Абсолютные вершины

Он возвращается, значит? Хорошо. В своем воображении я много раз представляла себе эту сцену встречи. Сначала, он трогательно представал передо мной на коленях, а я, выслушав долгие объяснения, с язвительным злорадством говорила, что он мне безразличен. Потом я представляла себе, как вместо приветствия стану хлестать его по щекам: “Что, больно? А мне не больно? Мне не больно?”. И эти мечты, незаметно пробравшиеся в мои мысли приносили мне больше смущение чем удовольствие. Тогда, охваченная каким-то яростным настроением, я резко дергалась оттуда где была, будто бы сбрасывая с себя тяжелый груз, и уходила на улицу, где долго бродила, почти не обращая внимание на скорую смену заднего фона. И так шла, шла, без цели и осознания того что я делала, мчалась то туда то сюда, пытаясь найти место куда пристать. В конце-концов, я неизменно приходила к ней. А вот теперь куда бежать? А за ночь я так и не уронила ресницы на ресницу, как и день назад, как многие недели до. И тогда я тоже в полубреду вышла из дома. И убегала за утренним поездом, совсем на него не опаздывая, и дергалась от чужих взглядов, будучи всем безразлична, — к черту все, к черту! — и мысленный крик тонкой иглой проникал в голову, распыляя в пустой голове необоснованную тревогу. И я подпрыгнула, почувствовав в спину давление несуществующей толпы в полупустом транспорте. Что же это со мной?.. — гадала я по своему лицу как по кофейной гуще, и все не понимала. Мое отражение легло на темное стекло, повиснув призрачным образом над стремительно проносящимся за окном городом. В какой-то момент я подумала, что все еще спала, что перестала чувствовать пространство своим телом, а сама взмыла в воздух, как пушинка, просто мне только казалось, что прикована к земле. И город тоже как сон мелькал перед глазами. Сначала я видела муравейники одинаковых жилых кварталов, неотличимых как капля воды. Огромные муравейники, где живут люди в маленьких клетушках, где кухня, постель и душевая вонзаются друг в друга, и все — на расстоянии вытянутой руки, где живет один человек, двое, трое. Семьи. Но поезду были безразличны люди, безразличны дома с их узкими кельями: он ехал все вперед и вперед. И я внутри, и я вместе с ним, и мое отражение на стекле парило над пейзажем. В такие мгновения я думала, что это похоже на те моменты во сне, когда гуляя по улицам, дорога ведет вперед как беговая дорожка, а сам город стоит на месте неподвижно. И ближе к нашему блоку, кварталы с узкими улицами превращались в широкие проспекты с перегруженными автострадами и густой снующей толпой, валившей во все стороны, словно разлившиеся рукава реки. Но поезду была безразлична суета — и над ними мое отражение тоже пролетело, бледное и безразличное. И когда встречный поезд пронесся серой стрелой на соседней линии, это отражение прояснилось так, будто легло на серую зеркальную поверхность. И я смотрела на себя, на свою напряженную фигуру, слегка сгорбленную вперед, зло вцепившуюся в поручень, и с лицом, несущим печать напряжения и усталости. Я наблюдала, как на этом лице меняются эмоции от злорадной усмешки (кому ты злорадствуешь, Тен-Тен?), удивления и смущения до испуга. И вдруг мне почудилось, что на серой поверхности окна проявилось грозовое облако, а после, мое отражение пропало в яркой вспышке молнии, пронзившее пространство насквозь. И мгновение спустя, в окне позади меня мелькнула знакомая тень, так похожая на мою, в красном шелковом халате, и волосами, собранными наверх в маньчжурскую заколку. И когда тень потянулась ко мне красным рукавом, она вдруг исчезла уносимая поездом. — Остановку пропустишь. Проснись, — донесся до меня голос Сакуры. Я нехотя разлепила глаза и увидела себя зажатой в тесном вагоне, согретом дыханием десятка людей, посреди пассажирской толпы. Рядом невозмутимо стояла Сакура, не смущенная ни толпой, ни жаром, прижавшая к себе рюкзак и толстую папку, безукоризненно красивая. Она снова тронула мое плечо, проверяя, слышу ли я, проснулась ли? Я ей дала знать, что проснулась. — Предлагала же кофе попить. Не клевала бы носом. — Не-а, не люблю, — протянула я все еще осипшим заспанным голосом. — Так пей как горькую пилюлю, лучше станет. — Я не пью пилюли, — так же вяло констатировала я. — А как же лечишься тогда? — Танцую с бубном пока не пройдет, — буркнула я в конце концов. Сакура закатила глаза, упрекая в неуместных шуточках. Звиняйте, мадам, звиняйте. Я устало взглянула в окно. Перекресток, который проехала электричка, находился в нескольких метрах от моей остановки. Если я хотела выйти, мне стоило спрыгнуть с места, пройти мимо живой стены людей, выросшей за последние двадцать минут, и просочиться ближе к выходу, договариваясь со всеми встречными чтобы поменяться местами. Утомительный, но необходимый ритуал. — Ты не особо суетишься погляжу, — заговорила Сакура, хмурясь. А я так и должна суетиться... — Не пропаду, не волнуйся. А ты сама разве остановку не пропустила? — Мне дальше. — Куда же ты сегодня? - удивилась я. — На интернатуру, в Синагаву. — Ты интернатуру получила? Почему не сказала? — Вообще-то, я говорила. Еще неделю назад. Помнишь? Я не помнила ничего. Сакура и сама это поняла, мое лицо оказалось красноречивее меня. — Я тебя поздравила хоть? — протянула я нарочито-виновато. — Тебе сказать правду или соврать? Я уже была готова выбрать второй вариант, как поезд остановился. — Расскажу потом. Давай, беги, — она подтолкнула меня на выход именно в тот момент, когда открылась дверь вагона. Я ловко просочилась мимо толпы, помахала Сакуре, наблюдающей за мной из окна, и поспешила выйти из встречного потока людей, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Снаружи мне стало намного спокойнее, и утренний осенний воздух оказался бодрящим — прозрачный, холодный, слегка дающий надежды на дождь. Да, дождь ждали все... Я выбралась из толпы и, пройдя мимо электрического панно с расписанием, машинально оглянулась посмотреть время обратного поезда. И когда я с суетливой резкостью развернулась в сторону своего блока, вдруг ударилась в плечо и наступила на ногу шедшему впереди человеку. — Извините, — произнесла я с почтительным поклоном. — Осторожнее! — услышала я над собой ворчание. Ну, что еще сказать: утро понедельника, плохо спали все. — Да, мне очень неловко, — сказала я и поклонилась снова. И, решив, что на этом все приличия соблюдены в полной мере, пошла дальше своей дорогой. — Эй, погоди! — окликнул меня вдруг тот же мужчина. Я обернулась, рассеянно взглянула на него: черные волосы, длинные, не так как теперь принято носить (и вероятно, Неджи свои тоже остриг), черные глаза, болезненно худое лицо. Он был не слишком молод, не слишком стар, тонок и высок как платан — уж точно повыше Ли, хотя тот и ниже меня на целую фалангу. — Да? — ответила я, напрягшись. Неужели, еще в чем-то провинилась? Пару секунд он не отвечал, рассматривая меня слишком прямолинейно, как японец не стал бы. Сначала я смутилась, что стояла на месте, молча, будто на допросе, раздумывая что сказать и сделать, и в конце-концов, так ничего не сказав и не сделав. Потом, разозлившись, я тоже взглянула прямо. Наши в глаза не смотрят при разговоре, стараясь быть вежливыми, а этот таращился, будто так и надо. И чем дольше он смотрел, тем сильнее я закипала. Ну и чего он смотрит? Ему впервые на ногу наступили? Уж не драться он полезет из-за этого? Или испепелит взглядом в духе профессора Снейпа? Поздновато, проходили мы уже эту школу. — Вероятно, обознался, — сказал он в конце концов, будто почувствовав мое состояние. Но весь его вид говорил об обратном: он как-то насмешливо поклонился, извиняясь, и совсем не чувствуя вины. И смотрел, будто ждал, что я скажу. А я злилась в душе: ну и что это за глупые игры? — Бывает, — кивнула я примирительно, а сама так и чувствовала желание закатить кому-то скандал. Незнакомец как-то странно улыбнулся, будто был готов рассмеяться, но не стал: развернулся и ушел без слов. И я застыла на месте, гадая, что же произошло? Как подобное могло случиться? Ладно, — подумала я после, — пусть идет с миром. Наш университетский блок располагался через дорогу от остановки. Даже с перрона можно было заметить просторную мощенную белыми плитами площадь за железной оградой. Смешным казалось то, что эта площадь должна собирать большие скопления людей, но чаще всего оказывалась пустынной. Только парочка студентов порой сонно прогуливалась туда-сюда. Мне это было