Абсолютные вершины

Одни шипы. Наверное, была какая-то веская причина тому, почему я подумала так. Причина — почему мои мысли вдруг заговорили голосом Неджи Хьюга, и почему звучали они так досадливо, с такой режущей тоской, словно протяжно завыл ветер в сухой бамбуковой трубке. Иногда мне казалось, что жизнь кончается в тот момент, когда то мгновение из настоящего становится воспоминанием, а что есть воспоминание если не сон? Секундой назад — я рассеянно касаюсь губ, задерживая волнующую сладость, оставленное с касанием, а грудь трепетно вздымается, стремится вверх, будто вот-вот вырвется сердце, вот-вот взлетит. И я туда же, и я упаду с головой в закатное небо, словно и законы вселенной стали ничтожны, подвластные одному взмаху руки, словно и молитвы не нужны больше — к чему тратить слова впустую, когда — одно касание… одно рассеянное касание — и нет меня? И разум, помутневший от мгновенного счастья словно от жемчужной хмели, делал с моим воспаленным воображением что-то неведомое: будто касаться так, как касался он — можно, будто отвечать ему так как отвечала я — можно, как будто мгновение задержать, остановить — можно, как будто все что происходило имело смысл. А потом, мгновение безвозвратно уходило, растворившись в омуте других воспоминаний, и заворачивалось черным вихрем, уходящем все глубже и глубже на дно. И после холодели мои губы, иссыхались, выветривалась из них сладость, словно ее и не было, унималось сердце, застывая, немея, словно уже успели волны разгладить песок на берегу. И много дней спустя я уже силилась вспомнить, как это было, пыталась вытащить этот трепет, и видела… А что я видела? Одну лишь пустую картинку: не зайти ведь в реку дважды. И тогда, будто бы безразлично говорила себе: зачем тебе это? Но горькими оказывались эти слова. И мне уже казалось, что, обернувшись назад, я увижу одну пустоту, простершуюся позади меня в нить длинной в двадцать два года. Но вдруг мне казалось, что снова дрожу, снова готова раскраснеться. И где же оно: где же твой гнев, который ты так старательно хранила? И он тоже остался где-то позади. Досадно, Тен-Тен, досадно. В ту ночь, я снова лежала без сна. Ветер приносил вечернюю осеннюю сырость в серо-желтом цвете, в звуках тарахтящей железной дороги и эхе голосов, доносящихся из-за тонких стен. А я лежала в какой-то тягостной горячей истоме и не знала куда деваться от внезапно накатившей жары. Мне казалось, комната накалилась, и что воздух стал совсем тяжелым, заряженным, словно он мог загореться синим пламенем. Такие бывали загородные ночи, тонущие в зыбкой и пахучей июльской жаре, в котором стрекот цикад звучал на несколько долей громче, где струны пипы начинали звенеть так высоко, так тонко. И когда после короткой паузы продлившейся несколько тактов, струны снова затрепетали, и мелодия «Длиннейшего дня в Чаньяне» звучала словно в туманном сонном бреду, я отсчитывала удары сердца, и не знала уже, где заканчивается реальность и начинается эта проклятая фантазия в моей голове. В голове зазвучала музыка, и мне стало еще жарче. И я, уже совсем нагая, метаясь между раздражением и томлением, оттряхивала волосы с запотевшей спины, подставилась под сквозняк, чувствовала — все мало, боже, мало… Воздух нагревался сильнее, а дождь все не приходил. А ветер врывался вновь и вновь очередным порывом, сдувая занавески до самого потолка. Низко, так низко спустилось пасмурное небо, что, казалось, тучи наваливались на окно. Я слышала, как где-то со стороны океана бушевал Райдзин и небо рассекали раскаты его гнева, но все не было разрядки… Я снова заметалась по липкому одеялу, не находя себе места, и тело уже перестало слушаться, и отзывалось пульсирующей тяжестью в венах, словно меня туго стянули железными прутьями. Я силилась заснуть, отключить разум, снова зарывалась головой в подушку, и сердце стучало так больно, вдавливалось в мою грудную клетку словно назло. И когда полусонный полутрезвый разум отключался, мне казалось, что слышу — хлынул ливень. Я, прогнав сон с ресниц, поднимала голову, смотрела в окно. И ничего. Все так же жарко было в комнате. Ничего. Ничего. Снова роняла горячее лицо в подушку и дрожала в ожидании чего-то, словно что-то должно нагрянуть, поразить меня. И вдруг эта сладость. И сначала я думала, что мне все лишь почудилось, что я снова растворилась в каком-то наваждении, и что стоит только проснуться, оно пропадет. Ведь не ждала я эти воспоминания, гнала их от себя так долго — но эта сладость стала разливаться на губах, все равно что пятна крови на его руке. Тогда, содрогнувшись, захлопнув глаза так зло, так досадно (и здесь ты будешь издеваться надо мной), я стала шептать своему видению: — Зачем ты так делаешь? И лежала долго, не считая ни минут, ни часов, и почти теряя связь с временем, но все думала, думала без конца: зачем, зачем? Я вспомнила, как несколько лет назад мы втроем с Ли и Неджи внезапно оказались на празднике конца лета. Мы не привыкли ходить на какие-то фестивали. Неджи была не интересна суета — предпочитал что-нибудь спокойнее, с возможностью сидеть смирно на одном месте. У Ли почти всегда в последний момент намечалось что-то более важное. А в то лето он еще пытался совмещать учебу с работой в службе доставки, с обучением детей каратэ и собственными тренировками. А мне было скучно идти куда-нибудь без них. Но в тот раз все сошлось. Нам вдруг приспичило нарядиться при всем параде, с пафосом и помпой, влететь в толпу и посмотреть что будет? Эта мысль, возникшая а светлой голове Ли, оказалась созвучна с моим настроением на авантюры. И Неджи, бедный Неджи — оказался в капкане двух зануд, которые от него все не отставали и не отставали, все морочили ему голову, поклявшись пошатнуть его покой, если тот не согласится. Мы прожужжали ему все уши, давили на жалость, взывали к совести, но все оказалось безрезультатным. Пока Ли не предложил сходить без него. Вечерело, и дневная жара стала медленно выветриваться, хотя уходящее солнце все еще слегка горячило лицо. И, солнце, это бесконечное солнце… В тот день оно светило особо низко, таким особым оранжево-желтым светом, когда небо совсем ясное, безветренное. И на закате, уходя на сон, оно стало слепить так ярко, как будто в последний раз. Куда ни погляди: вся улица, все ярмарочные прилавки, все высотки, выстроившиеся линией за пределами видимых границ, все было заполнено одним этим оранжевым светом, поглотившем, вобравшем в себя свет фонарей и ярких вывесок. Украли мы все звезды с неба, вот и наш свет тоже — украден, сорван, как цветок. И отовсюду доносилась музыка, то громкие басы какой-то группы, то глухое мельтешение то тут то там, доносящееся из игровых автоматов. И помню, я видела женщину в праздничном фурисоде и высокой прическе игравшей на кото, и ее голос напевал, словно напутствие: «Пели птицы в Сирояме, омытой белыми песками: «Да будет жизнь вам, господин мой, в восемь тысяч лет длиной, да будет жизнь вам, господин мой в восемь тысяч лет длиной…» (1) Я помню, что когда мама закончила меня наряжать, я вдруг приуныла, все думала, как же мне, такой красивой, показываться другим? Как и договаривались, платье достала самое лучшее: длинная свободная юбка, широкое зелено-голубое чипао (2) до колен, на котором серебрилась вышивка горного водопада, впадающего в скалистую низину. А у края подола, вода плескалась и пенилась в озере, окруженном тенистыми соснами. Я стала ныть, канючить, жаловаться, что на меня будут странно коситься, а она только пожала плечами, мол, ну и пусть. На меня в самом деле смотрели. Я возвышавшалась над всеми другими девушками в юкатах: одетая во все заморское (ах, камнями меня забить бы за такое!), в туфлях на тонкой и головокружительно высокой платформе, какие носили во времена династии Цин (3), с прической, туго зачесанной в длинную плоскую заколку, наверное, казалась всем страшно надменной. И эти туфли, с которых я еще не раз рисковала упасть за вечер, подняли меня на пять-шесть сантиметров выше, что я почти поравнялась в росте с Неджи. Ли кружил вокруг меня, оглядывал с нарочито оценивающим взглядом. А потом он вдруг переменился в лице, ручьями потекли слезы по щекам. Он уткнулся щекой туда куда дотянулся — а дотянулся только до груди, восторженно заревел: — Мы с Гай-сенсеем так давно ждали этого дня. Как я рад! Зашевелились волосы в моей прическе, заалели мои щеки. И я с вытаращенными глазами пыталась избавиться от этих объятий, отбиваясь руками, веером и зонтом, шепотом жаловалась: «да ты собьешь меня с ног!», «давай не при всех!», «да отстань же!», «хоть в другое место ткнись!». А он вцепился меня мертвой хваткой и будто не слышал меня: — Мы так ждали, когда твой бутон юности распустится! И теперь ты пришла такая красивая! Я совсем не хотела слышать о том, какие бутоны распускаются в моем цветнике, и не хотела, чтобы этим заинтересовались мимо проходящие люди. — Ну все, хватит, на нас будут странно оглядываться! Ли! Ты меня помнешь! Когда он меня отпустил, я отпрянула, распрямляя складки на одежде и проверяя все заколки на своей голове. Ли выглядел тогда как настоящий самурай: кимоно его сделало больше, внушительнее, и как будто взрослее. Волосы убрал с лица, завязав в узел на затылке: в то лето у него не было времени их стричь. Видеть его таким было необычно, но так радостно. Неджи тоже во мне не увидел ничего странного. Ясным стало его лицо, спокойным, и какая-то приятная мягкость появилась во взгляде. Неджи Хьюга, который смотрел то безразлично то отстраненно, Неджи Хьюга перед которым у каждого встречного появлялась инстинктивная необходимость выпрямиться, говорить лучшие речи и показывать лучшие качества — казался теперь таким расслабленным. Он долго и задумчиво разглядывал вышивку на моей одежде, будто бы осматривал какой-то ценный шелковый свиток. И так молчал бы, если бы я сама не спросила, что он думает? — Водопады в сосновом бору. Где-то даже навевает на кисть Накабаяси Тикэи (4), впрочем плавность изображения передана неплохо для иглы и ниток. Не ожидал увидеть такое на китайском халате. — Сказал бы просто, что хорошо выгляжу, а ты тут уже рецензию целую задвинул, — проворковала я, хлопнув его веером по плечу. — Я говорю то что думаю. — Ну, давай, поднатужься немного. Это же так легко: «Тен-Тен, ты