, — своей рукой. Джонс вздрогнул: рука Ивана была ледяная, такая холодная, что Ал почти не ощутил ее прикосновения; пальцы были невесомыми, белыми, тонкими, словно он не был человеком.       — Я тебе неприятен?.. — спросил Ваня, вглядываясь своими зеркальными глазами в лицо Ала. Джонс увидел в них свое отражение — жалкое, растерянное, бледное.       — Ты просто омерзителен, — с трудом выдавил он из себя.       — Это я-то?! — Брагинский улыбнулся, потом еще раз и вдруг — оттолкнул от себя Альфреда; ухватив Ала за рукав рубашки, он поволок его в противоположную сторону.       У Джонса занялось дыхание.       — Ну святая невинность! Сейчас я покажу тебе, что такое настоящее «о-мер-зи-тель-но»! — сказал Иван и невесело, но громко расхохотался — как будто посыпались градом звезды — на землю.       И Альфред увидел, что в конце коридора разверзлась черная грозящая пучина; оттуда веяло жаром, похотью, страданием и опьянением. Оттуда веяло гибелью. И Джонс, очертя голову, пошел за Брагинским, закрыв глаза.