только на руку. В последнее время, добираться до блока сквозь площадь казалось спокойнее. Меньше людей, больше пространства, никто не нарывался на разговоры для галочки... — Эй, Такахаши-чан, подожди! — окликнули меня. Я нехотя обернулась. К разговорам с кем бы то ни было я не чувствовала ни расположение, ни настроение. Ко мне навстречу бежала девушка, больше похожая на девочку в кукольном платьице с рюшами и бантами, и обувью на такой платформе, что ею можно было убить. А за ней бежали ее подруги, одно чудаковатее другой. Одна из них уже три года все не могла смириться, что больше не школьница, и упорно продолжала донашивать свою форму из старшей школы, конечно же, экстремально укоротив юбку, радуясь всеми свободами взрослой жизни. Другая, закрытая с головы до ног в мешковатую толстовку, с круглыми очками и короткой стрижкой, играла роль цундере в своем собственном жизненном спектакле. Каждая сходила с ума в собственной манере, и все они, когда поняли, что миру нужна капля безумия, основали свое тайное общество по изучению “тонкого мира”. Они охотились за привидениями и городскими легендами, изучали все местные колодцы чтобы найти тот самый дух девочки, с удивительным рвением искали тайную комнату, которая появлялась на девятом этаже блока в какое-то особое время, и пробирались в закрытое здание в полночь, чтобы выследить блудливую душу несчастной принцессы какого-то клана, умерщвленной сотни лет назад. Они верили в мировой масонский заговор, в то, что Японией правят коммунисты, передающие кабинету министров приказы через доску для призыва духов, и что Апокалипсис грядет через два с половиной года. И общество это было настолько тайным, что я знала даже их три базовых догмата — которые вошли в мою голову разве что самостоятельно через какой-нибудь космический сверхразум. Потому что я понятия не имела, откуда и при каких обстоятельствах я о них узнала. И мой случай совсем не являлся исключением. Надо ли упоминать о том, что это тайное общество перестало быть тайным уже во время его основания? И, осознавая, с какой именно целью они ко мне решили бежать навстречу, я сама захотела броситься в бега. — Да, здравствуй… — я попыталась вспомнить ее фамилию, но так и не смогла. Но девушке было совсем безразлично. От нее так разило необузданной энергией, что мне стало утомительно даже смотреть на нее. — Такахаши-сан, я… мы понимаем, что в прошлый раз мы расстались не совсем дружелюбно, — затараторила она. Не совсем дружелюбно. Конечно же: она меня назвала унылым дерьмом, а я грозилась ей переломать ноги. До самого дела так и не дошло, но осадочек остался... — Но никогда не поздно забыть о старых обидах и начать все с чистого листа. Как думаешь? — Да какие тут обиды? — вздохнула я, отметив про себя, что моя голова не успевала следовать за ее словами. Она говорила слишком быстро. — Замечательно! Я так рада! — и весь ее вид вспыхнул как свечка, показывая, насколько же рада она была. — Ну раз так, то мы тут с девочками решили, что нашему тайному обществу нужен пятый участник. — Как, уже пятого ищете? А что, есть и четвертый? — Ага, нас теперь четверо! Видеть, как быстро пополняются наши ряды так греет мне душу… Девочка смахнула слезу, а я ужасалась услышанному: Боже ты мой, их теперь четверо! Да мы тут троих едва тянули! Они же ходячая катастрофа! Все эти камеры в вентиляции, все это копошение в канализации и заигрывание с проводкой… А еще, стуки в стенах и потолках, самозахлопывающиеся двери, подозрительно сопряженные в тандеме с внезапными историями о странных исчезновениях, смертях и просто откровенной паранормальщине? И так на вечерние пары ходить страшно, а с ними-то! Вы хотите мне сказать, что это все теперь возводится в четвертую степень? — Да, ты не поверишь, кто решил к нам присоединиться! Ты ее знаешь: у вас общие пары. Ну или, по крайней мере, она тебя знает. — И как этого человека зовут, позвольте поинтересоваться? — и я буду держаться от него подальше. — Не позволим, — заговорила цундере, с серьезным видом надвинув очки на нос. — Наше общество тайное, и их члены тоже будут оставаться в тайне. Вступи и узнаешь. Остальные две подруги деловито покивали. — Ой, да бросьте, тайна вашего клуба давно перестала быть тайной! Каждый стук в потолке на этаже вашей милости приписывают. А та надпись: “враги наследника трепещите!”? — Это была плохая шутка! Мы уже давно извинились! — густо вспыхнула девочка-школьница. А вот ее имя я вспомнила быстро: кажется, Моэги. Вот, точно! И это только шуточка, за которую мы получили чистосердечное признание. А сколько же было непризнанных, ммм… — И именно поэтому мы решили поменять политику нашего общества, — серьезно заключила цундере. — Меньше слов и больше дела! Да куда уж больше-то?! — Мы будем вести себя тихо и заниматься расследованиями, не выдавая своих планов. Да лучше бы они просто вели себя тихо! — И именно для этого нам нужна ты! — заключила девочка-куколка. Ее имя… вертится на языке… — Я? Удивительно, — пробормотала я. Вот уж в самом деле — кандидат года! — Скажи откровенно, ты веришь в то, что о ней говорят? — О ком это — о ней? — спросила я, подозревая, что все-таки знаю, о ком они говорят. — О Мэй Ли конечно же! Ты так и поверила, что она взяла и рассталась с жизнью? Да она была самой жизнью! Мне вдруг стало совсем нехорошо. — И что вы от меня хотите? — А тебе не интересно, что было на самом деле? “На самом деле”. Как интересно: бюро расследований меня мучило неделями прежде чем поставили печать на окончательной версии, а тут еще есть и какое-то “на самом деле”. Обрывки воспоминаний стали напрашиваться в голову. Темный пустой кабинет, освещенный одной тусклой лампой. Я ждала два часа, боясь пошевелиться, дрожа от неестественного холода, выпивала один стакан воды за другим, не насыщаясь. Казалось, что меня привели в какой-то бункер под землей, где сидела совсем одна. И вокруг ни души. Все души — только на высоте десятков метров над головой, не ниже. Мне дали время, дали пространство, дали телефон, чтобы позвонить адвокату. У меня не было адвоката. Тогда, они сказали, что могу позвонить кому угодно. А я не звонила — кому? И хотя никто не приходил, я знала, что это за зеркало висит на стене. Знала, что на меня смотрят. И на столе небрежно лежали наручники будто кем-то забытые, на расстоянии вытянутой руки — то ли еще одно испытание (неужели, опять? опять?), то ли просто совпадение? “Никто ни и в чем не винит вас, Тен-Тен-сан. Пожалуйста, просто расскажите с самого начала”. “Вы говорили про пепельницу. Какого она цвета? Из какого материала? Где она лежала, на каком боку? Какой гранью она была повернута к Вам? А к ней?”. А когда не спрашивали про пепельницу, спрашивали про вазу, стол, чашку, чашу для курения благовоний, отворот ее халата… Я ее взяла за руку — как? Я коснулась ее лица — как? Я щупала ее пульс — как? И так по кругу, снова и снова. А жажда нападала сильнее и сильнее. — Расследование закрыто, решение было выдвинуто. Все закончилось, — резко отрезала я. На губах стало совсем сухо. Девчонки потупились, главная примирительно выставила вперед руки, будто бы говорила: “Спокойно, спокойно…”. А я вдруг вспомнила, что нахожусь среди людей. — И ты согласна с этим? — удивилась девочка. Да какая разница, согласна я с чем-то или нет? Какая разница, убила ли она себя сама, или кто-то ей помог? Не слишком ли много вы на себя берете? Вдруг все три девочки резко встрепенулись, и отскочили назад, тесно скучковавшись. Не знаю уж, чего именно они испугались. А впрочем, пусть боятся. — Мне все равно, — услышала я себя будто со стороны. И развернулась, не дожидаясь какого-нибудь ответа. — Ее мать убили, а она устала, — донеслось до меня тихое шушуканье одной из них. И я, покраснев, сказала себе, почти крича в душе, но не вслух, снова не вслух: “ничего вы не знаете! Вы ничего обо мне не знаете!” И снова это желание: бежать, бежать без оглядки, без цели, пока я не приду к какому-то решению, пока не найду в себе мысль, которая бы утешила меня. Я резко передумала заходить в блок, и стала обходить его вокруг, будто избегала его, описывая рядом круги за кругами. Она говорила, что дорога лучше всего лечит плохие мысли: если злой дух окажется на ничейной земле, он в конце-концов потеряет мой след, запутавшись в мириаде других душ. А дорога — никому не принадлежит, ни смертным, ни богам. Разве что, одному только велению случая. И если начертить на дорожном знаке пальцем, смоченным