хорошо выглядишь». Вот, смотри, я тоже так умею: Неджи Хьюга, ты сегодня потрясающе красив. И в самом деле, так и было. Он буквально оделся во все парадное, если и вовсе не вытащил свое придворное платье: белое носи (5) со скромным незаметным узором, объемным рукавами, из-за которых едва выглядывали кончики его пальцев. И хотя он почти не носил на себе узоров, но клановые печати черным цветом выделялись на полах рукава и там, где ткань касалась его загривка. Волосы собирать он все-таки не стал, свободно развеваясь по ветру из-под эбоси (6). И я еще думала, что буду собирать взгляды. Куда уж там, когда Неджи Хьюга выдвигал такой выдающийся манифест! — Ты ведь сама знаешь, что хорошо выглядишь. Зачем спрашиваешь? — Попробуй, запрети! — И вообще, когда делают комплименты, отвечают «спасибо», — хихикнул Ли. — Спасибо, — произнес он, поджав губы. — А ты, Тен-Тен, чего смеешься? — Я? Я-то? Я ни капельки не смеюсь! — отвечала я, закрыв лицо рукавом. — Просто ты так так легко можешь написать дипломку по картинке с кимоно, но едва можешь сделать комплимент. Интересная комбинация. — Хочешь ты или нет, но вкус и общий уровень культуры сразу считывается по одежде. Ее цвет, фасон, узоры говорит о том, из какой ты семьи, и насколько ты образован. А вкупе с хорошими манерами и чистой речью, можно привлечь внимание правильных людей и сделать хорошую карьеру (7). Я уже хотела спросить, на какой уровень культуры я тяну, а Ли покачал головой: — Да расслабься. Впечатление на нас производить не надо. Ты и так самая красивая баба на деревне — Блистательный Неджи (8). Кто же посмеет у тебя лавры отобрать? — Баба, значит… — насупился блистательный наш. — Ага! Тен, ну скажи же! — А я, значит, шутка для тебя? — теперь мой веер шлепнулся об белый лоб Ли. — Ты! Шутка! Помилуй, да ты сама суровость! — Суровость, значит… И он продолжал говорить и кружить вокруг нас без умолку, рассыпаясь в словах, как будто прятал их все у себя в рукаве. Долго мы еще дурачились, то дразня друг друга, то пререкаясь без какого-либо повода. За тот вечер начудили мы много: когда стемнеет, должны были зажигать фейерверки, а до них надо было сперва дожить. Доживали мы как могли. Пока еще было светло, объявили конкурс стрельбы из лука, где разрешали участвовать всем кому приспичит. На площади возле пристани, вдоль которой протянулись ряды баров и террас, устроили стрельбище, где можно было пострелять на дистанции от тридцати до ста метров. Желание пострелять закралось и поселилось в моей голове так сильно, что стало моей идеей фикс. И Ли в момент заоблачного воодушевления записал на конкурс нас троих, впрочем, забыв уточнить, хочет ли этого третий? Неджи не успел и возразить, как к его рукам уже стали цеплять защитную экипировку для стрельбы, а после, всучили лук в одну руку и колчан стрел в другую. — Кто проиграл, тот покупает выпить, — уверенно заявил Ли, перед тем, как дали старт для начала стрельбы. — Эй, мы так не договаривались! — возмутилась я, когда, уже прицелившись, ждала сигнала. — Нева-а-ажно-о-о! — протянул он, довольный собой. — Тогда я выиграю, и покупать мне выпить будете вдвоем, — невозмутимо ответил Неджи, словно констатировал факт. — Еще чего, — ухмыльнулась я. — Выиграю я, и тогда ты позволишь Ли пронести тебя на ногах от конца пристани до начала. А потом купишь мне выпить. — Тогда уж постарайся, и я выкуплю для тебя все пельмени с этой ярмарки. Белую задницу Хьюга да на мои ноги! — засмеялся Ли, словно уже предвкушал эту чудесную со всех сторон перспективу. А мне какая радость: пельмени будут, будет что выпить, и зрелище неплохое. Куда ни погляди — сплошь одна красота! — А я ведь только выпить просил, — будто бы досадливо проговорил Неджи, но выглядел он так, будто все ему было забавно. Одним движением руки он распрямил рукава носи чтобы не мешали, и натянул стрелу на тетиву. — Ладно, будет вам. Побьете — угощу и просижу в ногах у Ли. Если нет — угощаете вы. В тот же момент, прозвучал звонкий грохот гонга, послуживший сигналом. В воздухе раздался свист тетивы и глухой удар стрел о мишень. Стреляли мы сначала на коротких дистанциях, от пятнадцати метров, поэтому все мои двадцать стрел вонзились в середину мишени почти шутя. После подсчета баллов и отсеивания отстающих участников, мишень отодвинули еще на пятнадцать метров. — Ну что, Неджи, жду тебя на пристани, — крикнул ему Ли, и многозначительно пошевелил бровями. Его стрелы выстроились по периметру внутреннего круга на мишени, словно он стрелял только ради красоты. Похоже, выигрывать он не стремился. — А пока я буду до пристани идти, ты будешь что — рисовать стрелами фигурки? — поинтересовался Неджи. — Ли, я не поняла, что это такое? — я мягко стукнула друга по голове. — Это что еще за халтура? Ты бы еще свое имя стрелами выставил! — А хочешь, выставлю? — Не пинай балду! Стреляй как надо! — А мне-то что терять? Выиграю — хорошо, проиграю — еще лучше! И в этом был весь Ли — выстраивать себе хороший расклад при любом исходе. Мне бы так уметь! Снова прозвучал сигнал, опустошивший мой колчан уже спустя минуту. Снова центр оказался усеян стрелами, что казалось, вонзаться больше некуда. — Это тебя Гай так намуштровал? — удивлялся Неджи. — А у меня внутреннее, — ответила я, задрав нос. — Мне больше интересно: кто намуштровал тебя? Я поглядела на его мишень: идеальное безукоризненное попадание в «яблочко». Рукоплескать да и только! — Мы в клане практикуем кюдо (9) — хорошо вырабатывает концентрацию и силу духа. Иногда стреляем под настроение: на Пороховом поле хороший размах для стрельбы. — Ах, так вот оно что. Тогда, если я вдруг узнаю, что Неджи Хьюга умеет гвозди вынимать одним пальцем ноги — удивляться не стоит, это у них такой вид спорта в клане. Вырабатывает концентрацию и силу духа. Он закашлялся, постучал себя кулаком по груди, словно подавился чем-то. А потом и вовсе закрылся рукавом, спрятав лицо. Только мельком я успела заметить, что он сдерживал улыбку. Ли выпустил последнюю стрелу, и мы снова убедились в том, что действует он по своему сценарию: его стрелы окружили центр мишени по контуру, а те, которые не влезли в композицию, выстроились в произвольном порядке возле красного круга. Какие у него были намерения гадали все. А сам Ли радовался как ребенок. После подсчета баллов, оказалось, что большинство участников выбыло. Но уходить с поля никто не спешил: похоже, эта любительская забава вдруг показалась остальным интересной. Кое-где послышались предположения, кто выйдет из конкурса следующим, другие молча наблюдали. Ли, несмотря на то, что настойчиво продолжал баловаться, все равно прошел. — Какой же вечер чудесный! Ветер свеж и чист, море красивое. Таким я это лето запомню, — говорил он воодушевившись чем-то. Я лишь покачала головой и молча позволила ему продолжать говорить. Мишень теперь отодвинули еще дальше. Я пригляделась и на глаз определила, что нас разделяют около пятидесяти метров. Нам вернули стрелы, и мои глаза возрадовались при виде полного колчана. — Пошла нелегкая. Как настреляемся сейчас! — радовалась я. — Что, неужели дальние дистанции осилила? — снова удивился Неджи. Как же мне нравилось, когда он вдруг начинал смотреть на меня таким особым взглядом — с каким-то признанием, что ли? Как будто оказалась намного лучше чем он думал. — Как будто это сложно, — я горделиво тряхнула головой и деловито расправила рукава. — Это тебе не шахматы, много соображать не надо. Проигрывать кюдоисту в десятом поколении я не собираюсь. — Правильно, правильно! — поддержал Ли. — Я так рад видеть этот дух соперничества в ваших глазах, так рад чувствовать, как вы наполняетесь энергией юности! И по возбужденному взгляду, и по разрумянившимся щекам, мы начинали понимать, что подходит время для того самого настроения: — Постарайтесь, ребята, и я тоже постараюсь! Слова его были банальными — для Ли банальными — но все-таки настрой он нам дал хороший. — Постараемся, а? — улыбнулась я, натягивая стрелу на тетиву. — Да, — кивнул Неджи, подняв лук. И я стала замечать, что люди вокруг смотрели на нас со странным интересом: те кто неуверенно топтались на месте, вдруг выпрямились, те, кто озирались по сторонам с враждебным, либо строгим взглядом — смягчились. Я перестала чувствовать, что мы здесь только втроем — все вокруг стали чуть ближе. Скоро пробил гонг. Мы услышали команду для натяжения, для прицела и затем, нам дали знак для стрельбы. Рой стрел налетел вперед, то вонзаясь в землю, то и вовсе улетая далеко в море. Я сжала лук сильнее в руках, чтобы не уронить при отдаче, слегка отодвинулась от тетивы, чтобы не резануть ею по носу. Мне стало сложнее попасть в центр, но и вместе с этим чувствовала себя как-то по новому. Мои руки, казалось, тряслись в ожидании, все чувства внутри сжались в одну точку — параллельную той, что находилась в пятидесяти метрах от меня. А Ли, тем временем, все стоял и стоял, не двинувшись с места, так и не выпустив ни одной стрелы. Только когда мы поинтересовались, в чем дело, он обернулся к нам с искрящимися глазами, а в глазах — слезы. Весна юности снова его огрела по голове. — Ах, ребята, мы так давно не ходили никуда вместе, а вот когда выбрались, мы наконец-то можем показать, как сильно мы выросли. Если бы Гай-сенсей нас видел, как бы радовалась его душа… Он трогательно сжал ладонь в кулак, и слезы счастья ручьем бежали по его щекам, господи-боже мой… И как умилительно-по детски он выглядел, как трогательно запел свою песню, что одна половина стрелков на нашей линии растрогалась и тоже стали пускать слезы, а вторая просто решила тактично не прерывать этот трогательный момент. Неджи тоже решил не комментировать, а я последовала его примеру. Но боже, какая разница: солнце на закате, дуновение ветра, яркие брызги волн, у Ли вдохновение! — Да, вот она — юность! — продолжал он решительно, подняв лук и натянув стрелу. — Сила молодого ростка, пробивающая камень, сила птенца, взмывающего в небо после падения. Все — в горячем юном сердце. Вы стремитесь в небо, и я — с вами, ребята! И тогда Ли, прочувствовав юность каждой клеткой организма, от кончика волос до пят, вытянувшись в весь рост и воспарив духом до самых небес, а то и выше, стал стремительно пускать стрелы, одну за другой, пока все они не выстроились