свежей росой, печати в определенной последовательности (а у каждого она своя), и затем обернуть его вокруг своей оси три раза, то Небо трижды повернет колесо судьбы, трижды запутав дурной случай. У нас не ставили дорожных знаков на улице, да и если бы и ставили, то их больше не повертеть, не переставить. И я трижды обогнула здание против своей оси, чтобы сбить с толку дурной случай, хотя и не смогла закрепить заговор печатью. Но и ходить долго я тоже не могла. В конце-концов приходилось где-то остановиться, и я — будто бы еще ненасытная, будто бы слегка разочарованная, будто бы слегка распаленная, возвращалась обратно самой незаметной тропой. И остановилась вдали, в паре шагов от бокового входа. И бежать ли теперь? Я не думала, что встречу его так скоро. На самом деле, я не думала, что мы увидимся вообще. И хотя Ли предупредил меня об этом, я все еще продолжала доживать прошедшие дни с недоверием. К подобному я уже была готова: когда он уезжал, он не оставил мне никаких иллюзий. В той же прямолинейной манере, пронзая словами, взглядом, до боли прямым и непреклонным, в котором человеческие эмоции остывали на поверхности серого льда как узоры на стекле, уже мертвые, все еще отголосками воспоминаний — он смотрел. — Ты вернешься? — Я не знаю. — И я почувствовала, что он твердо поставил точку. Не знает — значит, нет. Ли был расстроен, я это помню. Он едва сдерживал слезы, совершенно их не стесняясь, хотя это было совсем не по-мужски. Если бы плакала я — вот это было бы кстати, мне было можно. Но я стеснялась. И я стала тогда понимать: иногда, чтобы плакать надо больше мужества чем чтобы оставаться твердым. И я стояла перед ним, вскинув голову, выпрямившись, будто проглотила кочергу. И смотрела на этот лед в его глазах, не зная, куда еще можно деть свой блуждающий взгляд. Одно сухое "Мне нужно уехать." мне сказало достаточно. Объяснений не будет, разговоров не будет — только поставит перед фактом и исчезнет, стряхнув нас с Ли как пыль с рукава. — И когда ты уезжаешь? — спрашивал Ли, будто прочитав вопрос в моих мыслях. — Послезавтра. Вечером. Послезавтра. Так быстро, как будто бежал... И его голос звучал ровно, будто безразлично. Как будто мы были незнакомцами, которые случайно начали светскую беседу. И это так похоже на слова, которые бы произнес бы Неджи Хьюга. И одновременно, не он. Нам ведь больше не по пятнадцать лет... — Но почему именно Болонья? Это же почти край света! Туда же только слететь — целый день! — продолжал расспрашивать Ли. Он хотел бы порадоваться за Неджи — да только слишком неожиданно свалилась эта весть, слишком цепко его окольцевала прострация. Слишком сильно мы привыкли к тому, что нас трое. Мы будто и не задумывались раньше, что когда-то придет время расставаться. Ли так часто повторял, что мы — семья, никто это не оспаривал. И я в это поверила как в данность. — Сарутоби-сама считает, что там сильная кафедра антропологии. Я решил прислушаться к его советам. Неправда — чувствовала я. — Давно ты это решил? — начала спрашивать я, притворяясь любопытной. Улыбка здесь будет кстати, — казалось мне, и я стала улыбаться вежливо, сдержанно. И в сердце рождался злостный упрек: это ты, ты научил меня так улыбаться... — Пару месяцев назад. Мне хотелось крикнуть, что не верю. Но его выражение лица не дрогнуло ни на мгновение. Он продолжал смотреть прямо в глаза, не избегая взгляда, и непринужденно в то же время. Я удивлялась, как можно быть настолько спокойным, говоря что поездка его — лишь в один конец? И в душу начинало просачиваться подозрение, что мы прощались с тем Неджи, которого и вовсе никогда не знали. — Может хоть встретимся напоследок? Завтра, все втроем? — порывисто выкрикивал Ли. — Завтра у меня дела. — Может тогда увидимся перед полетом? Придем проводить, хоть посидим напоследок. Только не говори, что будет слишком рано! Я всю ночь простою на голове чтобы не проспать! Мы для тебя будем бодрствовать двадцать четыре часа в сутки. — Меня будет провожать семья. И снова врешь, — говорила я себе, уже слабее и слабее веря, что это — ложь. — Так мы — тоже семья! А я стояла рядом, слушала этот лепет, радуясь тому, что существует Ли, который не боится ни своих мыслей ни своих чувств. И чужих он тоже не боялся. Ли, который с радостью поделится своими слезами, чтобы не пришлось тонуть в собственных. И я подозревала, что я оказалась способна собрать свою дрожащую гордость в кулак только потому что — Ли был рядом. Никаких скандалов, никаких истерик, — я будто слышала его голос в своей голове,— порадуйся за его новую жизнь, поплачь если хочется, только держи свой нрав в руках… И я глотала свою боль, старалась игнорировать воспоминания, которые даже себя стеснялась напомнить, о мыслях, на которые Неджи сначала наталкивал, а потом так ловко заставлял меня признаваться вслух. А я признавалась, всегда признавалась, то кипя от злости, то смущенно нашептывая… И, заклейменная стыдом по самую макушку, я пыталась не думать о том, что разочарована, что обманута, что оказалась совсем-совсем глупой. Не думать — что на протяжении последних месяцев он планировал уезжать чуть ли не навсегда, и продолжал нашептывал мне стихи на ухо. — Жалко, следующий сезон без тебя будет не сезоном совсем. Гай-сенсей надеялся на тебя. — Придется отправить кого-нибудь другого. — Придется, чего уж там. Но ты там уж всем глазастым задай жару! Сделай так, чтобы о твоей силе юности вспоминали в веках! — Лучше не стоит. И так они говорили, говорили, а я только слушала. Меня хватало совсем на пару слов чтобы поддержать разговор. Но мне и не нужно было — за меня говорил Ли. — Тен-Тен? — Вдруг Неджи повернулся ко мне. Я помню: мне показалось, что его голос смягчился. На одно мгновение — на одно-единственное мгновение мне показалось, что он заговорил как когда-то: так мягко, тихо, немного с хрипотцей, будто шептал что-то на ухо. Заговорил — как будто слегка коснулся голой кожи одними кончиками пальцев, как будто приподнимал с моего лица прозрачное покрывало. Я взглянула прямо, не таясь. И, вероятно он прочел в моем взгляде что-то странное, что-то ранее ему неизвестное. Он сощурил глаза, вглядываясь в мое лицо, и как-то странно выдохнул. — Ты будешь мне писать? — спрашивал он уж слишком осторожно. Как-то подчеркнуто по-дружески. Как ни в чем не бывало. — Конечно, — кивнула я, а голос звучал как будто зеркальная поверхность дала трещину. И не написала ему ни строчки. Но вот спустя чуть больше полтора-года, я снова его вижу в толпе суетящихся студентов. Взятый врасплох, у бокового входа, окруженный наших раздолбаев с кафедры, давал отчет Узумаки о своей внезапной дислокации. Он в, самом деле, ушел внезапно, как вор, полуночным рейсом, сказав что улетает, когда уже сел в самолет. На следующий день, всем только оставалось смириться с его выездом. Напрасно до нас с Ли допытывался Наруто, мы тоже не знали почти ничего. Он сначала думал, что мы шутили. Думал так неделю, три. А потом прошло полгода. И теперь, я видела, как Наруто, вероятно, уже получивший ответы на свои вопросы, заливался сиплым смехом курильщика, пуская в воздух очереди сигаретного дыма. — А я все время ждал, когда же Хьюга подключится задавать свои мудреные вопросы за 5 минут до конца смены? Я прямо жопой чуял… — И почему я не удивлен? — Ась? — Нет, продолжай… А Неджи времен настоящего, пост-италийского периода, вел себя как и Неджи со времен моих драконов и единорогов. Снова в полной идеологической отстраненности, и от льющего водопады слез Ли, теперь от счастья (как же хорошо, что хоть кому-то хорошо), и старой компании, и от всей жизни вокруг, которая, похоже, интересовала его лишь в варианте самом что ни есть статическом. — Как там? Затараторил уже на французском? — Болонья в Италии, — как бы между прочим напомнил Шикамару. — В смысле в Италии? — В коромысле, Узумаки. — Шикамару, ты что, за идиота меня держишь? Франция это! Это понятно любому делбу. — Делбу-то понятно. А нормальные люди знают, что это Италия. — А спорим? Шикамару только посмеялся. —Италия, Италия, — подтвердил Неджи, глубоко вздохнув. И замолчал. Улыбнулся бы хоть для приличия. Разговор прекратился, когда Ли заметил меня, мнущуюся в нерешительности, пройти ли мимо, или выбрать парадный вход? — Тен, поди сюда! — позвал он, активно размахивая руками. Все тут же обернулись, и я не могла больше притворяться, что меня там не было. И он тоже взглянул, задержав взгляд. А во взгляде — что? Разве его прочитаешь? Я решила все-таки подойти. Мне не хотелось на нем задерживать взгляд, но могла ли? Слегка загоревший, с еще сильнее отросшими волосами чем в нашу последнюю встречу (и почему я думала, что он решит их остричь? Конечно же не станет). И вытянувшийся еще на три фаланги пальцев… или он всегда был таким высоким? Невероятно… Я пошла навстречу, как будто ни в чем ни бывало, не задерживаясь на месте, не пытаясь прятаться по углам чтобы успокоить свое ускоренно бьющееся сердце. Просто предательски оставила его биться дальше. А потом хотела уже пройти мимо, поздороваться совсем быстро, как бы между прочим. Неджи бы только увидел меня, понял, что здорова, в порядке, жива, и этого объяснения бы хватило с лихвой и для него и для меня. Но с ними был Ли. — Смотри-смотри-смотри, кто пришел? — с радостным возбуждением протараторил он, когда я приблизилась. Ли, раскрасневшийся от оживления, энергично замахал руками и стал показывать мне на Неджи пальцами, как будто я бы сама его не заметила. Нет, это не просто возбуждение, а искренний восторг. Мне стало радостно, что ему так хорошо — в последнее время я ему совсем нервы измотала. Может, он сам об этом не говорил мне, а я-то видела… Узумаки обратился ко мне лицом, широко заулыбался. Полусонный Нара затушил сигарету об кирпичную кладку, и коротко кивнул. Сонная апатия налицо. Ох, понимаю тебя, прекрасно понимаю… — Привет. — голос прозвучал в моей голове как будто издалека. Как будто говорила вовсе не я. — Доброе утро, — кивнул он. — Италия хоть цела осталась? — отрезала я наше короткое неловкое молчание, пряча взмокшие ладони в карманы пальто. Но паузу я только продлила — он совсем не понимал, о чем я говорила. — Надолго? — изменила я вопрос. — Насовсем. Врешь ли ты теперь? — думала я. — Ага-ага, — подскочил Ли, вытирая слезы счастья. Радовался он точь-в-точь как ребенок, пересказывая за всех и не давая вставить никому ни слова. — Он к нам на докторскую подался. Такие чудесные новости! — Похоже, Сарутоби тебя оттуда с руками отодрал, — усмехнулась я. — Старик, если надо будет, притащит обратно кого угодно, даже если придется связать по рукам и тащить в багажном отсеке. Хотя до этого, как видится, не дошло. Но не притащил бы старик, я бы сам нашел какой-нибудь микроавтобус с багажным отсеком побольше. А потом — я бы за руки, Тен бы за ноги, завалили бы под сидением, так чтобы ничего не заподозрили на таможне. А такую ношу даже декларировать не надо. И вперед, беги за нами — не догонишь. Я рассмеялась. — О, какое предприятие приняли, — захихикал Наруто. — Если Хьюга снова задумает улизнуть куда-то, зовите, пригожусь. Да хоть в качестве пиздежного элемента. — На самом деле, я вернулся сам, — резко кашлянул Неджи, не слишком воодушевленный перспективой быть насильно запихнутым в багажный отсек. И чего он только надулся? Хорошая же идея… Я обернулась к нему. — Я думала, ты уехал надолго. Ты говорил, что не вернешься. — Я тоже так думал. — Случилось что-нибудь? Он объяснил, в своей немногословной манере, что его хотели заманить на вторую болонскую магистратуру на платное отделение. А то не весело им стало держать иностранного студента на бюджетном месте, к тому же раскосого азиата, который так некстати обогнал всех местных по успеваемости. Он не стал вдаваться в подробности своей дольче виты, но и так все знали, что под его словами росло и множилось еще больше и больше причин почему итальянцы воспылали к нему самым искренним из чувств. Как думалось мне, он стал показывать всю красоту азиатской заносчивости тем людям, которым стоило демонстрировать чудеса японской вежливости. Умел он иногда смотреть так, что хотелось его придушить, едва завидев. Как-то шутил Наруто, что пошел Неджи Хьюга изучать строение азиатских черепов только потому что не стать Неджи Хьюга дипломатом. Неджи Хьюга дипломатом становиться не особо-то и стремился, вот и уплыла от него болоньская докторантура дальше уровня буйков. Условия казались глупейшими, сфабрикованными за десять минут на коленке. Ох, наверняка насолил кому-то, иначе бы не стали высасывать из пальца какие-то совсем дебильные условия. — Че? Бред какой-то! — удивился Наруто, как и бывает, слишком эмоционально и громко. — Кто придумывает эти правила? — Морока, — пробурчал Шикамару. У самого Нара взгляд выражал полное непонимание, кому вообще эта докторантура сдалась? Сидите себе со своим вымученным магистратом, не надо себе набирать больше проблем на бедную голову. Ведь сам страдал от кошмара лентяйской судьбы: то, что ему к черту сдалось, всучили, даже не спросив. Такого таланта, знаете ли, не отпускают, а выносят. И, как водится, только ногами вперед. Похоже, последний аргумент оказался решающим, и не столько из-за своего содержания, а сколько из-за того, что озвучивала его достопочтенная госпожа Нара, которая была готова тут же исполнить свою угрозу на практике. Шикамару зажал сигарету губами, предложил одну Неджи. Тот только покачал головой. Воцарилось молчание, на этот раз совсем неудобное — больше не осталось безопасно-вежливых вопросов. И мне оставалось только догадываться, как же это они втроем не чувствовали, насколько холодно с утра, как же сильно дует ветер? И когда общее веселье испарилось, я поняла, что продрогла совсем. — Пойду я, — отозвалась подчеркнуто-натурально. — Кабинет еще заперт. Чего тебе там стоять? Оставайся с нами, — Наруто пустил струю дыма, и предложил мне затянуть. — В другой раз, — вежливо отмахнулась я, собираясь уходить. — С каких пор ты куришь? — внезапно спросил Неджи. Я обернулась к нему (чувствуя что должна обернуться, хотя боялась, видят боги, как же я боялась, что он увидит больше чем нужно), неловко улыбнулась. А он смотрел так, как будто уже все знает. И только бы не с жалостью, только бы не с этим сочувствующим пониманием… Нет, не как на жалкую он смотрел. По-другому, как будто восстанавливает ускользающий образ в голове — так же как и я смотрю на себя в зеркало каждое утро. — Да я и не курю особо, только пробую порой… — простодушно, почти не подумав призналась я, и вдруг поняла, что могла бы и не отвечать вовсе. Да и какая ему разница, в самом деле? Даже если бы дымила по пачке в день, зачем этот странный нажим в вопросе? "С каких пор"? Тоже мне… — Мне просто интересно. И снова это ощущение, этот взгляд, которым смотрят только на чужака. Неловкое любопытство, виноватое исследование, "извините, что смотрю на вас и что не могу не смотреть". Неверие, ошибка распознавания. — Эй, ты чего лицо такое состроил? — Наруто бодро хлопнул его по плечу. — Да не парься ты, все мы тут взрослые люди… А Тен девочка уже большая и по паспорту, и по всему остальному. — По какому это “всему остальному”? — сощурился на него Неджи. — Спокойно, спокойно, я просто оговорился! Странное чувство меня охватило: мне казалось, что я разозлилась на всех, и на Наруто, и на Неджи, и на заспанного Шикамару, и на Ли. Только я не могла понять, за что? Будто заколыхалась листва в безветренную погоду, и потом долго гадаешь — как же случился этот листопад? И от них мне тоже захотелось убежать. И какой случай! Ведь будучи в качестве предмета мебели, достойного обсуждения всех его преимуществ, форм и “всего остального”, поняла, что эта дискуссия может прекрасно обходиться и без меня. — Я пойду, — пробормотала я, и тут же направилась ко входу, не дожидаясь ответа ни от кого. И позади себя услышала слова Наруто: — Что это с ней? —удивился он. Вероятно, думал, что не слышу. Хороший вопрос, Наруто-кун. Долги, долги… Одни боги знали, как сильно я ненавидела долги: все равно что таскать в рукавах тяжелые камни, все равно что пытаться услышать ровное звучание музыки в шуме ветра, дующего со всех четырех сторон. Три семинара подряд я выдержала, три выстраданных эссе осталось позади — и если бы они писались за день, я была бы намного спокойнее, я бы спала намного лучше. Профессор Куренай добродушно расчистила очередь на сдачу, предоставив мне возможность представлять первой. А я, накаченная кофе до вздувшихся вен на руках (все-таки сдалась ему на милость), сидела в прострации, даже не осознавая этой высокой чести — быть первой в расстрельном списке. Я помню: профессор часто удобно разваливалась за партой в первом ряду, всегда возле окна, вместе с ноутбуком и чашкой чая необъятного размера. Она облокачивалась об стол и опиралась головой об ладонь, и смотрела на всех так, будто слушала самую занятную историю на свете. А после, раз столкнувшись с ней взглядом во время презентации, все мысли в голове разбегались по всем углам сознания, теряясь, безвозвратно испаряясь. Ох уж этот коварный женский взгляд... — Но профессор, — как-то некстати заступился за меня Наруто, и я непроизвольно сжала руки. — Разве нельзя сделать исключение в ее положении… Я приуныла. И кто только тянул меня за язык: зачем ему пожаловалась на долги? — У нас строго регламентируется количество работ за курс. Одна работа — одна оценка, — мягко, но безапелляционно заявила профессор. А потом она взглянула ему в глаза, и одно это движение зрачка из-под ресниц, как обычно, произвело на него сильнейшее впечатление. — И, кстати говоря, Наруто-кун, Вашу я так и не получила… И пропал… пропал Наруто-кун… Он то побледнел, то покраснел, то стал заламывать руки, смотря по сторонам, в потолок, в пол, в окно, на шнурки своих кроссов, на носки туфель профессора. И заулыбался так по-детски глупо, будто сбил мячом старинную вазу, и доволен, так доволен тем, что сделал... — Ох, правда, что-ли? — пробубнил он. — Могу ли я ошибаться, Наруто-кун? — Да что вы, что вы! Я просто рассматриваю все варианты...