на мишени в иероглифы: «Рок Ли». И какие рукоплескания поднялось, какие эмоции загорелись во всех вокруг, и его крик: «Друзья мои, я так рад здесь быть», и оглушительный ответ: «Мы тоже рады!». — Он это всерьез, — хлопнула я себя по лбу, и не знала уже, смеяться ли мне во весь голос, или злиться? Показывала бы я злость — она оказалась бы притворной, показывала бы стыд — то был бы он неискренним. Да и какой смысл — вон какую толпу он за собой увлек. Мне оставалось только украдкой смахивать слезы, чтобы не показаться несерьезной. — Ты можешь сделать так же в следующем раунде, — предложил Неджи как бы невзначай. — Двинуть речь о весне юности? — Нет, выстроить стрелами свое имя. — Разве что сам свое выстроишь. А давай, в самом деле: ты напишешь свое, я напишу свое. И посчитаем, у кого более выигрышное имя получится. А? — Ты можешь писать что хочешь. А я хочу выпить за твой счет. — Ага, значит вошел в азарт! Признавайся! Ведь вошел же? — Это была хорошая идея, — только сказал он. Мне больше слов и не надо чтобы возгордиться. А потом, взглянув на Ли, посвящающий толпу в свою весну юности, я засмеялась: — А все-таки, как он это сделал? Я едва могла попасть туда, куда хотела, а он — вон что творит! — Это загадка не для нас. По крайней мере, для другого раза, — последние слова Неджи произнес с нажимом, внимательно вглядываясь в другой конец стрельбища. Я тоже обернулась — а там уже устанавливали мишени для следующего раунда. С дерева, растущем рядом с пристанью, в нескольких метрах поодаль от расположения предыдущих, свесили три яблока на длинной тонкой веревке. Как будто нарочно, именно в тот момент стал крепчать ветер со стороны моря, и яблоки дернулись, покачнувшись словно маятники туда-сюда. Оставшимся участникам — а нас осталось лишь трое — раздали пять стрел, не больше. Пять попыток. В тот раз и правила поменяли: каждый участник стрелял по очереди и подсчет баллов должны были провести на месте. Ли выбыл из конкурса из-за недобора, но не унывал. Он сел на спину возле меня, приподнявшись на локтях. Во рту крутил соломинку и разглядывал яблоко вдалеке. — Ну и задачку Вам выдали, — присвистнул он. В самом деле, задача оказалась не из простых. Я с трудом представляла себе, как попасть в такую маленькую цель — неподвижную, а по раскачивающейся из стороны в сторону и подавно. Неджи вызвался стрелять первым. Выглядел он расслабленным, как будто от него требуется всего-то протянуть руку к дереву и сорвать это яблоко с ветки. Он и в шахматы так играл. Все его движения казались непринужденными, решения принимал быстро, словно и не раздумывал над ними вовсе. Третья минута — шах и мат, ход королевой — шах и мат, моя раздраженность — шах и мат, выпаленное в сердцах «да совесть имей!» — шах и мат. Отсыпала бы мне судьба хоть ложку его спокойствия, чтобы принимать с чаем по утрам… какой легкой бы стала жизнь… Он выстрелил в первый раз — мимо, во второй раз — тоже мимо. Но он даже бровью не повел, просто продолжил стрелять. Я бы на его месте уже стала волноваться и злиться. Третья и четвертая стрелы тоже пролетели мимо. Только пятой смог попасть в яблоко. А я взглянула на свою цель, и тяжело вздохнула: — Глаз сломаешь. А я уже размечталась о пельменях. Какое там?.. Но если бы все дело было в одних пельменях. Мне никак не давала покоя мысль, что, зайдя так далеко, я проиграю. — Рано ты с выводами. Еще даже не выстрелила, — отвечал Ли, удивившись. — И так все понятно, наверное. Почему-то я думала, что хорошо стреляю, а оказывается… — Да ты же и не узнала ничего. Попробуй. Помнишь — весь смысл соперничества в том, чтобы вырасти на своих ошибках. А для роста тебе нужна банальная информация о том, куда расти? — Поэтому ты за всеми бойцами с прошлого чемпионата бегал и упрашивал с тобой сразиться? — В том числе. А еще, потому что мне нравится сражаться с сильными противниками. Это — большая честь. И тебе тоже выпала честь стоять рядом с двумя хорошими стрелками, так же, как и ты им делаешь честь. Эх, Ли, добрая ты душа: ну кому я честь сделать могу? — Я просто хочу победить. Вот и все. Без тайных смыслов. — Понимаю. Но и ты тоже должна понять: иногда побеждает одна юность. Как же объяснить… Ты можешь победить, потому что твое сердце горит победой, но не каждая победа — от горячего сердца. Смекаешь? — Нет. — Мой юный падаван, твоему «нет» я рад больше чем всяким восторженным овациям. Такой путь мне предстоит тебе открыть! Искренне тебе завидую, ибо невозможно прозреть дважды… — Да дай же прицелиться, — шикнула я. — Я бы прислушался к твоему другу. Он правильные вещи говорит, — вдруг заговорил со мной второй оставшийся в соревновании участник. Это был мужчина, один из тех людей про чью внешность сложно сказать что-либо определенное: он не казался молодым, но и дать ему много лет не могла, он не казался ни привлекательным ни отталкивающим. Он был высокий, немного болезненный на вид, бледный, носил волосы длинными, как это принято у представителей кланов, кичащихся своей древностью и родословной. И потом, в подтверждении моих догадок, я увидела клановые печати — красно-белые учива (10). Даже я, не смыслившая ничего в геральдике, «алый глаз» Учиха не смогла бы перепутать. У него был немного странный взгляд, глухой, словно бы я уставилась в черную стену. И я, испугавшись чего-то, решила не смотреть ему в глаза. Я промолчала, а он продолжил: — Не каждая победа — от горячего сердца, но можно победить, если сердце горит победой, — напомнил он. — Можно еще сказать по-другому: стрела находится в мишени до момента выстрела. Остается только вложить эту стрелу в руки, которые готовы ее привести к цели. А для этого надо проявить усердие и целеустремленность, совершенствуясь день за днем, отрекаясь от ошибок и посвящая себя знанию. Стрела — всегда в мишени. Она всегда там будет, если не для Вас, то для кого-то другого. Вопрос в том, когда Вы станете ее достойны. — Это похоже на какие-то дзен-буддистские учения. А я их не совсем понимаю, если честно, — призналась я. — Кому как не Вам понять, — в его голосе слышалась улыбка, но на его лице я так ее и не увидела. Раздался сигнал, и вместе с ним пропали все вопросы. Пришла моя очередь стрелять. Мужчина невозмутимо продолжил: — Правую ступню загните внутрь, выпрямите корпус. Старайтесь не заваливаться вбок. Центр тяжести сместите посередине. Вот так хорошо. А теперь, натяните тетиву, локоть опустите. Еще ниже. Достаточно. Правую руку держите твердо, но не напрягайте сильно, расслабьте плечи. Возьмите прицел, стрелу — держите наготове. Цель увидели? Я слегка кивнула. — Стреляйте, — скомандовал он, и я тотчас послушалась. Я услышала, как тетива соскользнула с моих пальцев. Первая стрела улетела вперед, и уже через мгновение я ее увидела в яблоке, раскачивающемся из стороны в сторону. Не меняя положения, я потянулась за второй стрелой, выстрелила. Идеальное попадание. Снова. Мне показалось, словно мое тело окатило холодной водой, что я затряслась в какой-то радостной судороге, что я готова заплакать как Ли в порыве какого-то особого возбуждения. Я побоялась шевельнуться. Побоялась даже обрадоваться, лишь бы не потерять это состояние. — Спокойно, спокойно, — говорил мне мужчина, и я вспомнила, что надо расслабиться. Слушаться его оказалось удивительно легко. Я выпускала стрелу за стрелой, будто я точно знала, что делала. Пятая стрела пронзило яблоко — и тогда оно, треснув посередине, упало на мостовую. — Вот она, наша девочка! — заверещал Ли, повиснув у меня на шее. — Юность — в душе, победа — в сердце! Наша школа! Тогда, мужчина обернулся к своей цели и сам выстрелил: первая стрела вонзилась в веревку, вторая стрела ее разорвала. Яблоко упало и покатилось на землю, где его настигли оставшиеся три стрелы. Сначала, я думала, что он поступил очень умно, сделав движущуюся цель неподвижной. Но сделав это, он потратил два выстрела, проиграв лишние баллы. Зачем? А потом, я поняла, зачем — он дал мне выиграть. Вот и вся загадка. И я, не успев опомниться, оказалась высоко над землей на плече у Ли, беспомощно болтая ногами. Мои туфли тут же сползли с ног и шлепнулись в траву. Я закрылась рукавом, скрывая смех и выступившую от волнения краску, когда услышала гонг, объявивший конец соревнования и аплодисменты. Для меня? Для меня ли? И Ли, так и не заметив, что я осталась без обуви, пронес меня на плече в толпу выбывших участников, которые пожимали мою руку с признанием: «поздравляю», «спасибо за соперничество», «рад вам проиграть», «великолепный выстрел». И я подумала, что моего случайного наставника тоже стоило поблагодарить, но где же он? Не поздравлял он меня, не видно его оказалось среди толпы, ни из собравшихся рядом со стрельбищем семей. Помню, потом подошел Неджи и тоже протянул наверх руку, пожав мою. — Молодец, умеешь ведь когда хочешь, — сказал он. А я, все еще красная от волнения, все еще тяжело дыша (во сне ли это? наяву ли это?) сжала его руку. Какой теплой оказалась его ладонь… И как жаль мне стало, когда мои пальцы соскользнули с его рук после короткого касания. — Ну что, удивлен? — заговорила я, а сердце… Что же стало с этим проклятым сердцем: стучало, как заведенное, неспокойное. И плеск моря раздался позади, выбрасывая на берег красную дымку заката, и ветер бил в спину, такой же неспокойный как я. Дай же мне остыть, дай… — заговаривала я бриз. А я не остывала. И пора бы давно складывать печати для покоя, пора бы отводить взгляд и вернуть умеренность дыханию, а я… а что я? Смотрела неотрывно, улыбалась со смелостью, внушенной неизвестно кем. — Удивлен, — признался Неджи, слегка улыбнувшись. — Вот как. А где тогда мои комплименты? Где мои похвальные оды, баллады? Я тебя впервые в чем-то побила! Я капризно замахала ногами. А тот лишь покачал головой и поставил мои потерянные туфли на землю. И взгляд его со смирением: «эх ты». А мне что? Мне — весело. — Будешь слезать? Я кивнула. Ли нагнулся пониже, чтобы сползать было легче, Неджи протянул мне руки, поддерживая под мышками, как ребенка и спустил на землю. И что-то меня слишком сильно тронуло в этом касании, что я, наступив обеими ногами на свои туфли, чуть не свалилась с их высоты. Ли удержал меня за одну руку, Неджи за вторую. А я засмеялась, прогоняя смущение: — Так что с моими