варианты… Ну ладно, пришлю снова, да. Продублирую… так сказать… Можно время до полуночи? Ну, дела, все такое… Я тут пальцы немного стер, и стучать по клаве так больно… Ну пожалуйста... — До полуночи. Ловлю на слове, Наруто-кун, — с полуулыбкой ответила профессор и очаровательно ему кивнула. И снова этот взмах ресниц, и снова — пропал еще сильнее Наруто-кун. Ах, что вы делаете с человеком, профессор Куренай… И как после этого не быть преданным посетителем ее лекций, когда такое происходит… Все оставалось неизменным в этой тесной академической биосфере: все протекало по тому же процессу, установленным много лет назад, все казалось предсказуемым, все можно было предугадать на несколько месяцев вперед. Все знали, когда открываются заявки на стипендии, все знали, когда начнутся преддипломные конференции, сезонные фестивали, заседания университетских клубов. Казалось, ничего не поменялось. И одновременно казалось, будто вся реальность, бывшая мне когда-то нормальной, стала ощущаться картонными декорациями на сцене — подойди к какому-то элементу, тронь его пальцем, и вся эта система рухнет на глазах. И как только никто не заметил? И почему заметила только я? И я, будто шагая по тонкому льду, почти не дыша (а точнее, боялась, так боялась дышать неправильно), с тяжелым онемевшим сердцем, взглядом сканировала картинку перед глазами: вот коридор, вот стены, вот зеркало, вот Ли, вот полная аудитория, вот мой доклад, который я представляю. Картинка выстроилась ровной, безукоризненной, смысл ее понятен. Только руки мои холодели, а взгляд слишком настойчиво искал пробелы в матрице. Только в горле становилось так сухо… Я говорила. Мне удавалось сохранить голос, его твердость, его привычную громкость. Я могла изобразить интерес к тому, о чем рассказывала, я знала, в каком моменте стоит улыбнуться, а в каком — можно блеснуть каламбуром. Меня этому учили годами, у меня был лучший учитель. Я смотрела в аудиторию, зная, что все будут смотреть, гадать, что со мной происходит. Я полагала, мне будет это безразлично, но… я взглянула на Ли, на Наруто, поймала еще пару знакомых лиц. Странное выражение они приняли. Я закончила ровно за десять минут. Дождалась, когда последуют вопросы от аудитории. Тишина. Профессор Куренай задала пару общих вопросов — больше и нельзя было ничего дополнить, я знала, что доклад безупречный. Когда я закончила ответ, она лишь сказала: — Благодарю, Мэй Ли. Можешь... Сказала, и замерла, уставившись взглядом в монитор компьютера — некуда больше, некуда… И я замерла, вытянувшись струной, до этого разрывающего напряжения в плечах. Часы в моем сердце отбили три секунды неловкой паузы, а мой взгляд цеплялся за одну-единственную точку в безликой толпе. Что мне делать, Ли? Что мне делать? Он смотрел на меня без удивления, в отличие от других, то озадаченных, то любопытствующих. Он пытался мне сказать что-то, и в конце концов, когда подточенное страхом внимание стало быстрее цепляться за незаметные детали, я поняла что он напоминал мне — дышать. Я совсем перестала дышать. И что же еще делать как не это? — Да, спасибо, — сказала я, чувствуя, как стремительно краснеют мои щеки. Я прошла вперед, не чувствуя собственных шагов, будто пол сам двигал меня, как на эскалаторе. Когда я вернулась на место, я сразу услышала шепот Ли: — Все нормально? — Да, все хорошо. — Я сжала холодными ладонями горящие щеки чтобы остыть. — Я почти забыла как вести себя на презентациях. Переволновалась слегка. Он стал меня пристально разглядывать, не совсем спеша отвечать. А я отвернулась, притворившись, что совсем этого не заметила. Ли тронул меня локтем: — Только не бери это все в голову, ладно? Всякое бывает. — Я знаю. Он и повернулся к экрану проектора, где уже успели загрузить следующую презентацию. Я закрыла лицо руками, как если бы протирала заспанные глаза, а сама пыталась избавиться от красноты на щеках. Все в голове смешалось: мысли, эмоции, осадок от предыдущих ночей, проведенных то в мыслях о долгах, то сгорая заживо от бессонницы. А профессор ведь просто ляпнула не подумав, просто перепутала… Так было много раз до этого, а профессор Ибики так и вовсе называл меня ее именем чтобы не напрягаться тяжёлой задачей вспоминать мое собственное. Это невозможно было назвать путаницей, скорее, диссонанс, когда черты и признаки одного человека вызывают ассоциацию с другим. И можно ли теперь это называть банальным диссонансом, если одного из этих двух людей больше нет? Я открыла глаза и посмотрела на людей вокруг, и с облегчением отметила, что они заняты тем же что и всегда: то чирканьем в блокноте, то созерцанием вида за окном, то телефоном, то презентацией. Случай, который растянулся в моем воображении на долгие минуты, оказался для всех остальных мимолетной вспышкой, которая на какое-то мгновение заняла их блуждающий интерес, так же быстро его покинула. И только в небольшом отдалении от меня, с надменностью черепахи и как будто со сдержанной жалостью, на меня смотрела Мацури. И зачем она только смотрит? — гадала я. Она отвернулась вскоре, словно потеряла интерес. А я все не могла, не могла остановиться, все не могла прекратить думать: зачем она смотрела? Что ей нужно? — Я выйду, — предупредила я Ли перед тем как встать с места. — Ты куда? — удивился он. — Все тебе скажи... — Понял. Я подобралась к выходу, не понимая собственных действий, вышла в коридор. До конца меня снедало желание оглянуться назад, на аудиторию, посмотреть на других. Посмотреть, смотрят ли на меня? Не дало мне это сделать лишь твердое осознание — в этом нет смысла. Впрочем, и в побеге не было ни капли смысла. Мне было совсем некуда идти. Я сказала себе, что пойду вперед, и ноги сами приведут туда, где мне нужно быть. И снова я почувствовала то странное настроение — идти, идти, пока в конце-концов не приду куда-то. Не вовремя это случилось, ох, не вовремя. Ли забеспокоится, и Мацури косо посмотрит. И с каких пор мне стало интересно, что же такое подумает Мацури? Тогда чего же она так таращится на меня? А не все ли равно, зачем она таращится? Пусть смотрит столько сколько ей надо — законом не запрещено. Но все-таки место свое она забыла. Боже, Тен, какое место? Она тебе что, ноги целовать должна, только потому что ты ее семпай? Бред. Бред-бред. Я забежала в туалет чтобы полоснуть себе воды на лицо. Холодная вода должна взбодрить и прогнать тревогу, но телом я продолжала чувствовать — не там, не то. Большое зеркало напротив умывальника показало мое отражение, и мне пришлось подметить — на меня невозможно не таращиться. Я выглядела как привидение, если не хуже. Как будто армия дементоров высосала из меня всю жизнь, всю радость, оставив мне только вечную тревогу. Я заставила лицо расслабиться, чтобы оно изменило это глупое жалкое выражение на что-нибудь более приятное. Приятное лицо так и не вышло, но у меня получилось изобразить натуральное безразличие. Уже хорошо. Я вышла из туалета и подумывала возвращаться обратно. Но я внезапно повернула в другую сторону, к холлу. На этот раз, семинар проводили на этаже этнографов. Наш располагался на три лестничных пролета выше — туда я и побежала без раздумий. Только когда памятный постамент моей матери появился перед глазами, я застыла на месте и уже повернулась бежать обратно. Но не смогла сделать ни шага. Странно. Я уже свыклась с тем, что она там стояла, много раз проходила мимо без смущения и страха. И только теперь испугалась так, будто бы она меня застала здесь живая, в плоти и крови. — Почему ты здесь? Прогуливаешь? — заговорила бы она. И ее насмешливый взгляд бы поверг меня в смущение, а я бы горячо отрицала, напрасно убеждая в обратном. И чем сильнее я бы старалась, тем более явной становилась правда: я еще ребенок, который боится маму. Какая карьера, какие отношения, какая любовь, если ты еще теряешься под ее взглядом, и готова провалиться от стыда, когда так оправдываешься перед ней, как будто ты сделала что-то непоправимое? Но ее уже нет и мне стало не перед кем стыдиться больше. Тогда откуда эти чувства? Рука сама потянулась вверх по перилам, тело повернулось, подалось вперед, и я пошла дальше, стараясь прогнать смущение. Ее место памяти все еще было завалено цветами. Многие букеты завяли, от некоторых уже несло сладковатым запахом гнили, а их все еще не убирали. Лишь белые лилии бросались в глаза ярким пятном среди разноцветной пестроты из красного и желтого. Этот букет лилий всегда был свежим — кто-то его старательно менял каждые три дня, в ранние утренние часы, пока все здание пустовало. Когда я расспрашивала знакомых из самых ранних студентов и администрации, пытаясь найти этого человека, все только удивлялись. Они-то думали, что я приносила эти цветы. Не могу спорить с их логикой, я бы тоже так подумала. Мне предложили посмотреть видеозаписи с камер, но я отказалась — это уже напоминало какой-то нездоровый интерес. Ну хочет человек оставить цветы, ну не нужно ему лишнее внимание, так пускай приносит дальше. И все же, каждый раз когда я видела эти цветы, мне становилось неловко, как будто их приносят на мою могилу, а я, как будто назло, жила и дышала. И я снова начинала думать: кто же из нас всех приходит самым первым? У кого свет в окне загорается раньше всех? Я прошла в административное крыло, стараясь вернуть свой безразличный вид. Коридор меня встретил абсолютной тишиной и пустотой. К новой атмосфере можно было привыкнуть со временем, но чувства отказывались привыкать. Здание, блок, этаж, в котором я провела большую часть жизни, стал пустынным и неприветливым. Чужим. Я остановилась возле кабинета Сарутоби, сама не зная зачем, захотела зайти. Но кабинет оказался запертым на мое счастье, свет в мутном окне не горел. Только потом я вспомнила, что он уехал проводить лекции в Киото. Да и в самом деле, что бы я ему сказала? Тогда, я развернулась и прошла мимо тех немногих аудиторий, оказавшиеся на этом крыле. До меня донесся голос Шикамару, вещающий о чем-то в своей обыкновенной скучающей манере, а его слушатели из первогодок, вероятно, засыпали на ходу так же как и их лектор. И его голос начинал звучать тише и тише, чем дальше я отдалялась от него. Я хотела бы вернуться, но не могла этого даже представить себе — странные чувства прогоняли меня из этого места, отрезая возможность вернуться назад. Только вперед, — слышала я себя. И я шла, совсем не понимая зачем я здесь, и что ищу, и все смущенная, смущенная чем-то… И когда я остановилась, первым что я увидела оказалась именная табличка: "Такахаши Мэй Ли". Мутное окно на двери тоже оказалось темным — внутри никого. Дверь не была заперта, как обычно. Она никогда не запирала ее, зная, что я могу заглянуть. Гаара поступал так же, вероятно, из уважения. Я ожидала, что он захочет изменить привычки, повесить на дверь какой-нибудь умный замок, пускающий внутрь по отпечаткам пальцев. Это было бы в духе его отшельничества: отрезать весь мир от себя, и пускать к себе лишь его эхо. Мы говорили несколько раз за прошлые недели. Сначала пришлось с ним договариваться о семинарах по чтениям Леви-Стросса: ведь о чем говорить, если самих лекций не проводили? Второй раз, когда я заходила поливать мамины цветы, его обращение ко мне показалось таким холодным, что я невольно продрогла. Наверное, тогда я в полной мере осознала, насколько сильно все изменилось. Это больше не ее кабинет, больше мне там места нет. Целую неделю я проходила мимо, стараясь не думать — как же мне хочется вернуться туда, как же я хочу быть снова среди ее вещей, и воображать что жду ее. Больше всего на свете я хотела войти туда, и больше всего на свете боялась этого желания. Внутри было очень темно. Грозовые облака заслонили небо непроницаемой пеленой, и в неосвещенном кабинете едва заметными мазками выделялись лишь силуэты мебели — будто на все внутреннее убранство накинули покрывало чтобы не пылилось и не покрылось плесенью, в ожидании новых владельцев. Привычный запах белил, лакированной мебели смешался с воздухом — напряженным и сырым. Напомнило про так и не наступивший дождь. И скоро я услышала еще один запах, совсем другой — мускус, тубероза, ладан. Я было хотела включить свет, чтобы проверить мамины цветы, раз так вышло что зашла. И не решилась. Как только узнала запах ее духов, я отпрыгнула от выключателя, похолодев, поежившись. И темнота вглубь кабинета показалась совсем живой, будто воздух стал густеть, подниматься ввысь, обретая человеческие очертания. И все ее духи — боги, я помнила этот запах, будто услышала его всего лишь с утра… Я задрожала, и мой рассудок судорожно заработал, возвращая мне чувство реальности. Какую же чушь я надумала… какую же чушь… — Сама себе голову морочишь, — сухо усмехнулась я. Так бы сказала Ино, если бы меня угораздило с ней поделиться тем, что случилось. Да и что случилось в самом-то деле? — Кто здесь? — вдруг донесся до меня тихий шипящий голос. Я резко дернулась с места, ударившись о стеллаж. От слишком сильного удара тот немного покачнулся. Раздался грохот. Посыпались на пол книги, развалились под ногами папки с документами, зашелестели вокруг безымянные листы бумаги, разрезая пространство вокруг. Я бросилась к двери, но человек во мгновение ока появилась впереди меня и отбросил к стене. И какая сила была в его ударе, будто в нем он вложил всю ненависть. Ко мне — ненависть? Его фигура на мгновение показалась в луче света, слабо светящемся в темноте из маленького мутного окна в двери. И в этом коротком мгновении, я четко увидела очертания лица Гаары-семпая. Да и кто кроме него мог здесь быть? — Семпай, это я! — дала я ему о себе знать. Но казалось, он совсем не услышал меня, или не понял моих слов. В тусклом свете я увидела его глаза. Никогда до тех пор мне не приходилось видеть такого взгляда: широко раскрытые, налившиеся кровью. Какая-то страшная тень пролегла в складках век, какая-то тихая ярость. Он глядел на меня долго, пристально, глядел — тяжелым немигающим взглядом. Глядел — будто чего-то ждал, действия, слова. И стоял на месте, совсем не шевелясь, как будто обратился камнем. Холодный пот выступил на моем лбу, и казалось, что сердце совсем перестало биться. И я поняла — с ним что-то не так, он совсем не в себе. А я не могу выйти. Я не смела двинуться. Лишь провела рукой по столу, рядом с которым я оказалась, стала бесшумно искать что-нибудь, чем можно было бы отбиться. Один удар, и бегом отсюда, — думала я. Он смотрел, и я тоже смотрела опасливо, а в голове судорожно: ручкой не отобьешься, книга слишком тяжелая, блокнот недостаточно твердый, ну скажи хоть слово… И вдруг, я задела что-то рукавом. Громкий стук ударил мне в голову очередью ударов молотка. Один, два, три — подпрыгивал тяжелый нефритовый шар под моими ногами — четыре, пять, шесть… И вдруг, он кинулся ко мне, и я, вскрикнув, сжала в руках какую-то подвернувшуюся папку, размашисто ею ударила в темноту. Папка выпала у меня из рук, разлетелась на листы, и я, спотыкаясь, метнулась в сторону. Какой-то страшный рев раздался за моей спиной, как будто бы его издал дикий зверь. От страха, я свалилась на пол, споткнувшись в темноте о какой-то стул, а потом, недолго думая, спихнула его назад преграждая к себе путь. Но он поймал его и одним движением отбросил от себя. Он неожиданно кинулся вперед, преградив дорогу, когда я уже хотела бежать к двери. Гаара стремительно кружил вокруг меня, то загоняя в один тупик, то в другой. Я бежала, бросая позади себя все что оказывалось под рукой, все что мне удавалось нащупать в темноте: книги, стулья, табуретки, чернильницы, печати. И, боги, как я не замечала, сколько же барахла в этом кабинете? А дверь все далеко и далеко. И после, когда, уже осмелев, я побежала вперед, напролом, думая как-то ловко проскользнуть мимо, он вдруг