комплиментами, а, Неджи? — я хлопнула его по плечу. — Ладно, будет тебе, — тяжело вздохнул он. — Отпразднуем за мой счет. Пойдет? — Что, угощаешь? Правда? — оживился Ли. — Поляну, значит накроешь? Прямо на троих? — Я притворилась что серьезно задумалась над его предложением. — Пойдет вместо комплиментов? — уточнил Неджи. — Пойдет. Я обернулась, чтобы поискать незнакомца, которого так и не поблагодарила. Никого. Я оглянулась по сторонам, бегло окидывая взглядом стрельбище, пристань, площадь за пристанью, попыталась его разглядеть в толпе. Но поле он уже покинул. Неджи, наверное, надеялся, что в радостях мы забудем про идею с хождением на руках. Забыть — такое? Нет-нет. Сразу после того как я торжественно получила свой приз, Ли встал в стойку на руках. Что же Неджи оставалось? Помню, когда Ли меня нес на себе, я мечтала провалиться сквозь землю от стыда: закрыв лицо руками, надеясь, что знакомые меня не узнают, старалась не смотреть на лица проходящих мимо людей. А Неджи сидел спокойно, чинно выпрямившись, расправил длинные рукава и принял вид, будто все так и должно быть. На нас оглядывались, смотрели как на диковинку, и чем больше взглядов мы собирали, тем более оживленным становился Ли. Недолго мы думали, чем нам еще заняться: мы ели данго, слушая игру струнного оркестра, сыграли в шахматы, где я бездарно проиграла ребенку тринадцати лет, мы пускали дроны над морем, а потом Неджи, как и обещал, угостил нас с Ли шашлыком. И мы совсем забыли, что все взгляды были украдены только нами троими, и что смеялись мы слишком громко, что на следующий день нам всем рано вставать, и что мы давно не дети чтобы быть настолько беспечными. Давно стерлась красная помада с моих губ и выветрилась белая пудра, давно растрепалась моя прическа, а конец дня все не приходил, и не приходил. И голова уже шла кругом, и сам мир закружился в вихре смеха, голосов, звуках музыки. Мне казалось, что распадается картинка передо мной, что все смешалось, что я стала двигаться наощупь, полагаясь на один лишь слух, словно мне завязали глаза и закружили, закружили, пока я перестала различать стороны света. И, думала я, пусть никогда и не закончится, пускай так все и останется. Скоро, от солнца осталась лишь красная догорающая заря. Стало темно, повсюду зажгли фонари. Скоро над морем должны были запускать фейерверки. Мы сидели на террасе бара, на краю пристани. Под нашими ногами плескалось море, холодное и черное, обволакивающее соленым дурманом с юга. Когда догорела заря на горизонте а на улице зажгли фонари, второй кувшин сакэ оказался высушенным до дна. Ли с самого начала взял на себя ответственность за наполнение наших с Неджи чашек и выполнял эту обязанность со всем усердием. Сначала я добросовестно выпивала то, что мне доливали — отказываться было бы невежливым, тем более когда первую пару чашек опрокинули за меня. А потом, Неджи мне украдкой показал, что пить необязательно — достаточно лишь сделать вид. И в самом деле, его чашка всегда оказывалась полной. Но поздно. Я чувствовала, что уже успела захмелеть. А после, Ли вдруг открыл, что в этом баре подавали окинавское авамори (10). — А ты, как я погляжу, решил идти до конца, — удивлялся Неджи. — Саке, авамори. А следующее, наверное — виски? — Ох, да ладно тебе, Неджи. Мы давно так не гуляли, и нескоро соберемся еще. Хорошее авамори не в каждом баре подают. — Нам завтра вставать рано. Гай обещал нас гонять на износ, а тебя еще и палкой огреет. Надо это тебе? — Не стра-а-ашно, — махнул рукой Ли. — Меня пить учил Гай-сенсей, мне похмелье не грозит. — Ох, правда? Может, и меня научишь тогда премудростям Гай-сенсея? — скептически усмехнулась я. Хотя я едва выпила три чашки сакэ, мир перед глазами уже шел ходуном, а голову могла держать только на бок, опираясь о ладонь. И я уже прекрасно знала, какой ответ получу: — С юностью в сердце похмелье не страшно: питай свое тело и дух, развивай силу воли и ясность ума, стремись к совершенству, и тогда… — Что-то мне кажется, ты все неправильно понял, — Неджи устало потер глаза. — Силу воли разрабатывают не для того, чтобы смело бороться с утренним похмельем. — У нас с Гай-сенсеем душа стремится к той же цели, я не могу неверно понять его наставления! — вдруг громко возразил Ли, словно расстроенный чем-то. Все люди на террасе обернулись к нам. Я, неловко улыбнувшись, махнула им рукой, чтобы не обращали внимание. Но мы с Неджи поняли: все, пропал человек. Ли и без авамори оказался в шаге от того чтобы отключиться. В тот же момент, принесли ту самую бутылку авамори, а вместе с ней и три высоких стакана со льдом. Когда девушка-официантка хотела забрать чашки для саке, Ли остановил ее руку со страшным суровым лицом, и сказал, чтобы оставила как есть. Бедная девушка побледнела, посерела, застыла на месте, не зная куда себя девать. Опомнилась она только когда Неджи отправил ее обратно, пообещав разобраться с нашим другом самому. А Ли, тем временем стал разливать напиток по нашим стаканам, а потом налил себе — в чашку из-под саке. — В чистом виде? Ты будешь пить в чистом виде? — Я разлепила глаза и быстро-быстро заморгала. — Да, а что? — невинно улыбнулся Ли. — В таком темпе, мы фейерверки увидим разве что во сне, лежа где-то на мели. — Тен, вот скажи: сестра ты мне? — Нет. — Неправильный ответ! — снова воскликнул Ли, выскочив из-за стола, и громко хлопнув по нему кулаком. Затряслась посуда, а я тут же убрала со стола руки, разглядывая друга во все глаза. Это что за метаморфозы? А он, чем-то взбудораженный, продолжил: — Мы братья по духу, мы — последователи пути юности, так что ты мне такая же сестра, как и Неджи — мне брат! Запомни это, Тен-Тен! И не забывай! — Тихо-тихо, — мягко заговорил Неджи, положив руку на плечо Ли, успокаивая. — Она все поняла, и не забудет. А теперь сядь. Он так же мягко посадил Ли на место, и одобрительно хлопнул по плечу. Я поняла, что хотел сказать мне Неджи: пока наш друг был не в себе, спорить не стоило. — А раз ты мне сестра, то поддержи меня, — Ли с тем же лицом, которым напугал бедную официантку, отпил глоток из своей чашки, а затем поставил ее на стол и пододвинул мне. Я не решалась двинуться с места, так и продолжала смотреть на него во все глаза. — Давай, я лучше из своего, — неловко улыбнулась я. — Пей! — громко приказал Ли, и яростно кивнул на свою чашку. И от высоты его голоса мне стало не по себе. Снова на нас оглянулись люди, но теперь как-то недобро, с опаской. Тихо зашушукались женщины, а наша официантка стала что-то шептать мужчине в форме. И такой решительный он принял вид, что я, совсем растерявшись, поднесла стакан к губам и выпила глоток, забыв притвориться. И тут же мое горло обожгло так, словно проглотила горящий факел. Я закашлялась, встрепенулась, и почувствовала, что моя сонная мутная голова проснулась. И мелькнула безумная мысль: вот, на улице жарко, а под нами вода… Но я поскорее прогнала проклятых демонов из головы. — Теперь ты, Неджи, — теперь, чашку подвинули в его сторону. Тот даже не шелохнулся. Ли весь навострился, выпрямился, уперся руками в стол. Но ничего — Неджи притворился, что не заметил. — Не уважаешь ты меня, Неджи. Брат ты мне или кто? И Неджи, тяжело вздохнув «ну, ничего не поделаешь», последовал моему примеру. — То-то же, — кивком заключил Ли, довольный собой. Как же он был похож в этот момент на Гай-сенсея. Умел он как-то сплотить группу, даже если все были против. Как есть — одна душа. Гай-сенсей… — подумала я, и по щекам ручьем потекли слезы. И так грустно стало мне, и так захотелось надрывно плакать просто так. От нечего делать. А потом резко одернула себя: какой, черт побери, Гай-сенсей? Когда Ли получил от нас что хотел, резко опрокинул свою чашку, выдув содержимое до последнего глотка. Он нездорово качнулся из стороны в сторону, словно собирался упасть, и я бросилась к нему чтобы поддержать. Но помощь ему не оказалась нужна. Удержался. На его лице снова появилось то суровое выражение, и он остановил меня взмахом руки, чтобы не приближалась. Сам он обратился к Неджи со странным немигающим взглядом из-под отяжелевших от хмели глаз. Не понравилось мне то лицо, предчувствие неприятностей сразу же навалилось на плечи. Не для проблем ведь я такой красивой нарядилась. — Ли? — Я осторожно приблизилась к нему и хотела положить руку на его плечо, но он снова остановил меня. — Сядь на место, женщина! — пробормотал тот заплетающимся языком, растягивая звуки как жвачку. На меня он даже не взглянул, все продолжал таращиться во все глаза на Неджи. А второй сидел не шелохнувшись, смотрел так словно наблюдал за спектаклем. Ли недобро зыркнул. Неджи смотрел на Ли. А я таращилась на них обоих, не зная даже что сказать и сделать. Разве что обоих за уши и — пинком с пристани чтобы поплескались в заливе под луной, а сама бы в гордом одиночестве допивала ту бутылку авамори. — Неджи-и-и, — пробормотал Ли после долгой игры в гляделки, и хотел что-то сказать, но никак не мог выдавить из себя остальные слова. Молчание. — Неджи-и-и… — прорычал Ли. Молчание. — Мы братья по юности, Неджи-и-и. Так это или нет? Молчание. — Так? — с нажимом спросил Ли. — Так, так, — кивнул он. — Тогда, Неджи-и-и, — Ли вдруг встал в боевую стойку. А у меня встали волосы дыбом. — Докажи мне это! (11) И испуганный вскрик раздался на террасе, все люди мигом выскочили из-за столов: женщины укрылись в баре, мужчины, насупившись, обратили благословенный взор на нас, охранник уже бегом стал приближаться к нам, крича, чтобы мы прекратили беспредел, и официантка наша свалилась без сознания кому-то на руки. — Если подраться решили, то идите на выход! Что это еще за позы? — возмутилась я, борясь внутри с адовым пойлом, которое беспощадно соблазняло первой начать мордобой. — Ли, это я тебе! Но тот меня если и слышал, то отмахнулся как от жужжащей мухи. — М-м-млчи, жн-щн-а-а-а-а. Была сестра и стала «жн-щн-а-а-а». Прекрасно. Он сделал шаг навстречу к Неджи. Его тело, покрывшееся мелкой дрожью, сильно дернулось из стороны в сторону, словно Ли пытался удержать равновесие. Он свалился на землю, но поднялся обратно с резким перекатом и снова принял стойку, будто ни в чем не бывало. Даже в лице не изменился. До нас все-таки добежал охранник заведения, высокий коренастый мужчина лет тридцати с сурово