поймал меня совсем в парах шагов от двери. Резким взмахом, он отпихнул к стене, и я врезалась в нее, обессиленная, напуганная. А после он оказался совсем рядом, настолько близко, что я могла бы ощутить его запах. Я замахнулась — но замахнулась бездумно, легкомысленно, мгновенно растеряв силу, которая копилась во мне для побега. И моя правая рука тут же оказалась в захвате, вывернутой до боли. Мое солнечное сплетение сдавило под тяжестью кулака. Я попробовала изогнуться и проскользнуть мимо, но только больнее себе сделала — кто знал, что Гаара окажется настолько сильным? — Семпай, отпустите! — вскрикнула я. Но он молчал. Все казалось настолько нереальным, будто это случилось не со мной, будто я видела воспоминания другого человека, либо будто впала в сон, и я должна была лишь проснуться. Этот Гаара мне казался Гаарой-наваждением, Гаарой-изображением в голове восемнадцатилетней Тен-Тен, которая отчаянно хотела всем понравиться. И Тен-Тен двадцати двух лет не понимала смысла этого изображения, не могла уразуметь… не могла себе представить Гаару, несущегося с таким животным остервенением. И вдруг, я услышал его шепот: — Я и так положил все что имел к вашей милости. Что еще вы от меня хотите? — Я не понимаю, — прошептала я растерянно. — Зачем Вы здесь? Что Вам нужно от меня? — Да ничего мне не нужно! Отпусти! Но он совсем не слышал меня. Он будто говорил мне слова, которые предназначались другому. Я хотела вырвать руку, но он крутанул ее еще сильнее. Я попыталась ударить второй, а он вдруг сомкнул ладонь вокруг моей шеи и больно пихнул в стену. Искрами-искрами забелело пространство передо мной, и гулкий удар раздался в моей голове ударом колокола. — Нет, Вы мне голову не морочьте больше… И на мгновение я перестала что-либо слышать, перестала чувствовать что-либо. Я сильно зажмурилась, унимая бешеную мошкару из разноцветных пятен. И вдруг, мне показалось, что за дверью послышались шаги, и я опасливо вжалась в стенку, оглядываясь через его плечо. Три раза колесо сансары перевернула, черт побери… — Семпай… Гаара, ты не в себе! Просыпайся! — зашептала я тихо, как могла. Но он снова не услышал меня. Я должна была что-нибудь сделать, чтобы прекратить это безумие. Ударить я не могла больше. Сил совсем не хватало. Да и своими ударами я его завела еще сильнее прежнего. Я судорожно раздумывала что делать, мой взгляд метался между дверью и моей скрученной рукой. Надо сидеть тихо, — думала я. Молчать и не провоцировать Гаару сильнее — может тот кто подслушивает снаружи уйдет, а сам он успокоится. Только бы Гаара молчал... — Что это за трюки ты со мной вытворяешь? Что это за тварей ты на меня навела? Убери их, слышишь! Убери! — прорычал он мне в лицо. Какие твари? Да он совсем помешался! — задрожала я. До меня донесся звук — будто кто-то прижался к двери, будто надавили на ручку и собирались заходить. А закрывала ли я дверь когда заходила? Не помню. Ничего не помню. — У тебя нет власти надо мной! У тебя нет власти надо мной… — заговорил он судорожно, будто убеждая самого себя. Я не видела его лица, только могла предполагать, что перед собой он не видел ничего кроме своего бредового сна, не слышал ничего кроме своего помешательства. И пока он отвечал собственным мыслям, я слышала — что человек за дверью отшатнулся от нее как от огня. Закрытая дверь задрожала в петлях. Звуки шагов отбивались в моей голове как отзвуки катящегося по полу нефритового шара — быстрой дробью. Нас видели. Если от двери отбежали так, будто призраки гонятся, то нас все-таки видели. Хотелось что-то разбить и кричать, ругаться, рыдать, провалиться сквозь землю — ну зачем меня сюда занесло? — … у тебя нет власти надо мной, у тебя нет власти надо мной… — чувствовала я его помешанный шепот совсем близко к своему уху. Он сжал мое горло сильнее, больно сдавливая пальцами сосуды. Мне казалось, вся шея стала одной большой гематомой, болезненно пульсирующей в тугой удавке. Перед глазами поплыл туман, дышать стало совсем невозможно. Включи свет, — вдруг подумала я, и ругаясь на саму себя, почему раньше не догадалась, стала судорожно нащупывать выключатель. — ...у тебя нет власти надо мной... — У меня нет власти над тобой, — прохрипев, согласилась я. Мне казалось, что я готова соглашаться со всем, что он скажет, что приму любые его бредовые мысли, что сделаю все что прикажет, только бы руку убрал от горла. Я почти дотянулась, уже могла поддеть выключатель ногтями. Лишь на этот раз он услышал меня — будто именно этих слов и ждал. И я, воспользовавшись мгновением, поддалась вперед и включила свет. Свет хлынул со всех ламп одновременно, и на мгновение в глазах стало бело — до ослепления. Я крепко зажмурилась, внезапная слабость напала на меня. Вдруг мне стало легко дышать, будто кто-то открыл окно в душной комнате, и внутрь полился чистый воздух. Наверное, я погрузилась в беспамятство на пару мгновений: когда я открыла глаза, я сидела на полу, вжимаясь в стенку шкафа. Гаара нащупывал мой пульс, опустившись рядом, и казался мне спокойным, как будто ничего и не произошло. Только мелкая дрожь в руках выдавала его растерянность. Будто лунатик проснулся посреди ночи, и вдруг с ужасом осознал, что был готов сорваться с крыши дома — так выглядел Гаара. Напуганы оказались мы оба. — Тен-Тен-сан? — Я. — Не двигайтесь. — Не двигаюсь. — Посмотрите на меня. Да не хочу я на него смотреть! — Я лучше пойду, — пробормотала я, как какой-то персонаж глупого анекдота. Да впрочем, что я, что Гаара — оба как будто разыгрывали какую-то анекдотическую сцену. “Как твои дела, Мидори-сан? Видела, бомбили город за холмом, а так, погода хороша…” Я встала. Гаара было хотел мне помочь, но вдруг смутился: слишком резко я дернулась от его движения. Он отпустил меня, отошел в сторону и наблюдал издалека за тем как я поднималась на ноги. Только один раз предупредил: — У вас слишком слабый пульс. Вы и двух шагов сделать не сможете. Вам надо полежать. — Справлюсь. Мне всего-то надо на два этажа ниже спуститься. Делов-то. Стоять было просто — голова еще болела, меня подташнивало, но оказалось терпимо. Я сделала несколько шагов, целых пять. На третьем шаге я начала чувствовать такую тяжесть, будто к рукам и ногам привязали гантели, на четвертом мне стало плохо, а пятый я сделала только чтобы убедиться наверняка, что все по-настоящему. После я уперлась ладонями в поверхность полированного шкафа и обессиленно опустила голову. Краем глаза я увидела свое отражение, и удивилась своему лицу. Я прикоснулась к щекам и почувствовала, что они стали мокрыми от слез, словно я рыдала в истерике. И до сих пор эта влага стояла в моих глазах. Странно, я даже не почувствовала ничего. — Сядьте лучше, — повторил Гаара. И по его виду я поняла, что он ждет, когда я попрошу помощи. Будто боялся сам ко мне приближаться, и смотрел осторожно, пытаясь уловить мою реакцию. Я отвела взгляд. — Семпай, мне кажется, нас кто-то видел, — ответила я невпопад. — Тен-Тен-сан, сядьте, — сказал он с тяжелым вздохом, и на этот раз приблизился и подал мне локоть для опоры. — Вам все равно? - удивилась я. — Мало ли слухов здесь: одним больше, другим меньше. И возьмите меня за руку. Пожалуйста. Я послушалась. Он осторожно повел меня к дивану и дал мне сесть. Затем отступил на приемлемое расстояние, будто чувствовал, что не хочу к нему приближаться. — Вам плохо? Ох, Гаара, святая наивность: ты меня гонял по всей комнате, напугал до смерти, ударил, скрутил руки и чуть не задушил, и еще спрашиваешь, плохо ли мне… — Да я бы сейчас хоть марафон пробежала, — невесело усмехнулась я. Ты же знаешь, меня ведь каждый день душат докторские студенты моей погибшей матери. Уже привыкла. — Вижу что плохо. Оставайтесь. Нет! Ни за что! Не хочу! — У меня семинар сейчас… — сказала я, оглянувшись на настенные часы. Я пропала почти на полчаса. Пол-часа! Давно пора было возвращаться! — А что вы здесь делаете тогда? — Не знаю, — честно ответила я. — Вот как... — Вот так. Он подал мне стакан воды, и я сделала пару глотков, надеясь, что тошнота пройдет. Я начала чувствовать, что тяжесть из моей головы стала уходить, и мой разум постепенно прояснялся. Но тошнота — от нее я все не могла избавиться. — Я не могу у вас просить… — начал было Гаара, но я не дала договорить. — Я никому не скажу, — сказала я, покачав головой. Не хотела говорить о том, что случилось. Просто притворюсь, что мне это приснилось. Так будет легче. — Я не хочу просить о молчании. Я хочу попросить прощение. У меня нет оправданий тому что случилось. Пожалуйста, не берите это на свой счет. Казалось мне, эти слова меня преследовали по пятам... — Что было то прошло, — ответила я слишком твердо. — И я бы не хотел чтобы из-за этого случая вы прекратили чтить память вашей матери... — Да я всего лишь кактусы ее поливаю, ну ей богу! Гаара слабо улыбнулся, и лицо его разгладилось, как будто в один миг с него сошла тревога. — Мне пора. Меня скоро начнут искать. — Пять минут не сделают разницы. — Сделают. Со мной правда все хорошо. Я неспешно поднялась, стараясь не провоцировать головокружение, направилась к выходу, удерживая семпая у себя на виду, пока бы дверь за нами не захлопнулась. — Как знаете, — сдался он. — Ага, увидимся. Я вышла, и, вдруг найдя в себе силы быстро шагать сквозь тошноту, вылетела пулей из административного крыла. Как только дверь громко щелкнула за мной, мне захотелось сползти по ней и притвориться, что меня здесь нет. Шаги мне давались с трудом, будто мои ноги совсем онемели, и не могла сделать ни единого шага. И в висках гулко стучала кровь: тук-тук-тук. Колкую боль чувствовала я в свой руке, который так неудачно замахнулась. Я распрямила пальцы, растягивая мышцы, стала растирать запястье. В коридоре не оказалось никого кто мог бы меня увидеть. И все равно я чувствовала себя будто оказалась посреди арены, заполненной людьми, окруженная взглядам и голосами. Она заходила к нему в кабинет, интересно, чем они там занимались? А чем же еще можно заниматься в темноте у стеночки? Думаешь, постеры наклеивать, диссертацию обсуждать? Не будь наивной! Это такой новый метод утешения. Мерзость. Мерзость. А ведь сидит так спокойно, говорит так уверенно, так лихо, без запинки. Сколько не спроси все одно и то же, легко описывает подробности, смотрит то в пол, то в глаза когда надо. Уж не репетировала ли она? А ее портрет все смеялся, смеялся. И я, разозлившись на всех: на нее, на ее портрет, на Гаару, на того кто нас увидел, снова пожелала что-то разрушить. Первой мыслью было взять этот проклятый портрет и разбить об стену. Держи себя в руках, держи себя в руках, — усмиряла я себя. Я не знала, что делать, куда идти. Душа хотела снова бежать, а я не решалась даже сдвинуться с места, не решалась плакать, не решалась написать об этом Ли, не решалась с размаху сбросить этот постамент с лестницы. А может мне самой махнуть через перила? И камнем в лестничный пролет — бах! Держи себя в руках, бога ради… — одергивала я себя. Я продолжала напоминать себе, что стены тоже видят, что на меня смотрят, что я должна держаться, что я должна сохранить гордость — у меня ведь ничего другого не осталось. И мне казалось, что я стала слышать звуки, тихие шуршащие, которые, казалось мне порой, взбирались под кожу и начинали звучать в позвоночнике, снизу вверх. Звуки — от которых моя грудь вдруг затрепетала и будто открылась нараспашку в ожидании чего-то. Мне казалось, где-то рядом со мной начало что-то трещать, будто кубики льда стали заливать горячей водой. И вдруг я сама почувствовала, что накалялась, что мои щеки стали совсем горячими, что дышать стало так волнительно, так сладко… И не болела больше голова, не было больше тошноты, не болели больше руки. Было — ожидание, отчего душа натянулась тугой струной и готова была заиграть от первого порыва ветра. И вдруг, со всех сторон раздался еще один треск, погромче, а после обратился оглушающей звуковой волной. Отовсюду повалили осколки стекла. Треснули стеклянные дверцы настенных витрин и информационного панно, треснули все окна по периметру помещения, на лестнице и над моей головой, разбились все стекольные рамы, висящие на стенах, вся портретная галерея на лестничной клетке, портрет матери на постаменте. Треснули и двухслойные стеклянные двери, ведущие в учебное и административное крыло. И, казалось мне, я слышала, как посыпались этажом выше осколки на лестничную клетку. С писком разбились лампы и свет в коридоре погас. Скоро, без света оказались оба крыла. Засвистел сквозняк в разбитых окнах, и почти сразу в помещении стало холоднее чем на улице. А я все стояла, будто приросла к земле. Из кабинетов стали выходить люди, напуганные шумом снаружи. Я не сразу услышала, что меня позвали по имени, и не сразу обернулась — не хотелось. Меня спрашивали, видела ли я что-нибудь, и я соврала, что нет, не видела. А, впрочем, лгала ли я? Разве я солгала? Спросили, что здесь делаю? Просто мимо проходила. Поранилась ли? Нет, не поранилась. Не ударилась ли? Нет, не ударилась. Испугалась ли? Нет, не испугалась. На этом меня отпустили, особо и не допытываясь. Я видела людей, стряхивающих с одежды мелкий стеклянный песок, видела, как вытаскивали большие куски стекла из открытых ран, видела, как кучковались вместе студенты, то трясущиеся от шока, то нарочито веселые. Видела и тех, кто сновал вокруг с телефонами и снимали окружающую разруху. Неджи тоже оказался поблизости, и смотрел на поднявшийся переполох, как обычно наблюдают за муравьиной возней. Только когда меня отпустили, он окликнул меня. Он подошел ближе и я заметила — его рукав оказался пропитан кровью. Похоже, его тоже цепануло парой осколков. Незадача какая. Он заговорил не сразу. Сначала мы стояли друг напротив друга, и он смотрел на меня долго и внимательно. Я остановилась на лестнице, в ожидании, когда он скажет чего хочет, и молчала. Решила молчать, пока он сам не заговорит. — Не задело? — Нет, не задело. Сам-то в порядке? — я указала взглядом на его раненые руки. — Переживу, — безразлично отмахнулся он, будто его кошка царапнула, а не попал под шквал острого стекла. — Ты так и не сказала, как ты. — Ты же только что спросил! — Я спросил не задело ли тебя. — Одно и то же, — хмыкнула я, поддавшись внезапному веселью. — У тебя кровь. — Где? Он не успел ответить, я вдруг почувствовала привкус крови во рту. Я недоверчиво сомкнула губы, коснулась лица. В самом деле, мой нос кровоточил как открытая рана. Неджи мне протянул свой платок, и я приняла его, коротко поблагодарив. Мы остановились на лестнице, подперев стену — я, с запрокинутой головой, останавливала кровотечение, он молча наблюдал, как будто ждал от меня чего-то. Мы не стали говорить о том, что случилось пару минут назад, и я даже не стала начинать расспрашивать, почему он так внезапно уехал. Хотя это могло бы меня беспокоить минут пять назад. Он не пытался ничего объяснять, доказывать, навязывать помощь; мы молчали, только иногда переглядывались, я — с каким-то странным весельем, он — с вежливой учтивостью. Но чаще всего мы отводили друг от друга взгляд. Я долго копила для него свой гнев, и все же, я не хотела терять тот покой, который внезапно обрела. Потом буду злиться. Не сейчас. — Значит, вернулся, — начала я говорить нараспев. — Скучал, надеюсь? — По-своему, — ответил он, улыбаясь с присущей Хьюга вежливостью. — По-своему — это как? Каждый день, через день? По праздникам? Почему-то, мне хотелось смеяться. Хохотать во весь голос. Мне казалось, будто с меня сорвали какие-то тяжелые цепи, которые накрепко сковали меня с землей, и теперь — я только парю, ничего больше. Он не отвечал. Лишь коротко взглянул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни на мгновение не показывал он своего замешательства. — Вовремя, — ответил он спокойно, но будто бы с нажимом. Я рассмеялась. — Ох, несладко тебе придется, — улыбнулась я, закрываясь платком, и от души забавлялась его молчанием. Разве смог бы он мне ответить? Разве смог бы придумать, как отвечать мне теперь? А когда-то думала об этом я… Вдруг он скривился, схватился за руку. Там, на его рукаве, где уже начинала застывать кровь, снова начали проступать темно-бордовые пятна. — Похоже, крепко цепануло. Может все-таки стоит перевязать свои царапины, а, семпай? — Разве что ты поможешь, — ответил он, не растерявшись, и все будто бы с вызовом, будто бы с уколом, с этим прищуром, который всегда со стороны казался вызывающе-пренебрежительным: ну попробуй, попробуй вцепиться зубами в эту кость... — Вот какая незадача: я ведь сейчас не свободна. Мы тут прямо в разгаре семинара. Как неудобно… И что же делать? — Так иди же на семинар, не стой! — И вдруг мне показалось, что он принялся насмехаться надо мной. — Тогда я пойду, пожалуй. — Иди. — Тогда увидимся. — Увидимся. — Он только коротко кивнул и вернулся на этаж. Одни шипы, — услышала я вдруг шепот у самого уха. Я обернулась, но никого не оказалось рядом.