поджатыми губами и суетливыми глазами. — Так, что тут у вас? Проблемы? — и пытался говорить он спокойно, дипломатично, надеясь выпроводить нас с миром. — М-м-млчи, дь-дуля-я-я-я! И первым кандидатом на полет в Токийский залив оказался бы Ли. Бояться ли мне, что потонет? Да какое «потонет», когда в голове один юношеский ветер? Выскочит как пробка, и еще елейно будет в небо пялиться! — Нет, проблем нет. Мы заберем нашего друга и уйдем, — ответил Неджи, поднимаясь с места. — Ли, пойдем, выйдем. Сам он больше сделать и не мог: человек с пятью отметками Хьюга на одежде не мог себя скомпрометировать пьяными драками. Тем более, что один Хьюга из побочной ветви уже засветился в газетах на другом берегу залива тремя неделями ранее. Было бы сложно подыскать место для второго человека стене позора. — Значит, бежишь, Нежи-и-и! — Вам, может, помочь? — недоверчиво покосился охранник на нашего буйного брата. — Дайте им выйти и они сами разберутся, — бормотала я, тревожно потирая виски. Но бормотала неубедительно и слишком тихо, потому что пройти им так и не дали, Ли так и не выволокся, Неджи так и не успел ухватить нашего друга за рукав, подвыпившие мужчины, оставшиеся ранее на террасе не хотели сидеть смирно в роли наблюдателей. Один из них, огромный, плечистый, в выходном пропахшем сигарами хаори с красно-белыми учива на рукавах, решил блеснуть авторитетом: — Все, пацан, на выход двигай. Молоко ещё на губах не высохло, а уже кувшин целый за воротник закинул. Мамка-то затрещину влупит. И снова Учиха. Они у нас слыли самым плодовитым кланом: тогда ветвей насчитывалось побольше чем у Хьюга, и каждая из них чудесатее другой. В парламенте занимали то ли двадцать то ли пятнадцать мест (а Хьюга только три), гонор у них палил изо всех дыр, а молодежь и вовсе отбита на всю голову. И ведь воистину тесна столица: закрой глаза и плюнь в толпу три раза, и с филигранной точностью попадешь в Учиха. (12) Неджи, заметив клановые символы, сразу выступил вперед и закрыл собой нашего невменяемого. А местный авторитет, заметив символы Хьюга, переменился в лице и принял насмешливо-учтивый вид. Я пригляделась к нему и поняла, что поспешила назвать его мужчиной. Он был совсем молод, почти нашего возраста. Вид у него был как у зазнавшегося драчуна. А этот — Учиха, значит будет выделываться как павлин. И братия его больше напоминала выпустившуюся из ПТУ шпану, которая, получив корочку, уселись на шею своему благородному папеньке, жалуясь, что никто на работу не берет. Слышала, многие Учиха пользовались привилегий кланового нахлебничества. Наверное поэтому юных дарований Учиха и отправляли в полицию в качестве пушечного мяса — чтобы снизить процент тунеядцев, кормящихся клановыми подачками. И те трое, выступившие вперед, казались идеальными кандидатами в полицейскую академию. Один раздвинул кимоно на груди, красуясь своей самцовостью. Другой, высокий и тонкий, с длинными волосами собранными в косу и вовсе показался укуренным. И клановые гербы — крупные, по три-четыре штуки на рукаве, чтобы не приведи Небо кто-нибудь не заметил, какие тут господа расселись. Я мысленно нарекла их троих: Учиха-авторитетом, Учиха-самцом и Учиха-длиннохвостым. А вместе с ними еще двое, с нашивками, которые я не могла узнать: изогнутые волны и изломанный символ солнца. — Господа, нам искренне жаль за все неудобства, причиненные нашим другом. — Неджи учтиво поклонился, как того требовал этикет. — Сейчас он не в состоянии попросить прощение сам, но примите взамен мои слова. Мне стало досадно, что он кланялся один, поэтому соскочила с места и извинилась сама с поклоном, более низким. И Учиха-авторитет с какой-то ехидной радостью пожал Неджи руку: — Хьюга Неджи-сама. Очень рад. Как ваше здоровье, как поживает достопочтенный господин Хьюга? Ваши прекрасные сестры, старший господин Хьюга? — Благодарю за внимание к здоровью старшего господина Хьюга-сама, Хиаши-сама, Хинаты-сама и Ханаби-сама. Благодарю и за ваш интерес к моему здоровью, хотя я совсем не достоин вашего внимания. Все в добром здравии и передают наилучшие пожелания. Ох, не хотелось бы мне получать наилучшие пожелание от Хьюга, особенно после срыва речи Хиаши-сама на последнем форуме. — Я надеюсь, что барон Учиха все так же в добром здравии, — продолжил Неджи. — Цветет и здравствует. Но кто мой отец чтобы стоить вашего ценного внимания, Неджи-сама? Признаться, я удивлен вас видеть, я думал, вы станете поминать вашего батюшку, да пребудет с ним Небо. Я вздрогнула: он не говорил, что его отец умер в этот день. Незаметно спрятав ладонь в рукаве, я сложила пару печатей, сомкнула пальцы в форме жала скорпиона и навела на Учиха: кол на язык тебе, падла. А Неджи оставался таким же спокойным, как будто шел будничный разговор о погоде: — О смерти мы плакали утром. Ночью мы воспеваем жизнь. — Хорошо сказано. Очень верно: ночью мы воспеваем жизнь. Сделайте честь, Неджи-сама, представьте мне ваших спутников. Хотя, думаю, дама в представлении не нуждается. Парень обратил внимание на меня, и я, уже предчувствуя спектакль, вскинула голову и улыбнулась как смогла. — Такахаши Тен-Тен, очень рад видеть вас цветущей, — начал он лить на меня свою горькую любезность. — Как ваша матушка поживает? Как продвигается процесс с вдовствующей госпожой Такахаши? Простите, со старшей вдовствующей госпожой Такахаши. Позвольте выразить сочувствие, и… удивление. Я ожидал увидеть на вашей одежде клановые печати. Ах, как в воздухе запахло. Удивительно, как же Неджи терпел этот словесный понос? Я себя чувствовала так, словно в мою грудь усеяли иголками. Мне было все равно что старшая вдовствующая госпожа Такахаши, которую в нормальной семье бы назвали «бабушкой», уже семнадцать лет оспаривала оставленное нам с матерью наследство, что клановые печати я не носила никогда, а родственники избегали нас как прокаженных. Все что связывало меня с этой семьей только фамилия, которую мы с матерью сохранили из почтения к покойному отцу. И я бы достойно промолчала, прикинувшись безразличной. Но гремучим огнем вспыхнул во мне тот глоток горелки: — Не тратьте ваши высокие сожаления, я слишком незначительна чтобы обращать ко мне ваш благословенный взор, Учиха-сама. Поберегите их лучше для вашего батюшки, слышала, достопочтенный господин Учиха-сама отрезал ваше производство от кланового бюджета. В чем очень вам сочувствую, младший Учиха-сама. Душа моя всецело поддерживает вас, и мы готовы предоставить любую посильную помощь в лишениях и тяготах, — самодовольно уколола я, и собиралась было продолжать лить желчь водопадами. Но Неджи остановил меня одним взмахом руки, и я тут же замолчала. Потемнело в глазах у всех присутствующих Учиха, как же все напряглись, как все глубоко задышали. И поделом. Наступать на мою территорию — не все равно что нападать на Неджи, который отвечать не имел права. Я могла себе позволить любую непочтительность: перед кланом я не отчитывалась, по голове было не от кого получать, а что касается отношений с Учиха — я не принадлежала к тем Такахаши которые должны были этим озадачиваться. — Благодарим за сочувствие, — слегка кивнул Учиха. — Увы, ветер переменчив, и мир наш жесток, верно. Но мы рады, что ваши лишения и тяготы воспитали в вас такой замечательный характер, Такахаши-сан. — Может, и вас воспитает… — томно вздохнула я. Парни с неизвестными мне печатями словно вышли из оцепенения, уязвленные до глубины души: — Да чего с ними церемониться: один подсос, другой ноунейм-дебил, третья — дочь деревенской шалавы. Этих двоих спихнуть за борт, девку нагнуть и поделом! — А ты попробуй! — Тен-Тен! — одернул меня Неджи, уже строже. И я удивилась: почему он ничего не делает? Почему он не отвечает? Когда какой-то незнакомый человек с левыми печатями, с сомнительной родословней смеет называть Неджи Хьюга «подсосом», а тот и бровью не повел?! Неужели, позиция Хьюга настолько шаткая, что он вынужден все это терпеть? Неджи повернулся к Учиха, и хотел уже поклониться, но первой склонилась я: — Прошу простить мое неподобающее поведение, Учиха-сама. Мне очень стыдно. И вдруг, Ли, который все это время наблюдал за нашей руганью с непониманием, закипел: — Не кла-а-нтся! Не пз-в-волю! И прежде чем на него обратили внимание, он, вырвавшись из-за спины Неджи так быстро, что никто из нас не успел его одернуть, с резким разворотом показал, кто здесь подсос, кто ноунейм и кто шалава: человек с волной на печатях полетел в море пулей. После громоздкого всплеска, его выходное хаори заколыхалось по черным волнам как пиратский флаг. А следом за ним в полет отправился и Учиха-авторитет, который, почуяв драку, уже злорадно сощурился и потер кулаки. Я упала на стул, похолодев, и таращилась на своего друга словно впервые. Это — Ли? Наш Ли? И хотя часть меня удивлялась, другая часть громко рукоплескала. — Ах ты сосунок! — заверещали камрады отправившегося в плавание Учиха-авторитета. — Так, товарищи, спокойно, без паники! — Наш охранник, сам до конца не понявший что произошло, с самыми добрыми побуждениями в адрес всех присутствующих, попытался примирить нас всех — и за это получил оплеуху от Учиха. Неджи, готовый выступить вперед с речью и предложением о перемирии и извинениями, понял, что — нет, как только первый Учиха оказался за бортом в Токийском заливе, разговоры стали бесполезны. Охранник поднялся на ноги, ошеломленный обрушившимся на него ударом, и открыв в себе досаду за незаслуженную оплеуху, с истошным боевым кличем полетел в партию напавших на него драчунов. У Ли загорелись глаза и он, совсем забыв о Неджи полез следом в мордобой, раскидывая вокруг все что попадалось под руку: людей, зверей, охранников, столы, стулья, горшки с цветами. — А ну стоять! Ли, мать твою за ногу! — И я уже схватилась за первый попавшийся под руку предмет, и я уже собралась нестись как смерч вслед за дураком, с которым побраталась себе на голову. — Куда? — Неджи остановил меня за руку, и мягко, по-хорошему вытянул несчастную бутылку авамори, которую так решительно сжимала. — Ты это видел? Видел, что творят? — Я показала на бушующую толпу, из которой скоро вылетел Учиха-самец. Громкий всплеск отчетливо дал понять, что тот присоединился к своему авторитетному брату. А Ли все так же выписывал свои умопомрачительные пируэты, отчего его широкие штаны задирались выше колен — зрелище, оказавшееся мало привлекательным для дам, наблюдающих из окна. — Видел. Но сейчас ты ничего не сделаешь если ты к ним присоединишься: Ли не вытащишь и на себя проблемы навлечешь. — Так что же теперь? Сидеть и смотреть? — Надо ждать. Это пьяная драка, а не дуэль: постулаты бусидо здесь никто блюсти не будет. Если втянемся, то мы просто станем очередной частью беспредела. А тем временем, выпавшая за борт братва выплыла на берег, и воинственно настроенные Учиха, как были в мокром побежали обратно в толпу. Туда же побежали официанты, которым дали задачу остановить и растолкать по углам всех участников боя. Но мало от них оказалось толку: попытки схватить Ли за руки и за ноги успехом не увенчались, а в качестве благодарность за помощь, они тоже получили по оплеухе от Учиха, которым похоже стало совсем безразлично кого бить. И все смешались: руки, ноги, тапки, ботинки, веера, обломки древесины и осколки битой посуды. Один из официантов, оказавшись выкинутым в сторону толчком за неизвестным авторством, свалил с ног нашего Ли. Оба врезались в высокую груду стульев сложенных один на другом, которая посыпалась им на головы с резким тарахтеньем. И в тот момент, когда Ли выскочил из-под завалов, растолкав стулья, и уже готов был налетать обратно на супостата, то сразу же угодил в наши с Неджи руки. Неджи стиснул нашего друга в захвате, я же занесла обе его руки за спину, скрутив насколько позволяли силы. Ли бился, извивался, ругался, кричал о том, что мы его предали. А мы, предатели без совести и стыда, так не смягчившись, бегом стали выволакивать его из бара — но не через здание, а обходом, через неосвещенную часть пристани. У нас хватило времени подозвать свободную официантку чтобы расплатиться. Другой официантке, той что упала в обморок и охраннику, который пришел на помощь Ли, Неджи оставил по стольнику, чтобы утешились. Утешились ли они или нет мы так и не узнали. А тем временем, участники страстей египетских, оставшиеся без главного действующего лица продолжали бить морды кому ни попадя ради одной только драки. Все так же ломались стулья, все так же летали люди. Когда друзья Учиха-авторитета заметили пропажу, Неджи закончил раскланиваться и извиняться перед менеджером, пока я пыталась удержать в захвате нашего неугомонного друга. Они взглянули на нас, мы взглянули на них. Сразу же между нами возникло абсолютное понимание, какое может случиться разве что при любви с первого взгляда. Ли, почуявший запах безудержного веселья, уже готов был рвануть вперед, как и был, со мной на своей шее. И наши оппоненты, почувствовав этот страстный пламень юности, бушующий изо всех телесных отверстий, бросились нам навстречу. — Ли, а ну поспи! — произнес Неджи, резко залепив ему ладонью по лбу, отчего наш пламенный брат свалился мне в объятия без чувств. А потом он оказался на плече у новоиспеченного старшего брата, свесившись руками и ногами. Интересная картина открылась передо мной: благородный представитель сёгуната тащил на спине пьяного самурая. Я, одетая с помпой имперской наложницы, воинственно сжимала свой бамбуковый зонт как саблю, готовая отмахиваться, пока от него не останется одна рукоять. И мы, подобрав наше главное имущество, выскочили на улицу и понеслись вдоль пристани к порту, пробираясь сквозь прохожих и распахивая в сторону все что мешало. А трое из Учиха — за нами. Близилось к полуночи, народ начал зажигать бумажные фонари. Вся пристань горела желтым, оранжевым и красным. Кругом — сплошная стена людей, так, что некуда было яблоку упасть. Все ждали фейерверки. Мы двигались сквозь неподвижную толпу, извиняясь и по-хорошему меняясь местами. А толпа за нами летела во все стороны вместе с фонарями, детьми и собаками, освобождая дорогу для наших преследователей. Послышались крики, ругань и почему-то кошачье шипение. — А может, поговорить с ними? — перекрикивала я шум, снимая туфли на ходу. — Тут уже не поговоришь, — ответил он. Я хотела спросить, почему? А когда увидела перекошенное от бешенства лицо Учиха-длиннохвостого, я поняла, что он имел в виду: журавль и крокодил вряд ли найдут общий язык, разве что пополнят криминальную хронику для завтрашнего «Токио Симбун». — Тогда, может я с ними… — Нет! — Но я ведь смогу… — Тен-Тен, мне что, и тебя потащить? — Все-все, я поняла! И я, охладившая свой воинственный пыл, но все еще готовая на подвиги, побежала вперед, чтобы освободить дорогу для Неджи, который с этой задачей справлялся с трудом. Уж слишком он был по-аристократически вежлив. Я же принялась распихивать людей так решительно, с таким гонором, что нам тут же сформировали дорогу для побега. А наши преследователи выскочили из толпы: Учиха-авторитет мокрый с ног до головы, Учиха-самец в каком-то порыве скинул верхнюю часть кимоно (в порыве юности, не иначе), у Учиха-длиннохвостого распустилась коса, и растрепанные после драки волосы торчали во все стороны. Мы попытались пройти сквозь толпу, но так и не успели. Учиха стремительно нас настигали. Странная тревога закралась, когда я снова увидела то ехидное лицо Учиха-авторитета. Казалось, если бы не толпа, он бы сделал что-то ужасное. Внезапно, противно-сладковатый запах паленых волос поднялся в воздух. Сначала мне только показалось, что что-то горит, и только потом я увидела как загустел дым у плеча длиннохвостого Учиха. Почувствовав, что запах исходит от него, он оглянулся назад. Как вытянулось его лицо, какой пронзительный крик он издал. Забыв о нас, он принялся тушить свои загоревшиеся волосы, пока искра не превратилась в пожар. Учиха-авторитет вместе с братцем засуетились вокруг длиннохвостого и, сняв с плеч хаори, принялись ими хлестать бедолагу. И мы с Неджи, воспользовавшись этой возможностью, побежали вперед что есть силы. Остановились мы только когда оставили позади ярмарку, порт и приблизились к рукаву Аракавы. Давно Учиха слезли с нашей шеи, но смогли успокоиться только когда между нами не легла пара-тройка километров. Неджи вывалил Ли на траву возле пешеходной дороги, я упала рядом уставшая. Сильно стучало неугомонное сердце, немного саднили стопы от босоногого бега. Я засмеялась, и мне казалось, все вокруг смеется вместе со мной, что более уморительного безумия мне испытать не приходилось. — Чего смеешься? — спрашивал меня Неджи, а я все не могла ему дать вразумительного ответа. Тогда, он, помятый и уставший, опустился передо мной на корточки и слегка потряс за плечи: — Ну, чего? Что такое? Я покачала головой, пьяная и безумная, вытерла выступившие слезы, и все хохотала, хохотала. — Все, прекращай, — проговорил он. Но мне стало казаться, что медленно заражаясь моей веселостью, сначала усмехнулся — тому, что смеюсь без причины как дура, а потом засмеялся сам: — С ума не сходи. Нам еще долго идти. И скоро смех заменил ему все слова. И так хохотали оба, один громче другого, как воющие на луну волки. И теперь я его хватала за плечи, думая успокоить картину мира в котором Неджи Хьюга оставался единственным трезво мыслящим из нашей троицы, но мало чего из этого вышло. — Не смейся! — строго потребовала я, но вызвала еще больший смех. И Неджи, пытаясь вернуть самоконтроль, свалился на спину на траву. Я вытащила из-за пазухи веер и стала обмахивать его лицо, чтобы остыл. Мы глубоко задышали, глотали воздух, никак не насыщаясь. — Я повела себя глупо. Прости меня. — Да, это было глупо и бездумно. Ты натравила на себя одну из ветвей Учиха. К каким последствиям это приведет, можно только догадываться, — кивнул Неджи. — Но я все равно тебе благодарен. — За то, что не стала бить морды? Он улыбнулся: — В том числе. — У тебя не будет проблем? Из-за того что я сказала? — Я только поняла, что если никто не сможет добиться ответа от Такахаши за мои слова, то их запишут на счет Хьюга. — Не думай об этом. Оставь. Красными пятнами всплывал стыд на моих щеках. Я бы свои проблемы как-нибудь пережила, а ему их создавать не хотела. И как же мне не думать теперь? — И все же, почему ты не ответил? Это такая непочтительность! — Это была открытая провокация, неужели ты не поняла? — Они подумают, что ты трус! — Об этом ты тоже не думай, — отмахнулся он. Этот ответ меня совсем не успокоил, и я снова пыталась с ним об этом заговорить, но он, вежливо выслушав, так же вежливо промолчал. Бесполезно с ним говорить, если он этого не хочет. — Что смотришь? — спросила я, когда поняла, что меня пристально разглядывают. А Неджи потянул руку ко мне и поднес к моей макушке, не касаясь: — Здесь была заколка. Ты сняла? Я хватилась за прическу, ощупывая каждую заколку, которые так бережно вонзила моя мать. Висячая заколка с кистью из розового бисера стойко продержалась все время на конце, россыпь голубых цветов лотоса у основания прически оказались на месте, а вот голубую стрекозу с нефритовыми крыльями я не нашла. Грустно мне стало — стрекоза была маминой любимицей, подаренной заместителем ректора Пекинского университета. Тот был заядлым антикваром, который охотился за украшениями императрицы Цы Си с таким рвением, что почти собрал полную коллекцию. А маме он подарил очень хорошо сделанную копию: синий шелк на металлических пластинах очень напоминал перья зимородков, которыми когда-то покрывали украшения. Я шарила руками по своей одежде, по траве вокруг, поискала на одежде Ли — вдруг зацепилось. Я вышла на дорогу, посмотреть, где могла выронить, обошла пару метров, выискивая в темноте пропажу, а потом вернулась обратно. Нехорошо мне стало вдруг — такую вещь потеряла… А как матери об этом скажу: убьёт ведь! — Найдем, — заверил меня Неджи, потрепав по плечу. — Вряд ли. Такое просто так не находится. Наверное, кто-то уже прикарманил. — досадовала я, обхватив руками колени. — Завтра вернемся, поищем. Ли за десять минут всю местность прочешет, и даже не взмокнет. — Ладно, неважно, — сдалась я. Мне совсем не хотелось думать тогда о потерянных заколках и о том что меня ждало дома, ни впадать в уныние, так неподходящее в тот момент. Мое сердце все так же не могло уняться от ночного бега и всего того что произошло до, а то, что будет после я угадывала неохотно. Я знала, что Ли мирно спит и видит красивые сны, я знала, что Неджи рядом, и навсегда останется рядом. Я вывела для себя незыблемое правило вселенной, в котором нас всегда трое. Все будет действовать в порядке вещей, пока мы вместе. Один глаз засыпает, остальные стоят на страже. Я еще не подозревала тогда, что на один глаз мы ослепнем, поэтому была счастлива. В тот момент, когда прогремели первые фейерверки я смотрела в беззвездное пустое небо и полностью осознала: «Тен-Тен счастлива. Тен-Тен будет счастлива». Я помню мимолетное ослепляющее оцепенение от яркости, к которой мои глаза готовы не оказались, помню, как на миг я и дышать перестала. А еще странная детская мысль прокралась в мою голову: а ведь свет не может уходить просто так в никуда, где-то он должен копится. И если за все те долгие годы, пока светило солнце, светили звезды, зажигали свечи, запускали фейерверки — весь этот свет прятался и хранился на земле, то что будет, когда это хранилище откроется? Многое еще я напридумала в тот момент, и продолжала придумывать после, когда вместе с Неджи потащили нашего непутевого друга на ночлег. Я подхватила его под одну руку, он под другую, и тяжесть тела Ли, вес утяжелителей которые он и тогда не стал снимать с ног, навалилась на наши плечи. Тот очнулся лишь на мгновение, только чтобы после слабого сопротивления засопеть крепким пьяным сном. Я валилась с ног под давлением, и в какой-то момент, взбесившись чем-то, ворчала: — Да чтоб его гири провалились к демонам! Снять бы их и — в море! — А потом он получит по голове от Гая, — напомнил Неджи. Ему тоже приходилось нелегко, и мне порой казалось, что большую часть веса он перекинул на себя. — Это ему пойдет на пользу. Пить меньше надо! — Сердца у тебя нет, — упрекнул он, но мягко, как будто бы слегка стукнул кулаком по голове. — А сама ты разве трезвая? — Как стеклышко! — Шагай-шагай, стеклышко мое. Мы все шли по берегу, наблюдая за тем, как зажигались огни на отдаленном берегу Иокогамы, как взлетели и приземлились самолеты. Иногда, когда мама видела самолеты в небе, отстраненно шептала: «Кто-то летит домой…» Я не говорила с ней в такие моменты. — Кто-то летит домой, — пробормотала я, увидев, как над нами взмыл вверх еще один самолет, огромный, как ракета. Никогда еще я не видела их так близко. — Да. И нам тоже надо поторопиться. Я поглядела на Неджи. Тот быстро подхватил Ли под ноги, завалив его к себе на спину. И я, когда поняла что он собрался сделать, подтолкнула нашего спящего друга сзади, чтобы тот не откинулся на землю, подметая собой дорожную пыль. Помню, когда весь вес тела Ли навалился на спину Неджи, тот слегка покачнулся — он уже валился с ног. Меня спросили, где живет наш друг. Я назвала район. Сильно поник тогда Неджи. — А поближе кто-нибудь живет? Поближе жил только Гай-сенсей. Сначала мы долго думали, стоило ли оставлять нашего друга у него. Как-то неудобно, как-то некрасиво. И мы даже решили, что сами героически довезем Ли до общежития — прямо до двери, прямо до кровати, и ботинки с ног снимем, и одеяло заправим. А потом поняли, что не потянем такой подвиг. Было поздно, мы плохо соображали, и от ноши мы тоже мечтали поскорее избавиться. Я была хмельная, Неджи устал. Пришлось звонить сенсею. Застали мы его в добром расположении, за сборкой какой-то инопланетной чудо-машины под ударную феерию Таккю Исино (13). — Ну что, порезвились, детки? Это хорошо, это похвально! — говорил наш сенсей. И мы, двое двадцатилетних детей, за которыми сопел третий цветок в букете юности, тяжело вздохнули — для учителя мы навсегда застыли в нашем триннадцатилетии. — Что это с ним? — он поглядел на своего любимого ученика, которого мы бережно опустили на диван. Тот теперь завалился поудобнее, подобрав ноги под себя и блаженно заобнимал подушку. Я присела на пол, стянула с Ли обувь и отстегнула утяжелители. И эта дьявольская штука свалилась на пол с таким звуком, что казалось, проломит весь фундамент дома. — Выпил авамори, — просто ответил Неджи. — Закусывал, надеюсь? Не буянил? — Нет, все как обычно. — Проблем не создавал? — Нет, никаких проблем. — Неджи врал даже не вздрогнув. — Тен-Тен? А ты что скажешь? — теперь учитель обернулся ко мне, и я встретила его подозрительный прищур. Он подобрался поближе, присел возле меня и долго-долго смотрел мне в глаза, как будто пытался понять насколько сильно мы врем. — Да чего рассказывать-то? Погуляли, посидели, выпили. Все, — промямлила я, немного содрогнувшись под пристальным взглядом. — Тен-Тен? — Сенсей. Я поежилась: наверное, он почувствовал запах алкоголя. Будет мне палка завтра, — думала я. А Гай все смотрел и смотрел, не говоря ни слова. Только спустя минуту молчания, он все-таки высказал: — Ты хорошо выглядишь. По-новому так. Моя прабабка так одевалась. — Спасибо. — Я не стала удивляться его словам: Гай-сенсей у нас слыл большим оригиналом. Когда мы убедились, что с Ли все в порядке и оказался под надежной крышей, мы с Неджи поклонились учителю больше с облегчением чем с благодарностью. — А вы не останетесь? — удивился он. — Есть свободный матрас на чердаке. Я стала отпираться, что мать дома беспокоится, а Неджи в своей немногословной манере сослался на дела. И Гай-сенсей, после нескольких бесполезных попыток нас уговорить остаться, в конце-концов отпустил с миром, наказав напоследок чтобы не шалили. Да, Гай-сенсей, — пообещали мы ему, — не будем мы шалить. И когда мы перешли порог дома и шагнули в тишину улицы, мы заключили: — Да ну эти фестивали. В следующий раз поехали в баню. — Согласен. Мы с Неджи шли, сами не зналя куда, слушали далекую игру струнного оркестра, доносящегося с пристани. Он — немногословный, уже успевший вернуть лицу строгость. И усталый. Очень усталый. Я — все еще веселая, раскрасневшаяся, тихонько остывала от жары. И хотя я ступала на нетвердых от усталости ногах, балансируя на головокружительной высоте, в голове все еще бодро плескались те три чашечки саке: «ах, что бы учудить»? И вспомнила песню: «Да будет жизнь вам, господин мой, в восемь тысяч лет длиной.» И я уже успела даже позабыть, где я ее услышала, рассеялась в воздухе половина слов, и все что оставалось: «Да будет жизнь вам, господин мой, в восемь тысяч лет длиной, да будет жизнь вам, господин мой…» Да будет жизнь вам… Вдруг, в рассеянности своей пропустив в темноте ухаб, я резко почувствовала, что одна нога провалилась в пустоту, а земля — быстро ушла из-под ног. Неджи поймал меня раньше чем свалилась, и я, повиснув на его шее, уткнулась щекой в мягкое плечо. — Так бы и заснула, — пробурчала я. Размыкать эти объятия я не спешила. — Тогда я провожу тебя домой, — сказал он так, словно утверждал а не предлагал. — Не-а, — покачала я головой. Весело зазвенели, затряслись броши и заколки в моей прическе. Я мягко отстранилась, шагнула вперед, словно хотела убежать. Но недалеко убежала: я сделала еще два шага, и снова провалилась в ухаб. Снова Неджи пришлось подхватить меня и поставить на место. Это почему-то очень развеселило меня: наверное, понравилось падать. — Куда же ты такая побежала? Свалишься ведь. Он придержал меня за плечи, как будто подпирал руками падающую стену. Затем отпустил. Я слегка качнулась, и он снова меня схватил за плечи. — И пусть. Ты ведь так хорошо меня ловишь, — заговорила я мягко-мягко, широко улыбаясь. — А если ноги сломаешь? Подумала, что будет? — Ты так же хорошо будешь меня нести, — уверенно заявила я. — На руках, что-ли? — он покосился недоверчиво. — Ага. — На своих что-ли? — произнес он, так, словно я сказала самую большую глупость на свете. Как будто ничего тяжелее веера не носил он в своих сахарных руках. — Если понесешь меня на чужих — то я очень удивлюсь. Его глаза стали темными, мутными. Неджи как-то забавно поджал губы, как в тот раз, когда Ли заявил, что и без него на празднике обойдемся. Очень озадаченное выражение появилось на его лице — я почти слышала, как с хрустом оборвалась логическая последовательность в его голове. И я, громко хохоча, отбежала в сторону и побежала как смогла на своих туфлях, слегка спотыкаясь, чувствуя, что меня качало из стороны в сторону. Он не стал останавливать меня, хотя и попытался поймать поначалу. И бросил мне вдогонку: — Куда? Убьешься ведь! — и веселость появилась в его голосе, будто моя выходка его сильно позабавила. А потом, я услышала, как прибавил чуть тише, словно смирился с тем что, из нас двоих, он оказался единственным человеком с незамутненным рассудком. — Так хоть бы обувь сняла! Но слушала ли я кого-то? Было ли мне дело до кого-то? Я слышала только собственный голос, когда горланила на всю улицу: — Да будет жизнь вам, господин мой в восемь тысяч лет… И когда я оглянулась назад, увидела самую смешную вещь на свете: как Неджи Хьюга, подобрав полы и рукава платья и спрятав шапку за пазухой, бежал за мной со страшным серьезным лицом. А еще глаза стали такие сосредоточенные. Ой-ой, как все серьезно, — подумала, смеясь. Я подобрала юбку и прибавила скорости, забыв об усталости. Гулко клацали мои туфли о скользкую мостовую, а за мной раздавались еще звуки — раскатистые, тонкие, эхом отскакивая от стен. И на мгновение я почувствовала себя совсем безумной, почувствовала именно тот вид безумия, когда опустошенная от мыслей голова ощущалась такой легкой, когда ухабистая дорога казалась настолько прямой, словно я и не ступала по ней совсем. Дорога передо мной стала безликой, безликими стали неотличимые друг от друга улицы, которым я быстро потеряла счет. Только звук его шагов казался реальным тогда, но от той реальности я с такой радостью бежала. — Не надоело бегать? — нагнал меня голос Неджи. Быстро сокращалось между нами расстояние — так, что скоро он смог бы схватить меня за рукав. И словно заигравшийся ребенок, который не может остановиться в своем веселье, я нырнула за припаркованную на обочине машину. Он остановился по другую ее сторону, стал медленно ее обходить вокруг, я — отступать назад. — Что, все? Можно отдыхать? — уточнил он. — А ты так уж устал? — Я высокомерно тряхнула головой, улыбаясь. — А ты разве нет? Я все тянула, тянула с ответом, смотрела ему в глаза то с вызовом то с насмешкой. Он тоже смотрел, не отрывая взгляда, как будто стоило лишь на мгновение отвлечься, и все, пропаду. — Разве нет? — переспросил Неджи, придвигаясь ближе, а я все пятилась назад, увязая в тени орешника, как бездонном в омуте. По пояс погрузилась я, он — по щиколотки. По грудь погрузилась я, он — по колени. И черная пелена упала на мои глаза, а его все еще ясные, как свет луны. — Смотри, еще одну заколку потеряешь. Я засмеялась. Вместо ответа, стала медленно снимать заколки с головы, не отрывая от него взгляда. И запела: — Вишни цветы в весеннем саду осыпают ручей, Бело кимоно на стане младом любимой моей, Бисера нить на рукаве не засохнет от слез. День ото дня на берегу ее кото поет: «Выступит он в царство весны — не станет ее. Ступит она в царство весны — не станет его.» Последняя заколка-кисть со звоном упала в мой карман. Я резко развернулась и понеслась вперед в какой-то безымянный переулок. И тонкой пеленой соскользнула тень с моего плеча, и глаза снова ослепило ярким светом фонарей. И громогласно пронесся по спящему кварталу мой бесстыдный смех. А Неджи, бедный уставший Неджи, переживший за тот вечер несколько погонь и погромов, помчался за мной и в тот раз. И бежал он с такой трогательной безропотностью, что бежать мне хотелось быстрее, смеяться громче, помучить подольше. И я бежала, словно какая-то сила, пробудившись внутри меня, наделив мое тело дыханьем ветра, велела мне бежать, и я не могла ее ослушаться. Не могла остановиться. Я чувствовала, как касался ветер моей кожи — соленый ночной ветер, окативший прохладой, которую мы все так ждали в разгаре августовской жары. Я чувствовала белый свет луны, которая уже успела взойти в павильон грез, а мы и не заметили, как сами оказались во сне. И мои глаза уже не различали свет — ряды раскачивающихся на ветру фонарей слились в одну бесконечную нить желтого и красного. И небо надо мной потемнело так стремительно, что мое сознание начинало сопротивляться — сопротивляться ускользающему дню, тому, что он может кончится так незаметно. Наверное, поэтому я тогда побежала вперед, туманная и наивная, словно заигралась со своими грезами; словно надеялась, что бежать с уходящим солнцем наперегонки — возможно, что выиграть в этой гонке — возможно. Но скоро шаги позади меня стихли, и меня окутала ночная тишина. Я стала замедляться, вышла на дорогу. Оглянулась назад, в черную пустоту. Никого. И я уже хотела засмеяться, что оказалась быстрее, что Неджи Хьюга сдался мне на милость, хотя, глупая, не понимала еще тогда что бежать сама с собой — бессмысленно. Я не знала совсем, где находилась: под моими ногами скрестились две дороги, по сторонам тянулась гряда приземистых домов с плоскими крышами, которые казались мне стенами лабиринта. Я взглянула на луну — и подумала о том как хорошо быть луной, которая видит одну только ночь. Которая смотрит с неба на паутину яркого света, очерчивающую линии города. Солнцу повезло меньше, солнцу доставалось одно уныние: мама говорила, что Токио с высоты похож на белое пустынное кладбище. Такая уж судьба — видеть реальность неприкрытой, без иллюзий, без снов. И я так жалела, что не умела писать стихи, так жалела, что не смогла бы рассказать об этом Неджи, чтобы написал он вместо меня. И так жалела, что мои руки не умели переводить бесплотные мысли в звуки струн. Уж я бы тогда запела, так запела… Я досадливо повернулась и почувствовала, что уткнулась кому-то в плечо. И раньше чем смогла что-то сообразить, Неджи поймал меня, захватив в кольце рук. На мое лицо упала мягкая пелена, и я оказалась закрыта длинными душистыми рукавами, словно в мягком коконе. Не стало улицы, не стало света, и луна, казалась, пропала с неба, словно ее тоже спрятали в полах рукавов. Выглядывая из-за покрова его одежды, отодвинув рукой край ткани со своей макушки, я смогла увидеть только его лицо. — Ты хотя бы знаешь, куда забежала? — спросил он тихо, будто боялся потревожить тишину. — Нет, — простодушно призналась я, покачав головой. — А если бы потерялась, что бы делала? — Кричала бы «Ау!». — Я решительно кивнула. — А если бы кто-то услышал? — Это было бы хорошо. — А если бы услышал кто-то плохой? — Это было бы плохо. Мы замолчали, застыв так близко друг к другу, как никогда раньше. И так странно: я совсем не смущалась, хотя и смущаюсь теперь, вспоминая. Смотрела на его лицо с такой блаженной пустотой в голове, как будто — можно. Можно просто стоять и смотреть, как на луну в небе. И он тоже смотрел: сначала осторожно, будто спрашивая, можно ли, а потом спокойнее, смелее. — Прости меня. Кажется, я совсем пьяная, — сказала я. — Ты не пьяная, — говорил он мягко, словно убаюкивал. И он провел закатанной в рукав ладонью по моему лбу, стряхивая выбившиеся пряди волос. — Возможно, перевозбудилась слегка, но — не пьяная. — Значит, я в своем уме? — Не в чужом ведь! — А ты — в своем? Он вдруг рассмеялся, и прижал мою голову к своей груди. — Смею надеяться. Тогда я потерялась — от того ли, что бежала стучало сердце и стало горячим мое лицо? Падала ли я оттого что мне нравилось падать, либо потому что знала: он поймает? И сошла с меня безудержная веселость вместе с позывами к дурачеству и безумным выходкам, оставив одну дрожь и смятение. — Зачем ты так делаешь? — спросила я растерянно. — Что же я делаю? — спросил он притворившись, что в самом деле не понимал, о чем я говорила. А сам улыбался, наблюдая за тем как на мое лицо то краснело то бледнело. И смутившись, совсем не зная как ему отвечать, я боролась с желанием спрятать лицо за рукавом, и почему-то — злилась. Ведь он знал, что я не понимала ничего, и что ляпнула бы что-нибудь не подумав, и стыдилась бы потом. — Ты слишком близко. Нас люди увидят. — Пусть смотрят. — А что тогда подумают? — Пусть думают как понравится. — И как мне это понимать? — А как бы ты хотела? — Что за манера отвечать вопросом на вопрос? А он пропустил все мимо ушей и склонился ко мне, будто пытался услышать, что я сказала: — Ну, говори же, что бы ты хотела? — Да провались ты! — выпалила я, то ли в гневе, то ли в смущении, а потом стало досадно за свои слова. Но он только посмеялся, покачав головой. — Тогда мы провалимся вместе, не забыла? — И он сильнее сцепил меня в объятия, а я словно бы вырывалась, словно бы была очень возмущена… — Пусти, — буркнула я обиженно. — Хорошо, — ответил он просто. — Отпущу если хочешь. Ты только дай знать: хочешь ли? Я замерла, так мучительно-сладко задрожала моя душа, так горячо вспыхнуло мое лицо, что не знала, куда себя девать. — Одно слово — и ты свободна, — напомнил Неджи, и наверное сильно посмеивался над моей нерешительностью. А потом ослабил объятия, слегка разомкнув руки: — Вот, смотри, можешь идти. И я растерянно оглянулась, поймав себя на мысли, что надеялась, он только шутил что отпустит. И тогда сердце забилось тихой грустью: почему бежишь тогда, дурочка? А разум шепотом: там где луна видит паутину света, солнце найдет одни руины. Не дано Тен-Тен быть луной. Нельзя. И когда я хотела повернуться и спрятать лицо, он удержал меня на месте. Коснулся моего подбородка едва, почти кончиками пальцев, заставил на себя посмотреть: — Вот и настоящее лицо грозного чертополоха. — А сам улыбался так, что я чувствовала себя совсем маленькой и глупой. — Сорняк? А, ну да, только ты мог так сказать, — дулась я. — Да, он накрепко приживается, и быстро разрастается. Захочешь содрать с корнями — он будет там же через год. Захочешь прикоснуться к цветку — больно зацепит колючками. — Неужели, зацепило? — бросила я с вызовом, стараясь казаться грозной и колючей. — Зацепило, — кивнул он. — Неужели, больно? — А как же? Целую ногу отдавило! Я громко прыснула, запрокинув голову назад. — Беда-беда, — покачала я головой, прогоняя смех. — И что собираешься делать? — Любоваться. И я пыталась вглядеться в его глаза, понять, какие мысли он прятал: игрался ли он со мной, как с котенком, серьезен ли он? Или просто поддался внезапному порыву под хмельное веселье? Туман проходит быстро — ближе к полудню он оседает, и утренняя влага окропит полы рукава лишь слегка, едва касаясь. А высыхать будут долго… Зачем же он так? — Неужели, тебе совсем не жалко меня? — говорила я шепотом, опуская взгляд. — Нет, — честно отвечал он, будто издевался. — И ты, пожалуйста, тоже не жалей меня. Он усмехнулся по-доброму и отпустил меня: — Полагаюсь на тебя. И я красноречиво возмутилась (и этим позабавила его еще сильнее) а потом демонстративно затопала быстрым шагом, почти бежала, пытаясь не думать о том горько-сладком удовольствии, от которого трепетало мое сердце. А он шел позади, немного вдалеке, вероятно, чтобы не смущать меня еще сильнее. Только порой окликал меня, показывая правильную дорогу. Мы снова вышли на пристань, на которой догорали последние фонари и гуляли последние люди, он посадил меня на электричку. Было давно за полночь, когда мы расстались. Домой я пришла еще позже и, упав на кровать, заснула не раздеваясь. На следующее утро, мать, почему-то тревожная и напуганная, отчитала меня за пропущенные звонки, за ссору с сыновьями какого-то по счету барона Учиха и отлупила по ступням мокрой хворостиной — за легкомыслие и потерянную заколку. Пятнадцать ударов длилась ее досада, таких хлестких и жгучих, что пару раз скривилась, и стала думать о боли а не о своей вине. А потом, после недолгого молчания, пока она, смягчившись, обрабатывала спиртом мои царапины, сказала: «Тебе вот больно, а мне еще больнее». Я это уже знала, не впервые я слышала эти слова. «Я запомню этот урок» — ответила я, и решила больше легкомысленной не быть. Быстро-быстро выветривался туман, тяжело оказалось просыпаться. Только когда я пришла на тренировку, вчерашний сон снова настиг меня. Из-за дверцы моего шкафа выскользнула записка: «Край платья оборвали цветы чертополоха. Губами прижимаюсь к рукаву». Все мысли смешивались. Я думала, что он издевается надо мной; думала, что же мне делать, если окажется, что я рада обмануться? И обманулась, напустив на голову туман. Плохо выучила я твой урок, мама. Четыре утра на часах, плакать не осталось сил. И я лежала без движения, в очередной раз встречая утренний свет, едва успев проводить закат. Отключился мой разум только когда гнев утих, а я уже смирилась с ломотой в костях. И когда провалилась в сон, птицы уже пели за окном. А потом, проснулась от страшного зуда несколько часов спустя. Не открывая глаз, я досадливо потянулась к ногам, коснулась пульсирующих от боли стоп. И почувствовала знакомое шипящее жжение свежих царапин.